Навсегда моя

Глава 13. Девушки

Севастьян

— Кажется, нами заинтересовались вон те девушки, — указываю друзьям головой на дальний столик, за которым сидят три двадцатилетние красотки.

Меня они не интересуют от слова совсем. Я лишь хочу отвлечь Марка и Германа от разговора о Новосельцеве. А то в своем мозговом штурме на тему «Что случилось с бывшим губернатором» они могут додуматься до того, до чего им не надо.

Друзья одновременно поворачивают голову в указанном мною направлении. Девушки, заметив, что на них смотрят, резко отворачиваются и делают вид, будто что-то бурно обсуждают.

— Ничего такие, — одобрительно кивает Марк. — Моя чур брюнетка.

— Вон там еще симпатичные сидят, — Герман указывает головой на другой столик позади меня.

Мне приходится обернуться. За ним сидят две молодые подруги: блондинка и шатенка. Не похоже, чтобы интересовались нами. Скорее, у них дружеская встреча, и они не намерены ни с кем знакомиться.

— Мы можем и тех, и других к себе пригласить, — говорит Марк.

— Нас трое, а их пятеро. Жаль не шестеро, — разочарованно цокает Герман. — Чтоб по две на каждого.

Марк смеется, я тоже. Хотя ни одна из пяти девушек мне не нужна.

Я думаю об Элле, и в груди сразу разливается горечь. Думаю, как хочу снова поцеловать ее, обнять, вдохнуть запах волос. Думаю, как хочу почувствовать ее желание.

Как хочу почувствовать ее любовь.

И подарить ей свою.

Но нас разделяет пропасть размером с галактику. Нет более чужих людей друг другу, чем я и Элла. А еще она встречается с другим, и осознание этого придавливает меня бетонной плитой. Боль такая, будто все кости разом ломаются.

Я настолько погружаюсь в мысли об Элле, что не замечаю, как все пять девушек оказываются за нашим столиком. Прихожу в себя, только когда они начинают называть имена:

— Кристина.

— Эвелина.

— Лида.

— Ася.

— Юля.

Я не запомнил кто есть кто. Рядом со мной сидит рыжеволосая красотка. Она улыбается мне и заигрывает.

— Как тебя зовут, напомни? — спрашиваю.

Чуть обиженно поджимает губы.

— Я же сказала, Юля.

— Ага. А я Севастьян.

— Твои друзья представили тебя. Я запомнила.

— На кого учишься? — спрашиваю, чтобы спросить хоть что-то. На самом деле я не знаю, учится ли она. Просто им всем на вид не больше двадцати. Наверняка студентки.

— На юриста. А ты чем занимаешься?

— Я чиновник.

Ее глаза загораются неподдельным интересом.

— Здорово! Возьмёшь меня к себе на стажировку? — лукаво склоняет голову на бок.

— Оставь свой номер. Моя секретарша позвонит тебе, когда у нас появится вакансия.

Юля радостно пишет свой телефон на салфетке. Я убираю ее во внутренний карман пиджака. Конечно, я не собираюсь передавать салфетку с номером своему секретарю. Я эту салфетку выброшу сразу, как только выйду из заведения. Просто есть определенные правила общения с такими девушками, как Юля. Она хочет подцепить меня. Желательно надолго. Чтобы я дарил ей дорогие подарки, возил на дорогие курорты, а потом преподнес колечко от «Тиффани» или «Картье». Любая содержанка хочет в итоге стать женой и полностью владеть деньгами мужчины.

Я еще раз внимательно оглядываю девушек за нашим столиком. Красивые, как с обложки журнала. У меня хорошо наметан глаз на содержанок. Юля, которая ко мне клинья подбивает, однозначно мечтает о шикарной жизни за счет мужика. Но не все девушки за нашим столом такие, как Юля. Блондинка, разговаривающая с Германом, заикается и трясется как осиновый лист. Не похожа на охотницу за богатым мужиком.

А брюнетка, на которую с самого начала положил глаз Марк, больше походит на богатенькую папину дочку. И на Марка она смотрит, как… на товар, что ли. Не как на спонсора. И обручальное кольцо на пальце Марка нисколько брюнетку не смущает. Как классическая дочка богатого папы, она привыкла получать все, что хочет. Даже чужую игрушку. То есть, чужого мужа. Впрочем, брак Марка с Анжелой давно изжил себя, и детей у них нет. Но брюнетке ведь об этом неизвестно.

Мне становится скучно. Я бы с удовольствием еще пообщался с друзьями, но это уже невозможно. Герман увлекся блондинкой, а Марк брюнеткой. Мне же приходится развлекать трех остальных девушек, и это утомительно. Тем более я не собираюсь уезжать ни с одной из них.

Посреди оживленного разговора и девичьего смеха я поднимаюсь на ноги.

— Мне пора. Приятно было с вами познакомиться, прекрасные девушки!

На меня уставились семь пар глаз.

— Сев, да ты чего? — удивляется Герман.

— Дела… — отвечаю абстрактно.

Жму друзьям руки, улыбаюсь девушкам и побыстрее ухожу из бара. Мой служебный автомобиль с водителем ждет у входа. По дороге к машине достаю из кармана салфетку с номером Юли и выбрасываю в урну.

— Домой, — говорю водителю.

После тяжелейшей первой недели в министерстве голова гудит. Я, видимо, засыпаю по дороге. Резко открываю глаза, когда машина тормозит у подъезда.

— Спасибо, до понедельника, — прощаюсь с водителем и выхожу.

Пару секунд смотрю на дом Эллы и только после этого захожу в свой подъезд. В квартире меня встречают звенящая тишина и одиночество. Как обычно. После развода с Эллой тишина и одиночество стали моей постоянной компанией дома. Я иду в душ и долго стою под водой, смывая с себя усталость. Потом включаю фоном телевизор, читаю что-то в телефоне, но в конце концов не выдерживаю и выхожу на балкон.

Уже поздно. Темно и холодно. В окнах Эллиной квартиры горит свет. Я смотрю и улыбаюсь.

Глава 14. Воскресенье

Элла

Я не обсуждала с Севастьяном, в какое время в воскресенье он может приехать на встречу с Оскаром. Поэтому его появление в девять утра застает меня врасплох. Мы только встали, еще в пижамах. Вернее, это Оскар в пижаме, а я открываю Терлецкому дверь, наспех завязывая на талии шелковый халат. Под ним такая же шелковая ночная сорочка. Слишком короткая, чтобы находиться в ней перед бывшим мужем.

— Привет. — Севастьян переступает порог с большим пакетом из «Детского мира».

— А почему так рано? — недовольно бурчу. — Мы только встали.

Разуваясь, Севастьян окидывает меня взглядом. Мне становится не по себе и хочется прикрыться, поэтому скрещиваю руки на груди. Вместо того, чтобы отвернуться, бывший муж продолжает разглядывать меня, особенно мои обнаженные ноги. По коже пробегают ледяные мурашки. Я уже хочу возмутиться, но ситуацию спасает Оскар. Он выбегает из кухни и тормозит в прихожей:

— Дядя Сева! — восклицает.

— Привет! — Севастьян подхватывает сына на руки. — Как твои дела? Будем играть вместе?

— Даааа!

— А я тебе кое-что принес, — демонстрирует пакет с игрушками.

Глаза ребенка загораются восторгом.

— Подарки! Подарки! Я люблю подарки.

Сын слезает с рук Севы и заглядывает в пакет, приговаривая:

— Подарки, подарки.

Я оставляю их вдвоем и ухожу в ванную. Я так понимаю, Севастьян собирается провести сегодня с Оскаром весь день. Мне придется находиться с ними, потому что так надолго Оскар с чужим человеком не останется. Да я и сама не оставлю Севастьяна наедине с сыном на целый день. Я Терлецкому не доверяю. Ему еще предстоит доказать мне, что он готов к исполнению отцовских обязанностей.

Однако долго находиться рядом с Севастьяном оказывается непросто. Я, конечно, больше не люблю его, и все же почему-то тяжело сидеть на детском коврике рядом с ним, разговаривать и улыбаться. Рука Севастьяна то и дело невзначай касается моей, а когда мы вдвоем склоняемся над коробкой с кинетическим песком, нос улавливает запах бывшего мужа. Он такой же, как четыре года назад, когда я любила Севастьяна.

А еще мне кажется, что Севастьян как-то по-особенному на меня смотрит. Это, конечно же, не так. На самом деле Терлецкий смотрит на меня обычно, как на предмет мебели. Я для Севастьяна ничем не отличаюсь, например, от шкафа. Я, как и шкаф, выполняю для Терлецкого определенную функцию. Он на всех людей смотрит, как на исполнителей какой-то функции. Пока Севастьяну эта функция нужна, он будет поддерживать связь с человеком. Как только функция больше не понадобится, вычеркнет из своей жизни.

Поэтому меня ужасно бесит, что подсознательно мне кажется, будто Севастьян смотрит на меня как-то иначе, а не как на исполнителя определённый функции. Я понимаю: это мой мозг выдает желаемое за действительное. И я не понимаю, почему мой мозг внезапно желает, чтобы Севастьян как-то по-особенному на меня смотрел.

Мне это надоедает, и я ухожу из комнаты Оскара в свою спальню. Там сажусь на кровать и перевожу дыхание. Так теперь будет каждый раз?

Тяжело…

Я задумчиво кручу в руках мобильный телефон. Мне нужно отвлечься от мыслей о Севастьяне. Звонок Илье помог бы, но у него съемки в самом разгаре. Он даже не услышит, что я звоню.

Падаю спиной на кровать и, закусив губу, смотрю на люстру в потолке.

А мне ведь еще предстоит сообщить Илье о том, что бывший муж стал неотъемлемой частью моей жизни. Севастьян собирается видеться с Оскаром, как минимум, один раз в неделю. Пока мне играет на руку плотный график работы Терлецкого. На новой должности в министерстве у него большая нагрузка. Но как только Севастьян освоится и войдет в зону комфорта, времени на встречи с сыном у него станет больше. А значит, и я буду чаще видеть Севу.

И как мне рассказать об этом Илье? Он же придет в ужас и будет категорически против.

Боюсь, появление Севастьяна оставит отпечаток на наших с Ильей отношениях. Плохой отпечаток. Терлецкий снова портит мне жизнь…

— Мама! — дверь в спальню с шумом распахивается. — Я хочу кефирчик.

Если Оскар просит кефирчик, значит, он хочет спать. На часах половина второго. Ну да, уже пора.

— Пойдем кушать и пить кефирчик, — кряхтя, встаю с кровати.

— Не хочу кушать! Хочу кефирчик!

— Нет, сначала надо пообедать, — строго говорю. — И только потом будет кефир.

Если Оскару дать волю, то он будет питаться исключительно кефиром, яблоками и хлебцами. Он никогда не хочет ничего другого.

Мы обедаем втроем, как счастливая дружная семья. Из картины выбивается только то, что Оскар называет Севастьяна дядей Севой, а не папой. Я все же чувствую на душе гнёт. Это и чувство вины перед Ильей, и ожидание неминуемого скандала с ним, и тяжесть от долгого близкого присутствия Севастьяна.

После обеда я увожу Оскара в детскую, и там, выпив кефир, он засыпает. Долго лежу рядом со спящим сыном, не торопясь выходить к Севе. Но все же приходится это сделать. Не хочу, чтобы бывший муж думал, будто я специально избегаю его.

— После сна надо пойти погулять, — говорю, выйдя к нему на кухню.

— Когда мы скажем Оскару о том, что я его папа?

Я дергаюсь, как от удара током.

— Попозже, — отвечаю расплывчато.

— А зачем тянуть? Давай сегодня скажем, когда проснется.

О Господи…

Глава 15. Сильнее, чем тебя

— Нет, — категорично заявляю.

— Почему?

— Потому что я тебе еще не доверяю. Я скажу Оскару, когда буду уверена, что ты не исчезнешь с радаров на следующие четыре года.

— Элла, — Севастьян поднимается со стула и делает несколько шагов ко мне. — Я больше не брошу Оскара, не исчезну и не пропаду.

Я отступаю назад и упираюсь бедрами в кухонную столешницу. Сева делает еще один последний шаг и оказывается вплотную ко мне. Слишком близко.

— Жаль. Я бы хотела, чтобы ты исчез и больше никогда не появлялся. Знаешь, я жалею, что сказала тебе тогда о беременности.

Севу совсем не обидели мои слова. Склонив голову чуть набок, он грустно улыбается уголками губ.

— Ты правда думаешь, что я бы не узнал?

— А как бы ты узнал? Ну только если бы следил за мной.

Я осекаюсь. После внезапного появления Севастьяна на моем пороге я что-то такое подозревала, но…

Неужели это правда!?

— Ты следил за мной!? — возмущенно восклицаю. — Все четыре года следил за каждым моим шагом!?

— Ну, не за каждым твоим шагом. Но да, следил. Вернее будет сказать: наблюдал со стороны.

Меня распирает от возмущения. От ребенка отказался, даже алименты не платил, а зачем-то «наблюдал со стороны» за нашей с Оскаром жизнью. Знал, что я родила мальчика, знал, как я его назвала, знал, где мы живем.

— Зачем?

Севастьян отходит к окну, и я наконец-то делаю вдох полной грудью. Когда он слишком близко, я не могу нормально дышать.

— Я должен был знать, что с вами все в порядке.

— Зачем тебе это знать?

— Странные вопросы, Элла. Может быть, за тем, что Оскар мой сын?

— Тогда почему ты от него отказался?

— Потому что тогда были такие обстоятельства.

— А сейчас они другие? — иронично выгибаю бровь.

— Да, — по виду Севастьяна понимаю: он начинает злиться.

— И что же изменилось?

— Много что.

Севастьян не расскажет ничего. Я так и не поняла, почему он такой скрытный. Не доверяет мне? Или считает, что я не пойму? Или думает, что его супер-важные обстоятельства — не моего ума дело?

Так было всегда. Сколько раз я ни спрашивала у Севастьяна, почему он решил пойти на выборы губернатора, а так и не получила внятного ответа. Он просто не хотел говорить мне причину. Сейчас то же самое. Он не объяснит, почему отказался от Оскара, не участвовал в его жизни и что вдруг изменилось сейчас. Можно больше не спрашивать. Это бесполезно.

Севастьяна нужно или принять таким, какой он есть, или не принимать вообще. Пять лет назад я приняла его и полюбила со всеми тайнами и секретами, сложным властным характером и деспотичной натурой. А теперь это только сильнее отталкивает меня от него. Терлецкий никогда не будут советоваться со своей женщиной, спрашивать ее мнения. Он просто принимает решения и ставит перед фактом. Он никогда не объясняется и уж тем более никогда не отчитывается.

«Раз я так сделал, значит, так надо было. И точка» — вот его ответ на все вопросы.

Диктатор.

— Знаешь, а я уже и забыла, какой ты, — произношу с упреком.

— Какой?

— Деспотичный. И жесткий. И неспособный чувствовать. Я таких мужчин, как ты, больше не встречала.

Севастьян молчит. Кажется, ему нечего ответить на мои обвинения. Потому что понимает: я права. Мне горько от того, что я любила такого человека. И еще горше от того, что он почему-то продолжает волновать меня. После стольких лет, после столькой боли Севастьян стоит на моей кухне и, как прежде, вызывает во мне бурю чувств. Да, только отрицательных. Но чувств ведь.

Иногда я представляла, как мы снова встретимся. Глубокими темными ночами, когда мне не спалось, я вспоминала Севастьяна и представляла нашу встречу. Стыдно признаваться в этом даже себе. И каждый раз я рисовала в голове, как буду гордой и безразличной. Как буду смотреть на него свысока.

А что на самом деле?

Вот он передо мной. А я такая жалкая. Высказываю обиды, потому что они до сих пор гложут. Хочу накинуться на Севастьяна с кулаками, бить и кричать, обвинять, вылить всю скопившуюся боль. И расплакаться.

Я хочу расплакаться, как маленькая девочка. И только мой актерский талант помогает мне держать лицо.

— С тобой я чувствовал. Ты научила меня снова чувствовать. С тобой я снова начал жить. — Тихие слова Севастьяна пробираются под кожу. У меня дрожат пальцы, и я прячу руки за спину. — Но я не смог тебя защитить. Я опоздал. Я так виноват перед тобой, Элла, — произносит с раскаянием.

«Я опоздал».

Он говорит про изнасилование. Быстро отворачиваюсь от Севастьяна, чтобы он не видел, как мне на самом деле плохо. Так, Элла, соберись. Тебе нужно сыграть убедительно.

— Это больше не беспокоит меня. У меня все хорошо, — поспешно заверяю. — Я переступила через это и живу дальше. У меня прекрасный молодой человек, с которым я счастлива. Мы давно вместе, он ладит с Оскаром. В общем, у меня все хорошо. Не надо меня жалеть.

— Ты любишь его?

Вопрос застает меня врасплох. Так прямо даже я сама себя не спрашивала.

Но, конечно, у меня есть чувства к Илье! Разве я встречалась бы с ним полтора года, разве подпустила бы к своему сыну и к своему телу, если бы не испытывала искренних чувств?

— Да, люблю. Сильнее, чем любила тебя.

Из Севастьяна никудышный актер. Он никогда не умел скрывать своих истинных чувств. Вот и сейчас я читаю в его глазах горькое разочарование.

Глава 16. Скандал

Прежде, чем наступает выходной у Ильи, Севастьян проводит с нами еще одно воскресенье. Он задаривает Оскара подарками и не устает играть с ним в игры. Это имеет эффект. Сын очень располагается к родному отцу и потом еще долго спрашивает меня, когда к нам снова приедет дядя Сева. Удивительно, но Оскар даже перестал вспоминать Илью.

Поэтому когда в субботу к нам приезжает мой молодой человек, я очень боюсь, что Оскар начнет болтать про Севастьяна. Я бы не хотела, чтобы Илья узнал об этом таким образом. Но, к счастью, Оскар не произносит ничего лишнего. Видеть Илье он тоже рад. Мы проводим чудесные полдня в детском кафе с аниматорами и батутами, а по дороге домой Оскар засыпает. Я аккуратно заношу его в квартиру и укладываю в кроватку.

Вот теперь пора поговорить с Ильей.

Он в гостиной на диване ждет меня. Когда захожу в комнату, Илья притягивает меня к себе и усаживает на колени. Сразу пылко целует. Я чувствую, как сильно Илья соскучился по мне, и испытываю чувство вины. Потому что за минувшие три недели Севастьян настолько занял мои мысли, что мне некогда было скучать по Илье. Даже больше: я настолько боюсь предстоящего разговора с Ильей, что не хотела с ним сегодня встречаться. Чуть было не придумала причину для этого.

— Я каждый день о тебе думаю, — Илья зарывается носом мне в шею. Глубоко вдыхает и медленно выдыхает. — Переезжайте уже ко мне, а? — поднимает на меня лицо. — Почему ты не хочешь?

Ситуация повернула совсем не в то русло, в которое мне надо. Начав с личного, поговорить о Севастьяне будет еще сложнее.

— Я не не хочу. Просто переезд к тебе станет очень стрессовым событием для Оскара. Здесь его комната, его игрушки.

— В моей квартире мы тоже сделаем Оскару комнату. Не вижу проблемы.

Я сползаю с колен Ильи на диван. Нет, все-таки надо было сказать ему про Севастьяна сразу. Может, по телефону после тяжелого съемочного дня Илья отреагировал бы не так остро, как отреагирует сейчас — после того, как мы начали разговор с нас.

— Есть один нюанс.

— Какой? — настораживается.

Ну, была не была.

— Мой бывший муж.

Лицо Ильи вмиг приобретает строгое и жесткое выражение.

— А что он? Снова приезжал?

— Да.

— И что хотел? — в голосе Ильи слышится плохо скрываемая злость.

— Я много думала и решила позволить ему общаться с Оскаром.

Сейчас будет взрыв…

— Что!? — Илья подскакивает на ноги. — Элла, ты в своем уме!? Зачем!? Он бросил тебя беременной! Он даже алименты не платил! Тебе повезло, что тебя заметили в театральном и пригласили сниматься. А если бы нет? Да тебе бы элементарно не на что бы было растить ребенка.

— Да, ты прав, — отвечаю тихо и спокойно. Мне нельзя тоже переходить на эмоции, потому что тогда точно будет скандал. Мне надо действовать на понижение градуса. — Но это все мои личные обиды на бывшего мужа. Мои, понимаешь? Но Оскар ведь тут ни при чем.

— Как ни при чем? Он бросил Оскара! Бросил своего ребенка!

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Илья вспылил и не собирается успокаиваться.

— Оскар этого не понимает. Он просто хочет папу. И я буду последней сволочью, если лишу ребенка отца из-за своих личных обид на него. Послушай, я тоже не в восторге от того, что Севастьян появился на моем пороге. Но он отец Оскара.

— Отец, который сначала отказался от своего ребенка, а потом внезапно передумал, — ухмыляется. — Ну просто отец года! Премию ему!

Илья отступает на пару шагов и отворачивается от меня. Скрестив на груди руки, смотрит в окно. По тяжело вздымающимся плечам понимаю: Илья сильно зол.

Я очень расстроена. Мы не виделись три недели, а теперь весь день испорчен скандалом. У Севастьяна определенно талант: портить мне жизнь.

Ненавижу его.

— Вы планировали ребенка? — вдруг спрашивает Илья и поворачивается ко мне.

— Что?

— Оскар был запланированным ребенком? Или ты залетела?

От столь неожиданного вопроса я впадаю в ступор. Даже не знаю, что сказать. Первый порыв — ответить вопросом на вопрос: «А почему ты спрашиваешь?».

Когда мое удивление чуть сходит, я понимаю: ответить-то мне нечего. Потому что я сама не знаю ответа. И не раз задавала этот вопрос себе.

Севастьян дважды занялся со мной сексом без защиты. Он сделал это намеренно. Почему — загадка.

— Нет, мы не планировали ребенка. А что?

— Просто интересно. Но все равно это не оправдывает твоего бывшего мужа.

— А я и не пытаюсь оправдать Севастьяна.

— Значит, теперь ты будешь регулярно видеться с ним и общаться?

Разговор переходит в еще более нежелательное русло. Илья ревнив. Странное качество для актера. Особенно если состоишь в отношениях не с обычной девушкой, а тоже с актрисой.

— Только по вопросам Оскара.

— Он уже проводил с вами время?

Вздохнув, встаю с дивана и подхожу к Илье. Беру его лицо в ладони.

— Пожалуйста, — прошу слезно. Нет, не прошу. Умоляю. — Мне очень тяжело из-за того, что он вернулся. Я не хотела этого. Я его не звала. Но он вернулся и предъявил требования. А я всего лишь стараюсь поступать так, как лучше для моего сына.

Мои слова ни капли не смягчают Илью. Он недовольно свел брови на переносице, сжал губы в нитку. Я встаю на носочки и целую его, но не помогает.

— А теперь я не просто предлагаю тебе переехать с Оскаром ко мне. Я настаиваю на этом, Элла.

Глава 17. Ревность

Севастьян

Сегодня он ночует у Эллы. Илья этот.

Я видел его со своего балкона. Уже поздно, за двенадцать ночи перевалило. Сначала их с Эллой силуэты маячили на кухне. А потом свет на кухне погас, но загорелся в спальне. Элла зашторила окна, и теперь я могу только догадываться, чем они занимаются.

Я стою, как дурак, на своем балконе ледяной октябрьской ночью, но даже не чувствую холода. Потому что кровь в венах кипит, как в адовом котле. Меня накрывает ревностью и болью. Скулить хочется, как подстреленной собаке. Дышать не могу от разрывающей меня бури.

Может, рвануть сейчас к Элле и свернуть этому Илье шею?

Начинается дождь. Бьет меня по лицу и телу большими холодными каплями, больше похожими на мелкий град. И только когда промокаю насквозь, отрываю взгляд от окон Эллы, в которых горит приглушенный интимный свет, и ухожу с проклятого балкона.

Я знаю, как Элла может любить. Я познал ее любовь всю, прочувствовал каждой клеткой своего тела. И не могу поверить, что точно так же она любит его. Илью этого.

«Да, люблю. Сильнее, чем любила тебя».

Даже сильнее чем меня.

Разве возможно сильнее?

Элла отдавалась мне без остатка. Вручила мне свою душу и свое сердце. Была настоящей женой, а не фиктивной. Она горела в моих руках. И я горел вместе с ней.

Но обстоятельства оказались сильнее. Рядом со мной Элла была под угрозой. Единственным способом защитить ее было развестись и полностью оборвать связь. Заставить Новосельцева поверить, что это был фиктивный брак. Беременность Эллы все осложнила. Угроза над ней возросла. Будучи беременной, Элла была еще более уязвима. Я предлагал ей аборт, хотя на самом деле, конечно, не хотел этого. И рад, что Элла меня не послушала и родила Оскара. Несмотря на то, что беременной находилась в огромном риске. Счастье, что Новосельцев не прознал про положение Эллы. Иначе ему бы доставило отдельное удовольствие не просто убить мою жену, а убить мою БЕРЕМЕННУЮ жену.

Я должен был дистанцироваться от Эллы. Я не мог быть рядом с ней и ребенком до тех пор, пока Новосельцев спокойно ходил по земле. Я должен был сначала разобраться с ним. Конечно, я понимал, что, во-первых, вряд ли Элла когда-нибудь меня простит, а во-вторых, с высокой вероятностью у нее появятся новые отношения. Возможно, выйдет замуж. Мне было больно, но такова была цена ее благополучия. И благополучия моего сына.