Вопросы к двенадцати книгам Метафизики. Книга первая
- -
- 100%
- +
И чтобы сократить рассуждение: счастье состоит в том действии, которое происходит от превосходнейшей силы и направлено на благороднейший объект. Ибо счастье есть благо, а благо — в действии; и оно превосходнее в превосходнейшем действии, как простое относится к простому. Но мудрость есть превосходнейшее действие и созерцание, касающееся абстрактных начал, и прежде всего Бога, Который есть наилучшее из всего, что в природе (из пролога этой книги). И от Него зависит небо и природа (XII книга). И от Него проистекает бытие для всего: для одного яснее, для другого темнее (из пролога в нашем переводе). Следовательно, и так далее.
Здесь следует отметить два сомнения. Первое: человеческое счастье состоит в познании абстрактных начал и прежде всего Бога, которое достигается через приобретение деятельного интеллекта возможностным; следовательно, оно не состоит в действии мудрости. Первое очевидно через Комментатора («О душе» III, в конце большого отступления), где он говорит, что это наилучшее расположение человека: а именно познание абстрактных начал через приобретённый интеллект. Всё ясно, ибо это познание не течёт физическим течением, то есть течением природы, как говорит там Комментатор: возможностный интеллект, соединённый с деятельным как с формой, станет приобретённым и познает деятельный интеллект; и это познание не есть какое-либо возможностное познание. Но мудрость есть философия и её часть («Этика» VI). Следовательно, человеческое счастье не состоит в действии мудрости.
Второе сомнение: одно и то же не существует в самом себе через себя и через себя («Физика» IV). Но счастье есть действие мудрости, и действие мудрости есть счастье; следовательно, и так далее.
К решению первого довода заметим, как говорит Комментатор («О душе» III, во втором большом отступлении): в начале деятельный интеллект не соединяется с возможностным интеллектом как форма, но лишь как движущее и производящее в нём умопостигаемые виды. И в конце, после того как он достаточно абстрагировал все виды низших вещей, тогда он соединяется с возможностным интеллектом как материальная форма, и будет приобретённый интеллект, и он познает деятельный интеллект; и через это приобретение интеллект приходит к познанию первого, а именно Бога и абстрактных начал, и это — высшее состояние. Поэтому, когда такое познание приобретено, оно не течёт течением философии и природы, хотя и вспомоществуется ею.
Через это следует ответить на сомнения. На первое: человеческое счастье состоит в том действии — это можно понимать двояко: одним образом — расположением (dispositive), другим — завершённо и формально. Ведь человеческое счастье не состоит в действии через приобретение деятельного интеллекта иначе как расположением; но это состояние достаточно близко к счастью. Однако человеческое счастье состоит в действии мудрости, которое достигается через XII книгу «Метафизики» завершённо. И когда говорится, что человеческое счастье достигается через приобретение деятельного интеллекта, следует сказать, что это верно в смысле расположения, но не завершённо; ибо эта способность отлична от способности мудрости, в которой формально и завершённо состоит счастье. Поэтому завершённо оно состоит в действии мудрости, в котором мы созерцаем Бога, как через способность XII книги «Метафизики», насколько это возможно через доказательства; и эта способность отлична от той способности. Следовательно, все [доводы] не состоятельны.
На другое: «Ничто [не есть] то же [и не то же]» и так далее — допускается: через себя и через себя. Но нечто может быть в себе по основанию частей, как явствует из «Физики» IV. Тогда возникает сомнение: поскольку Бог всецело прост, как Он есть в Себе? На это говорится, что простое не есть в себе положительно, но вполне отрицательно. Отсюда стих: «Скажи тогда, где был Бог». — На другое возражение: «То, что состоит в мудрости, не необходимо» и так далее. Одним образом решается так, допуская большую посылку. Ты говоришь, что счастье делится, ибо счастье двояко, как из I и X книг «Этики» и VII «Политики»: одно — счастье политическое, необходимое для человеческого общения, без которого люди не могут жить хорошо и гражданственно; другое — счастье созерцательное, состоящее в созерцании абстрактных начал, и оно не необходимо для человеческого общения. О нём и говорит Комментатор («Метафизика» II): оно только для себя самого. И оно состоит в действии мудрости, а не в первом [счастье].
Иначе решается отрицанием большей посылки. И к доказательству, согласно Комментатору, следует сказать, что верно: не всякая мудрость необходима для человеческого общения; но мудрость, состоящая в созерцании и познании Бога и других абстрактных, начал, необходима для общения и доброго сожительства, ибо без познания Бога люди формально не могут хорошо действовать, хотя материально и могут. Поэтому для того, чтобы законодатель сделал своих граждан добрыми, необходимо, чтобы он сам имел познание Бога через себя, как через присущую ему способность мудрости, или через иного мудреца, который сказал бы ему и показал бы ему Бога, чтобы он мог наставлять других. Отсюда и политическое счастье упорядочено к созерцательному счастью, как к тому, что есть цель, и так — к нему.
Вопрос II. Предшествует ли метафизика другим наукам?
По поводу этого [текста] далее спрашивается: предшествует ли метафизика другим наукам? И сначала доказывается, что да.
Та наука предшествует другим, которая трактует о предшествующих вещах; но метафизика трактует о предшествующих вещах; следовательно, она предшествует. Большая посылка очевидна, ибо порядок наук берётся из порядка познаваемых вещей («Вторая аналитика» I; «О душе» I). Меньшая очевидна, ибо она — о первых причинах и об абстрактных началах (из пролога этой книги и I книги).
Далее, та наука, которая трактует о наиболее лёгких [вещах], предшествует всем наукам. Это верно из I книги «Метафизики», ибо начало учения есть то, из чего кто-либо легче усваивает; но метафизика трактует о наиболее лёгких вещах, ибо она — о первом сложном начале, которое есть начало всех достоинств: «Не может одно и то же быть и не быть» («Метафизика» IV). Но это наиболее легко для познания, настолько, что никто учащийся не должен его не знать; ибо необходимо, чтобы каждый учащий знал его («Метафизика» IV).
Далее, та наука предшествует другим, которая трактует о наиболее благородных и наиболее ценных [вещах]; и это верно из I книги «Физики», ибо предшествующее есть более известное. И так — не так, что эта наука не предшествует, и так не так, что она трактует о предшествующем; но метафизика такова, ибо она — о сущем едином, акте, потенции и так далее.
Далее доказывается, что она не есть наука, предшествующая другим, и так никакая наука не предшествует метафизике, и наоборот. И предполагается, что «прежде» и «после» суть [различия] порядка («Метафизика» V). Но предполагается, что порядок есть по природе прежде и после; но науки не суть прежде, ибо они в интеллекте, который есть сила не природная («О душе» I).
Против этого — авторитет всех учителей. И доказывается так: та [наука] предшествует, которая преподаётся ранее; но метафизика не преподаётся ранее, но все другие — ранее, как явствует; поэтому и так далее.
Заметим одно различение. Когда говорится, что одна [наука] называется предшествующей другой, это можно понимать двояко, чтобы было яснее. Одним образом — по порядку достоинства и благородства. Другим образом — по порядку учения; и этот порядок сводится к порядку возникновения, ибо учение есть некое возникновение, хотя и не однозначно, ибо в чём-либо ином возникает знание без учения, через изобретение.
Тогда следует сказать на вопрос два вывода. Первый: метафизика предшествует другим наукам по порядку достоинства. И этот вывод доказывается так: та [наука] предшествует другим по достоинству, в действии которой состоит человеческое счастье; и это очевидно, ибо поскольку счастье есть прекраснейшее, наилучшее и приятнейшее («Этика» I), следовательно, в действии которой состоит человеческое счастье, то оно предшествует по порядку достоинства. Но в действии метафизики состоит человеческое счастье, как явствует из сказанного; поэтому и так далее.
Далее, та [наука] предшествует другим по порядку достоинства, которая трактует о превосходнейших и почтеннейших умопостигаемых [вещах]; и это верно, ибо всякое более известное — из числа благороднейших; и та, которая трактует о более истинных и более почтенных [вещах], более — из числа почтенных благ и первых, как явствует из пролога. Ибо метафизика — о превосходнейших и благороднейших умопостигаемых [вещах], а именно об абстрактных началах и преимущественно о Боге, Который есть всецело наилучшее из всего, что в природе (из пролога этой книги). Это также явствует из авторитета Аристотеля в прологе этой книги, где он говорит, что необходимо и о истине рассматривать, не только сообразно тому, как она является, но и о причине истины. И добавляет: не должно скрывать, какова природа философии; и поскольку она есть почтеннейшая и достойнейшая, поэтому её и ищут люди.
Далее, та [наука] предшествует другим по достоинству, которая трактует о первых началах, первых причинах, первом сущем и первом начале. Это очевидно, ибо об этом определяет метафизика, как сказано в прологе этой книги. Но этот вывод весьма известен и не нуждается в доказательстве.
Второй вывод: метафизика не предшествует другим по порядку учения. Доказывается: та наука не предшествует другим по порядку учения, которая предполагает выводы, доказанные в других науках; и это очевидно, ибо поскольку учение есть учение, оно — о более известном, как явствует из «Второй аналитики» I. И метафизика предполагает выводы, доказанные в других науках, ибо она предполагает все сущие, и свойства сущего, и начала сущего, которые рассматриваются в других науках. Это разъясняется: метафизика доказывает начала других наук, каковы достоинства и положения, и предполагает [знание] о сущем как сущем и о его свойствах; и это явствует из пролога этой книги, где она определяет о сущем и о свойстве сущего.
Далее доказывается иным доводом: та наука не предшествует другим по порядку учения, знание которой не приобретается в детстве; но метафизика такова, ибо дети не изучают её, так как она им не очевидна. Следовательно, и так далее.
Далее, та наука не предшествует другим по порядку учения, которая не необходима для человеческого общения; но метафизика такова, как сказано в предыдущем вопросе. Следовательно, и так далее.
Далее, та наука не предшествует другим по порядку учения, предмет которой наиболее абстрактен от материи; но метафизика такова. Следовательно, и так далее.
Но здесь возникают три сомнения. Первое — относительно первого довода, где говорилось, что человеческое счастье состоит в действии мудрости. Против: человеческое счастье должно быть общим для всех людей, как явствует из «Этики» I, где сказано, что счастье есть общнейшее благо, даже изменчивое. Но действие мудрости не общо всем, ибо это действие состоит в интеллекте первых начал, и он не всегда всем нам общ, так как мы не всегда созерцаем первые начала.
Второе сомнение — относительно второго вывода: из логики явствует, что метафизика предшествует по порядку достоинства; но логика предшествует по порядку учения. Против: первое — о предшествующих [вещах], ибо из предшествующих — знание; но логика — о предшествующих [вещах], ибо она — о сущий разум, которые предшествуют многим реальным сущим, как явствует из «Метафизики» IV. Следовательно, логика предшествует.
Третье сомнение — относительно второго вывода. Говорится, что метафизика не предшествует другим по порядку учения. Против: «прежде» и «после» не говорится иначе как по отношению к некоему пределу («Метафизика» V, глава «О прежде»), ибо «прежде» есть то, что [есть] «после», и говорится не иначе как через начало и предел. Но в науках нет начала, ибо одна наука не предшествует другой иначе как по порядку учения или по порядку достоинства. Следовательно, и так далее.
На первое сомнение отвечается: метафизика предшествует другим наукам по порядку достоинства, и однако логика предшествует по порядку учения, ибо логика — о сущих разума, которые предшествуют многим реальным сущим, как сказано.
На второе сомнение отвечается: верно, что «прежде» и «после» не говорится иначе как по отношению к некоему пределу; но этот предел может быть двояким, а именно начало и конец. Поэтому говорится, что нечто «прежде», потому что оно ближе к началу, или потому что оно ближе к концу. И этим образом логика предшествует другим наукам, ибо она ближе к началу, то есть потому что она — о сущий разум, которые суть первые на пути возникновения и учения. Но метафизика предшествует другим наукам, ибо она ближе к концу, то есть потому что она — о благороднейших реальных сущих, которые суть конец и совершенства других наук.
На третье сомнение отвечается: верно, что наука не предшествует другой иначе как по порядку учения или достоинства; но эти два могут относиться двояко: некая наука может быть предшествующей другой по порядку учения и последующей по порядку достоинства, как логика предшествует метафизике по порядку учения и следует за ней по достоинству. И некая наука может быть предшествующей другой по порядку достоинства и последующей по порядку учения, как метафизика предшествует логике по достоинству и следует за ней по порядку учения. И так ясно, что метафизика не просто предшествует другим наукам, но только по порядку достоинства. И об этом явствует из сказанного.
Вопрос III. Является ли сущее как сущее предметом метафизики?
По поводу этого [текста] далее спрашивается: является ли сущее как сущее тем предметом, о котором [трактует] метафизика? И сначала доказывается, что нет.
Никакое многозначное [слово] не может быть предметом науки. Это верно по Аристотелю («Метафизика» IV) и по Комментатору там же, который указывает причину: если бы сущее было многозначным, оно не подпадало бы под одно искусство. Но сущее многозначно, по Порфирию, который говорит: если кто называет десять категорий сущими, это будет многозначно.
Далее, одна наука — об одном роде предмета. Это очевидно из «Второй аналитики» I: наука есть [знание] одного рода предмета, рассматривающая его части и свойства. Но сущее не есть один род. Это явствует двояко.
Во-первых, сущее не есть род, ибо род не сказывается о различии через себя, как обычно говорится; но сущее сказывается о чём угодно через себя, ибо что бы то ни было, поскольку оно есть это, есть сущее через себя. Следовательно, сущее не есть один род, по [доводу] от части в втором модусе. Меньшая посылка доказывается так: «разрушимое» и «неразрушимое» не суть один род («Метафизика» X). Но сущее сказывается о разрушимом и неразрушимом, как о небе и о низших [вещах]. Следовательно, оно не есть род.
Во-вторых, если сущее как сущее было бы предметом метафизики, тогда всякое сущее было бы предметом в метафизике; но это ложно, ибо камень или конь не есть предмет метафизики. Антецедент очевиден: то, что присуще чему-либо, поскольку оно есть оно само, присуще всему («Вторая аналитика» I).
Далее, всякий предмет должен иметь свойства, реально отличные от него, ибо свойство сказывается о предмете в заключении, способность к которому есть наука («Вторая аналитика» I). Но сущее не имеет никакого свойства, реально отличного от него, ибо то, что отлично от сущего, не есть сущее; ведь всякое свойство есть сущее. Следовательно, свойство не отлично от сущего.
Далее, благороднейшей науке подобает благороднейший предмет, ибо почтенность науки — от почтенности предмета («О душе» I; «Вторая аналитика» I). Но метафизика есть почтеннейшая наука, из пролога этой книги, где говорится: «И не должно полагать, что есть наука почтеннее этой». Ибо Бог есть благороднейшее из всех сущих, так как Он есть наилучшее из всего, что в природе, как сказано в прологе этой книги.
Против этого — [мнение] Аристотеля («Метафизика» IV), где он устанавливает предмет этой науки, как обычно изъясняется, и говорит, что это сущее как сущее. Отсюда он говорит: «Есть некая наука, которая созерцает сущее как сущее и то, что присуще ему через себя».
Заметим, что «предмет» берётся в философии многозначно. Одним образом — как низшее в линии категорий, и так Аристотель принимает его в «Категориях», говоря, что вторые субстанции сказываются о подлежащем низшем. Другим образом — как основание, которому присущи другие [вещи]; и так опять же берётся в «Категориях», где говорится, что вторые субстанции сказываются о подлежащем в том роде. [Итак], вторым образом принимается сущее как сущее: оно имеет подчинённые части, а именно десять категорий. Оно имеет также начала — абстрактные субстанции, которые суть начала сущего как сущего; о них, абстрактных субстанциях, и трактует эта наука. Оно имеет и свойства: акт и потенцию, единое и многое, тождественное и различное.
Через это на вопрос следует сказать два вывода. Первый: первый адекватный предмет, о котором [трактует] метафизика, есть сущее как сущее. Второй: первый предмет по первенству главенства есть Бог.
Доказательство первого вывода. Тем предметом, о котором есть наука, является то, что имеет все условия, требуемые для предмета. Это так, ибо условия какой-либо природы не встречаются без самой этой природы; ведь и из собственных условий образуется описание, которое обратимо с описываемым. Но сущее как сущее имеет все эти условия, как явствует: сущее есть сущее, ибо никакое сказывание не истиннее того, в котором одно и то же сказывается о себе самом. Равным образом сущее умопостигаемо, ибо оно обычно полагается объектом умственной способности по первенству общности. Равным образом сущее полезно для многого, а именно для десяти категорий и для того, что под ними содержится. Так сущее первым познаётся по отношению ко всему, что определяется в этой науке, ибо оно есть общнейшее, а общнейшее есть известнейшее («Физика» I); и это верно в своих порядках. Равным образом сущее есть наиболее познанное, ибо в каждом роде первое есть наиболее таковое (II книга этой [науки]). Равным образом сущее есть основание познания всего, ибо первое в каждом [роде] есть причина бытия всего остального в том роде, как огонь первым есть тёплое в роде тёплых [вещей]; следовательно, он есть наиболее тёплое и причина всего тёплого.
В-седьмых, требуется, чтобы предмет имел части — либо в действии, как человек, либо по способности, как феникс, либо по непротиворечивости, как говорится о Солнце и об умопостигаемых сущностях. В-восьмых, требуется, чтобы предмет науки имел собственные начала, ибо наука есть через доказательство, а доказательство исходит из первых и непосредственных начал, будь то начала бытия или познания. Наконец, требуется, чтобы предмет имел свойства, ибо в заключении доказательства свойства демонстрируются о предмете, а наука есть способность [к познанию] заключения доказательного силлогизма («Вторая аналитика» I). И некоторые говорят, что «предмет должен иметь свойства» не следует всегда понимать о тех свойствах, которые присущи предмету, но «свойство» берётся для любого демонстрируемого сказуемого; или же может быть принято для материального определения, которое демонстрируется о определяемом через формальное определение, как явствует из «Второй аналитики» II.
Доказательство второго вывода. Тем первым предметом какой-либо науки по первенству главенства является то, что благороднее всего рассматриваемого в этой науке и есть последняя цель, к которой всё упорядочено. Это очевидно само по себе. Но Бог таков, ибо Бог есть наилучшее из всего, что в природе, из пролога этой книги. Следовательно, Он и будет предметом таким образом.
И этот второй вывод я твёрдо держу как [соответствующий] мысли Аверроэса: а именно, что Бог и абстрактные субстанции суть главные подчинённые части сущего, хотя Скот и Антоний Андрей приписывают ему, будто род отделённых сущих есть адекватный предмет. И это потому, что они не захотели различать, следуя Комментатору, многозначность имени «предмет». Ибо иногда «предмет», по Комментатору, берётся как адекватный предмет, а иногда — как главная часть предмета; ибо в одном и том же рассуждении идут рядом предмет и подчинённые части, так как в науке нельзя доказать, что они существуют, — как явствует из «Метафизики» VI, комментарий 1, и «О душе» II, комментарий 26. Поэтому против Авиценны он сказал в комментарии к концу I книги «Физики», что абстрактные субстанции не могут быть доказаны в метафизике, так как они суть предмет; предполагается, что они существуют, как главные части предмета, которые познаются через себя. Но из этого Комментатор не хотел [вывести], что род отделённых субстанций есть адекватный предмет, ибо позже, в конце того же комментария, он добавляет, что божественная наука — о сущем как сущем.
Здесь следует отметить два сомнения. Первое: тот, кто полагает сущее как сущее предметом этой науки, противоречит Комментатору («Физика» I), где он говорит, что предметы мудрости и первой философии суть абстрактные формы. И потому он говорит, что их бытие не доказывается в метафизике, но в естественной философии. И в этом он упрекает Авиценну, который так хотел; но кто противоречит Комментатору, тот грешит в философии. Второе сомнение: сказано, что сущее первым познаётся. Ибо одно из условий предмета — что он первым познаётся. Но сущее не может быть первым познано. Доказательство: то, что первым познаётся, должно быть познано единым и простым познанием. Ибо если допустить, что оно познаётся многими познаниями, тогда необходимо, чтобы это множество сводилось к одному, ибо всякое множество сводится к одному («Метафизика» X, текст 2; XII, текст 2; «О причинах»); и тогда то, что прежде познано, было бы [познано] через это, и так оно не было бы первым познано. Равным образом, если допустить, что оно познаётся неким составным познанием, тогда опять было бы нечто прежде познанное, ибо всякое составное сводится к простому; следовательно, до него было бы иное первое и простое, что противоречит понятию первого. Но сущее не познаётся единым познанием, ибо оно не одного смысла во всём, о чём сказывается, так как оно многозначно; и это не изъясняется иначе, как тем, что [оно имеет] различные смыслы и понятия.
На первое следует сказать: когда Комментатор говорит это, он не говорит о собственном и адекватном предмете. И это явствует из его речи, ибо он говорит во множественном числе: «предметы». Но у одной науки один собственный и адекватный предмет; однако он называет субстанции первыми частями адекватного предмета. И этого достаточно для доказательства того, что он хочет против Авиценны: он хочет доказать, что метафизика не доказывает, что абстрактные субстанции существуют; и этого достаточно, ибо как первые части предмета не доказываются в науке, так не доказывается и то, что первый предмет существует, — как явствует [из сказанного] в VII книге этой [науки]: наука о душе не доказывает, что души существуют, ибо они суть первые части её предмета. Поэтому, когда приводится авторитет Комментатора или Аристотеля, следует вникать в его намерение относительно того, о чём он говорит; и сообразно этому следует понимать авторитет, а не иначе.
На второе можно сказать, что первое познанное познаётся единым и простым познанием по отношению к одному порядку и множеству: так количество есть первое познанное по отношению ко всем количествам, ибо они одного порядка. Равным образом субстанция есть первое познанное по отношению ко всем субстанциям. В [нашем] рассмотрении, следовательно, эти [вещи] не могут быть познаны. Но некоторые люди таковы, как говорит Комментатор («О небе» I, и II книга этой [науки]): он говорит, что некоторые люди по своей природе и по скудости своей природы не могут принять первые положения. Далее, люди не желают противоположного тому, что свойственно им, ибо ничто не желает противоположного своей природе. Но знание противоположно неведению, а неведение свойственно человеку, ибо человек большее время пребывает в неведении, чем в знании («О душе» II, ближе к концу). Далее, благороднейшее не должно стремиться к менее благородному, ибо менее благородное не есть цель благороднейшего (II книга этой [науки]; «Политика» II и VII). Но человеческая природа благороднее самого знания, ибо субстанция благороднее всякого акциденса, как говорит Комментатор («О душе» II). Далее, то, что присуще человеку извне, не присуще по природе, ибо природа есть внутреннее начало («Физика» II). Но желание учиться — через интеллект, который отделён и несмешан; и в III книге «О душе» говорится, что отделённое есть то, что существует; и также во II и III книгах «О душе» говорится, что интеллект не есть акт никакого тела.