Вопросы к двенадцати книгам Метафизики. Книга первая

Вопрос VII. Является ли зрение наиболее познавательным?

По поводу этой части спрашивается: является ли зрение наиболее познавательным? И сначала доказывается, что нет.

То чувство наиболее познавательно, которое наиболее достоверно у людей, которое первое и которое более содействует интеллекту. Ибо чувство, которое более достоверно, более познаёт; и которое первое среди всех прочих чувств; и которое наиболее универсально. Но чувство осязания у людей таково: осязание первое, ибо относится к другим чувствам как основание, так как все [чувства] предполагают осязание. И осязание более достоверно в отношении познания, ибо человек имеет чувство осязания достовернее других животных. Равным образом оно более содействует интеллекту, настолько, что со стороны этого чувства [человек] называется разумным; поэтому Аристотель говорит («О душе» II): «Мягкие плотью — способные умом, мы называем». Следовательно, осязание наиболее познавательно.

Далее, то чувство наиболее познавательно, которое наиболее способствует наукам. Это верно, ибо то чувство, которое наиболее способствует наукам, наиболее познавательно. Но слух более способствует наукам, чем зрение, по Аристотелю в книге «О чувстве»: «Слово, слышимое есть орудие обучения». Следовательно, то чувство, которое более способствует наукам, наиболее познавательно.

Далее, то чувство наиболее познавательно, которое [имеет] больше противоположностей. Но осязание имеет больше противоположностей, чем зрение, ибо познаёт тёплое и холодное — и это одна противоположность; познаёт сухое и влажное — и это вторая; мягкое и твёрдое — третья; шероховатое и гладкое — четвёртая, и так далее о прочем. Но зрение познаёт только одну противоположность, а именно белое и чёрное.

Против этого — [мнение] Аристотеля в тексте, где он говорит: «Причина же [в том], что это чувство наиболее заставляет нас познавать и показывает многие различия».

На вопрос следует сказать: чувство зрения наиболее познавательно. И это доказывается. То чувство наиболее познавательно, которое более духовно и нематериально в отношении изменения. Ибо то чувство, которое более духовно и нематериально, более познаёт, так как материальность препятствует познанию, ибо то, что наиболее абстрагировано от материи, наиболее познаётся, как явствует в отношении умопостигаемых сущностей. Но чувство зрения таково, ибо зрение нематериальнее в своём изменении и духовнее, так как другие чувства изменяются с последовательностью предшествующего и последующего или с некоторым реальным впечатлением самого объекта в среде, — но не зрение.

Что другие чувства изменяются последовательно — очевидно: слух изменяется от звука с последовательностью, ибо звук изменяет среду и некоторым образом производит впечатление в среде на некотором расстоянии. И также запах с последовательностью изменяет обоняние, ибо происходит с дымным испарением. И также производит некоторое впечатление в среде. И также осязаемое некоторым образом отпечатлевается в среде. Равным образом вкус. Правда, некоторые говорят, что в отношении органа они производят реальное впечатление; но это не так, ибо Аристотель говорит («О душе» II): «Чувственное, положенное на чувство, не производит чувства». Но чувство зрения изменяется мгновенно и без всякого реального впечатления в среде, ибо воздух не окрашивается, но воспринимает только вид цвета; и этот вид воспринимается в зрении. И так явствует, что зрение нематериальнее других чувств. Следовательно, оно наиболее познавательно.

И из этого текста некоторые берут, что следует признать наличие деятельного чувства. Хотя это и верно, однако это подкрепление, по-видимому, не имеет силы из этого текста, ибо Аристотель не намерен говорить, что зрение есть деятельное чувство; здесь он не должен показывать причинность чувства в отношении ощущения, но это относится к книге «О душе». Следовательно, всегда следует учитывать главное намерение.

Далее, то чувство наиболее познавательно, которое показывает больше различий вещей. Ибо то чувство более заставляет познавать, и так далее. Но чувство зрения показывает больше различий вещей: зрение познаёт различия разрушимых [вещей] и те, что присущи и неразрушимым, как свет; и оно причастно высшим и низшим [вещам]. Но никакого различия не показывает иное чувство, которое было бы общим для высших и низших [вещей], — ни осязание, ни слух, ибо мы не слышим небесных тел.

Далее, и этот довод принимает и осязание: те чувства наиболее познавательны, суждение которых простирается на большее число чувственных [вещей], [чем] суждение других чувств. Но суждение осязания и зрения простирается на большее число чувственных [вещей], чем суждение других чувств. Следовательно, и так далее. Большая очевидна, ибо эти чувства наиболее познавательны, как сказано. Меньшая очевидна: суждение зрения и осязания простирается на большее [число вещей], чем суждение других чувств, которые не познают иных чувств, как слух и обоняние; ибо то, что познаёт слух, истекает от чувственной вещи и не является фиксированным, как звук. Равным образом обоняние изменяется тем, что истекает от благоухающего. Но вкус есть некоторое осязание и, возможно, не изменяется. Равным образом зрение и осязание изменяются самими [вещами], которые не истекают, но изменяются в вещах, как количество и фигура, которые не истекают. Следовательно, слух и обоняние не познают их, но только зрение и осязание, ибо всякое тело, имеющее величину, есть объект зрения, но не есть объект осязания, ибо небо имеет величину и не есть осязаемое, так как не имеет осязаемых качеств.

На доводы. «То чувство более познавательно...» — допускается, если оно более достоверно в отношении познания и благородства. И также если оно более достоверно при сравнении с другими чувствами в людях. И если оно более полезно в отношении чувственных [вещей]. Ты говоришь: чувство осязания... — Следует сказать, что чувство осязания более достоверно в человеке при сравнении человека с другими животными, ибо люди имеют более достоверное осязание, чем другие животные («О душе» II). Но при сравнении осязания с другими чувствами в человеке оно не более достоверно, но зрение более достоверно, ибо осязание обманывается при скрещивании пальцев.

И тот, кто говорит, что чувство есть первое, — Следует сказать, что нечто называется первым двояко: одним образом — по пути познания, другим — по пути совершенства. Так говорится, что чувство осязания есть первое по пути познания, но зрение первее осязания по пути совершенства.

И тот, кто говорит, что осязание более содействует интеллекту, — Следует сказать, что постольку оно содействует интеллекту, поскольку свидетельствует о благости чувственной части, от которой интеллект зависит в своей деятельности; поэтому оно свидетельствует и о благости телесного сочетания. И поэтому Аристотель говорит («О душе» II): «Мягкие плотью — способные умом, мы называем так имеющих более мягкое осязание [и] более тонко понимающих». Но не следует понимать, что поэтому само осязание более содействует интеллекту, чем зрение.

На другое возражение: «То чувство более познавательно...» — допускается, если оно через себя более способствует наукам; но если привходящим образом — не [обязательно]. Ты говоришь: слух более способствует наукам. — Следует сказать, что [знание] приобретается двояко: одним образом — через учение, другим — через изобретение. Если знание приобретается через изобретение, то зрение более способствует. Но приобретая знание через учение, слух более способствует, но однако это — привходящим образом, ибо учитель не может иметь более удобного знака, через который он мог бы передать знание ученику. Поэтому, когда Аристотель говорит в книге «О чувстве», что «слепые более способны к обучению, чем глухие и немые, в приобретении знания», это понимается через учение.

На другое возражение: «То чувство более познавательно...» — верно, если оно познаёт больше противоположностей в различных чувственных [вещах]; но, если в одном чувственном [объекте] познаёт больше противоположностей — не [обязательно]. Ты говоришь: осязание познаёт больше противоположностей; и поэтому Аристотель («О душе» II) сказал, что оно не есть одно чувство. — Следует сказать, что те противоположности не находятся в различных вещах и чувственных [объектах], ибо они не в ощущаемом на вкус и неощущаемом на вкус. Но свет, который есть объект зрения, находится в разрушимых и неразрушимых [вещах]. Но объект осязания находится в меньшем числе [вещей], ибо где находится объект осязания, там находится и объект зрения, но не наоборот. Но верно, что в одной и той же вещи больше противоположностей, которые познаются осязанием, чем те, которые познаются зрением. Поэтому зрение наиболее познавательно. И так — к тому.

Вопрос VIII. Являются ли некоторые неразумные животные разумными испособными к обучению?

По поводу этой части спрашивается: являются ли некоторые неразумные животные разумными и способными к обучению? И сначала доказывается, что да.

Те животные разумны, которые обладают видами многого запомненного, ибо разумность есть некая способность, вызванная многими видами, удержанными в памяти. Но некоторые неразумные животные обладают видами многого запомненного. Ведь достоверно, что многие неразумные животные обладают видами многого запомненного, и это очевидно: некоторые неразумные животные часто возвращаются в места, где они прежде были.

Далее, те [животные] разумны, которые имеют предусмотрительность о будущем, поскольку предусмотрительность о будущем не есть нечто иное, как разумность. Ибо Туллий полагает три части разумности: память, предусмотрительность и понимание. Память — относительно прошлого, предусмотрительность — относительно будущего. Но многие неразумные животные имеют предусмотрительность о будущем: достоверно, что многие неразумные животные имеют предусмотрительность и действуют с предусмотрительностью, как муравьи, которые заботятся о себе в отношении будущего блага, ибо летом собирают зерно и относят в свои места, чем живут зимой. И также ласточки действуют предусмотрительно, ибо вьют гнёзда для сохранения будущих птенцов и, добывая им пищу, сохраняют их.

Затем доказывается, что также многие неразумные животные способны к обучению. Довод: те [животные] способны к обучению, которые имеют чувство, содействующее обучению. Но многие неразумные животные таковы. Следовательно, и так далее. Большая очевидна, ибо те, которые имеют чувство, содействующее обучению, способны к обучению, иначе это чувство было бы тщетным. Меньшая очевидна, ибо многие неразумные животные имеют чувство слуха, а это чувство содействует обучению, так как Аристотель говорит в книге «О чувстве»: «Слово, слышимое есть орудие обучения».

Далее, те животные способны к обучению, которые совершают дела, подобные человеческим делам, ибо человек действует из обучения и знания, как строитель строит. Следовательно, те, которые совершают дела, подобные делам людей, способны к обучению. Но многие неразумные животные совершают дела, подобные человеческим делам: как собаки прыгают и поднимаются на задние лапы, служат и держат палку. И некоторые птицы кричат, как люди. И это подтверждается авторитетом Аристотеля в тексте: «Разумны же без обучения те, которые не могут слышать звуков, как пчела». И добавляет: «Обучаются же те, которые имеют память и это чувство».

Против [этого] — довод для обоих [случаев]. Те не имеют разумности и обучения, которые не имеют интеллекта. Это верно из «Этики» VI, глава 4: разумность и обучение суть умственные способности. Следовательно, те, которые не имеют интеллекта, не имеют разумности и обучения, ибо акциденс не встречается без субъекта. Но никакие неразумные животные не имеют интеллекта, ибо в этом неразумные животные отличаются от людей. Следовательно, они не способны к обучению.

Для понимания вопроса принимаю то, что было затронуто выше в тексте Аристотеля: что все животные сходятся в том, что имеют чувство, и прежде всего чувство осязания. И он сказал: некоторые животные не имеют памяти, ибо память следует за воображением, а воображение есть движение, произведённое от чувства в действии («О душе» II). Там же: «Поскольку же [имеется] две разницы». Поскольку память posterior к чувству, следовательно, некоторые животные могут иметь чувство без памяти, как Альберт приводит пример мухи, которая тотчас возвращается после того, как её ударили. И это был первый степень животных, как затронуто в тексте. Второй степень — среди животных, которые имеют память, ибо некоторые способны к обучению, некоторые же нет. Третий степень — животных, из которых некоторые живут воспоминаниями и воображаемыми [вещами], но мало имеют опыта. Другие же имеют опыт, как род человеческий живёт искусством и разумом.

Далее следует сказать, как говорит Комментатор («О душе» III, трактат о чувстве): четыре есть внутренние силы, но Альберт добавил одну, а именно воображение; но Комментатор включает её под мыслительную [силу]. И эти силы суть: общее чувство, воображение, мыслительная [сила] и память. Общее чувство — его дело судить и познавать чувственные [объекты] различных внешних чувств и составлять различие между ними, как между сладким и белым; но этого не может сделать какое-либо внешнее частное чувство. И хотя оно изначально находится в сердце, однако проявляется в первой части мозга. Это чувство воспринимает виды внешних чувственных [объектов] и легко воспринимает, но не удерживает, ибо мягкое хорошо воспринимает, но не удерживает.

Другая сила, которая следует за общим чувством, — воображение, чьё дело удерживать воспринятые виды и сохранять интенции, которые восприняло общее чувство. И поэтому обычно говорится, что оно есть сокровищница воспринятых видов.

Третья — мыслительная сила в человеке, а у неразумных [животных] называется оценивающей; её дело — извлекать невоспринятые виды и интенции из воспринятого, например, у неразумных: ягнёнок слышит голос волка или видит его цвет и извлекает невоспринятое, а именно враждебность; и когда слышит голос матери, считает это дружбой. В людях такая сила называется мыслительной и есть сила более высокого порядка в человеке, ибо соединяется с интеллектом; поэтому она строит силлогизмы и способна познавать индивидуальные интенции всего вышесказанного, как интеллект познаёт интенции всех общих [вещей]; и она сравнивает их между собой; так эта сила познаёт частное. И Комментатор («О душе» II) называет её частным разумом по подобию, которое она имеет с интеллектом.

Четвёртая сила — память, ибо мыслительная сила воспринимает виды, но не сохраняет; память же сохраняет невоспринятые виды, как воображение сохраняет воспринятые виды. И поэтому она называется сокровищницей невоспринятых видов.

Далее следует заметить, что «разумность» берётся двояко, равно как и «обучение». Разумность одним образом берётся как совещательная способность, ибо разумность есть способность [действовать] с правильным понятием о действии и с обдумыванием («Этика» VI). Другим образом берётся как некое знание некоего блага, к которому следует стремиться, и зла, которого следует избегать, — не только настоящего, но и будущего, — без обдумывания, но по внушению природы.

Равным образом «обучение» берётся двояко. Одним образом — как умственное познание, которое приобретается от учителя через рассуждение; и так берётся в «Второй аналитике» I, где говорится: «Всякое учение и обучение...». Другим образом берётся как некое познание и знание или оценка, порождённая с привычкой в тех [существах], которые имеют слух, для совершения некоторых дел, подобных человеческим делам, как собака, которая имеет слух; следовательно, через привычку, сообразно способности, которую производит действие человека. Равным образом сорока говорит, как человек.

Через это на вопрос я говорю, во-первых, что ни одно неразумное животное не имеет разумности и обучения в первом смысле. Во-вторых, что некоторые неразумные животные имеют разумность и обучение во втором смысле.

Первый [вывод] доказывается. Те не имеют разумности и обучения в первом смысле, которые лишены разума и интеллекта, ибо разумность и обучение — только с обдумыванием и разумом. Но ни одно неразумное животное не имеет разума и интеллекта, ибо в этом человек отличается от неразумных животных. Следовательно, и так далее.

Далее, те животные, которые лишены познания причин, не разумны, ибо обе способности — разумность и обучение — через познание. Но всякое неразумное животное лишено познания причин, ибо не соотносит причину со следствием, так как это свойственно разуму, или интеллекту, или частному [разуму]; но ни то, ни другое из них не находится в неразумных [животных]; но некоторые неразумные [животные] имеют оценивающую силу.

Второй вывод доказывается, беря разумность и обучение во втором смысле: некоторые животные разумны. Те животные разумны во втором смысле, которые имеют некое знание блага, к которому следует стремиться, и зла, которого следует избегать; это явствует из определения разумности во втором смысле, ибо она есть познание из памяти о прошлом и о некоем будущем без обдумывания, но по внушению природы. Но многие неразумные животные таковы, ибо какие бы то ни было животные разумны, [они] имеют предусмотрительность для преследования блага и избегания зла из памяти о прошлом с привычкой заботиться о будущем. Как некоторые неразумные животные действуют единообразно: как все пауки делают паутину одним и тем же образом, и ласточки — гнёзда, как говорит Комментатор («Физика» II): они не переносятся с одного на другое, то есть не изменяются в своём действии. Но мы видим, что некоторые действуют неодинаково, как муравьи, которые в разных местах складывают зёрна, которые собирают.

В-третьих, я говорю, что они имеют некоторую способность, подобную формальному началу опыта. Первое доказывается: то имеет опыт в отношении материального, что имеет многие виды запомненного, ибо запомненные виды суть материальное опыта. Но многие неразумные животные имеют многие виды: ведь мы видим, что конь часто возвращается в стойло. Следовательно, имеет запомненные виды.

Второй вывод доказывается. То не имеет опыта формально, что не имеет сопоставления, ибо формальный опыт есть сопоставление некоторых единичных [вещей], прежде воспринятых, как сказано. И то, что не имеет формального в чём-либо, не имеет этого формально. Но неразумные животные не имеют сопоставления единичных [вещей], ибо сопоставлять — не иначе как [дело] разума, или интеллекта, или частного [разума]. И такой разум — только в людях. Поэтому неразумные [животные] не могут иметь опыт формально, как скамонея вывела желчь у такого-то больного, и снова у такого-то; и тогда сравнение происходит по этому подобию; и этот разум не в неразумных, но только в людях.

Третий вывод доказывается. Те, которые действуют сообразно способности из прошлого к будущему и [сохраняют] вид в памяти, имеют нечто подобное формальному началу опыта. Но некоторые неразумные животные таковы. Большая известна сама по себе. Меньшая очевидна: птицы сражаются со змеёй, и когда ранены, бегут к траве и лечатся, и снова возвращаются к змее и сражаются.

На доводы. «Те, которые имеют виды запомненного...» — допускается: имеют материальное опыта, но не формальное, а именно сопоставление. Ты говоришь: некоторые неразумные животные... — допускается: материальное, но не формальное. На другое: «Те, которые имеют все чувства...» — допускается: имеют опыт материально, но не формально. Ты говоришь: многие неразумные... — Следует сказать: имеют опыт материально, но не формально, ибо требуется также сопоставление для формального опыта. На другое: «Те животные, которые имеют способность...» — Также допущено, что они имеют нечто подобное опыту, ибо легко могут действовать из прошлого в отношении некоторого будущего.

Вопрос IX. Обладают ли неразумные животные опытом?

По поводу этой части спрашивается: возникает ли память из чувства? И сначала доказывается, что нет.