Вопросы к двенадцати книгам Метафизики. Книга первая
- -
- 100%
- +
Против этого — [мнение] Аристотеля в первом положении этой [книги]: «Все люди [по природе стремятся к знанию]». Отсюда и Туллий говорит, что все мы влечёмся к стремлению к истине и благу, в чём преуспеть мы считаем прекрасным. Далее, приводится довод Аристотеля: если мы стремимся к тому, что менее [совершенно], следовательно, к тому, что более. Но менее [совершенным] представляется то, что мы любим чувство более, чем интеллект, тогда как интеллект благороднее силы чувства. Но более всего мы любим зрение: ведь даже если бы из него не следовало никакой пользы и действия, мы любим зрение не для того, чтобы действовать, но даже когда нам нечего делать, мы любим его более всего остального. Следовательно, тем более — интеллект и знание через интеллект. И так Альберт формулирует довод.
Здесь следует заметить для понимания вопроса, что стремление двояко: естественное и животное, как берёт его Комментатор («Физика» V). Естественное стремление есть следствие природы и совершенства вещи без познания в стремящемся, хотя и направляется извне познающим, ибо природа не действует иначе как побуждаемая высшими причинами, как говорит Комментатор (XII книга этой [науки]): как стрела направляется стрелком. Животное же стремление есть следствие формы и совершенства вещи с познанием в стремящемся, когда животное стремится к чему-либо и познаёт его, будь то чувственное стремление или воля.
Итак, следует сказать на вопрос: все люди стремятся к знанию естественным стремлением. Во-вторых, следует сказать: не все люди стремятся [к знанию] животным стремлением.
Доказательство первого вывода. Всякое несовершенное естественно стремится к своему совершенству и благу. Но совершенство интеллекта есть знание естественным образом. Следовательно, все люди стремятся к знанию естественным стремлением. Большая посылка очевидна, ибо несовершенное естественно стремится к совершенному, как женщина стремится к мужу и безобразное — к прекрасному, по [учению] о природе. Меньшая очевидна, ибо интеллект в первом соединении с телом несовершенен и в потенции, так как он — как доска, на которой ничего не изображено; поэтому он не имеет никакой природы, кроме той, по которой называется возможностным («О душе» III). И совершенство интеллекта есть знание, ибо всех, чьё дело и действие есть нечто в произведении, [дело] представляется благом («Этика» I).
Далее, человек естественно стремится к тому, через что устраняется разрушительная печаль. Но через знание устраняется разрушительная печаль. Следовательно, человек естественно стремится к знанию. Большая посылка очевидна, ибо сущие любят себя сохранять, как говорит Комментатор («Физика» I, комментарий 81; «О душе» II, комментарий 34). И Аристотель говорит («Этика» IX), что природа избегает печального, а приятное ищет и к нему стремится, — и он говорит о счастье. Меньшая очевидна, ибо через знание устраняется разрушительная печаль, как неведение, которое есть зло в созерцании; и говорится во второй книге «Риторики», что все сострадают злу и печаль поражает всех.
Заметим, что, хотя удовольствию, которое в интеллекте, не противоположна никакая печаль, однако удовольствию, которое в мыслительной душе, вполне противоположна некая печаль, ибо она в органе; и иная есть сила умственная, поскольку она абстрактна по бытию. И равным образом удовольствию по интеллекту никакая печаль не противоположна через себя; но сила мыслительная есть частное основание, которое постигает индивидуальные интенции общих [вещей] («О душе» II и III, по Комментатору). И ей вполне противоположна печаль, поскольку она есть сила, соединённая с материальным; ибо природа ничего не делает напрасно, и Бог — [то же] («О небе» I). Следствие очевидно: если допустить, что все люди естественно стремятся к знанию, тогда все стремятся ко всем наукам одинаково, ибо по тому же основанию, по которому стремятся к одной науке, [стремятся] и к другой, так как все они равного совершенства. Но ни один человек не может обладать всеми науками, ни многие люди; поэтому стремление было бы тщетным во всём роде.
Другое сомнение: если бы все люди естественно стремились к знанию, тогда движение людей к наукам было бы естественным. Но это ложно. Во-первых, это доказывается двояко. Доказательство: если бы движение к знанию было естественным, тогда за знания никто не заслуживал бы похвалы, ибо за то, что присуще естественно, никого не подобает хвалить. Но это ложно, как все признают. Во-вторых, доказывается: если бы движение к наукам было естественным, тогда движение к знанию после начала было бы быстрее, так как естественное движение после начала быстрее. Но мы видим противоположное: движение в начале быстрее, а после начала медленнее; ибо юноши сначала весьма устремлены к усвоению наук, а после начала начинают ослабевать, так что в конце концов совершенно ослабевают. Следствие очевидно, ибо когда желание чего-либо естественно, тогда движение естественно, как огонь естественно стремится двигаться вверх; поэтому и движение вверх для огня естественно.
На первое следует сказать: человек не стремится к знанию, которое он имеет в себе, ибо оно ему не нужно; но стремится к знанию, которое в другом. Ты говоришь, что невозможно его иметь. Следует сказать: верно, [невозможно иметь] то знание по числу; однако подобное [знание] он может иметь. Это утверждение оспаривается некоторыми: если он стремится к знанию в подобном, то это не иначе как ради познаваемого — либо познаваемого, которое в нём самом, либо в другом, либо ни в ком; и тогда возвращается прежняя трудность. Поэтому говорят иначе. Для понимания этого следует заметить, что «естественно стремиться к знанию» есть не что иное, как иметь знание, то есть естественную потенцию к знанию. Так, как говорится в «Физике» и «Метафизике» V, пассивная потенция относится к активному реальному отношению; и эта естественная потенция относится к знанию не иначе как поскольку она в познающем формально.
Через это следует ответить на доводы. Если человек стремился бы... — Следует сказать, что он желает знания в другом, чтобы преобразиться и прийти в движение от него, не потому что он приобретает то же знание по числу, но потому что преображается к другому, подобному по виду, которого ему недостаёт, а не к тому, которое он имеет в действии. Это решение — лучше ли [или нет] — исследуй тщательно.
На другое сомнение: если все люди... — На это некоторые говорят, что не следует [вывод]. И когда доказывается: по тому же основанию, по которому стремятся к одному... — допускается, ибо все науки имеют смысл блага. Ты говоришь: следовательно, тщетно. На это говорят: как обитание возможно в северной части, так возможно и в южной, как касается Комментатор («О душе» III; и имеется в «О небе» II). Поэтому хотя люди, находящиеся в северной части, не имеют всех наук, однако те, кто в южной части, могут их иметь, ибо Комментатор говорит («О душе» III), что философия всегда совершенна в большей своей части. Поэтому хотя философия не совершенна в этом месте и климате, однако — в ином и ином климате. Отсюда, как говорится в «О небе» II, мы в северной части находимся внизу, ибо арктический полюс внизу относительно нашего первого двигателя, а другая часть — вверху, как южная, ибо антарктический полюс вверху. Поэтому и та часть благороднее. Следовательно, люди, там существующие, более способны к совершенному участию в философии; поэтому многие люди могут там быть совершенными во всякой науке, чем здесь. Но это решение не достаточно: ибо не представляется разумным, чтобы там философия стала совершенной так, что один человек имел бы все науки или философию совершенно.
К доказательству, что та обитаемая часть благороднее... — Следует сказать, что то благородство не может содействовать превосходству философии там над философией, которая здесь, в северной [части], так как здесь никто совершенно не имеет всех частей философии. Следовательно, там не настолько [велико] превосходство, чтобы один человек имел все науки совершенно.
Поэтому следует сказать иначе: «большая часть людей имеет все науки и знание совершенно» можно понимать двояко: либо раздельно, либо собирательно. Если понимать раздельно, то это ложно, [а именно], что любой из людей по большей части единым актом имеет все науки; более того, если кто и имеет все, то едва ли [таких] один или немногие, как говорит Сенека, что муж добрый и совершенный встречается как феникс, который возрождается раз в пятьсот лет. Другим образом можно понимать собирательно: что в большей части людей, вместе взятых, философия совершенна и знание [совершенно], так что собирательно люди имеют всякое знание — один одну часть, другой другую, и так далее. И так естественное стремление не тщетно во всём роде и во многих людях. И он приводит грубый пример: всякое богатство мира имеется у всех людей, не так что каждый человек в отдельности имеет всё богатство, но собирательно, ибо вместе все имеют его — один одну часть, другой другую. И так следует понимать в [нашем] рассмотрении, как сказано.
На другое сомнение: если люди... — Следует сказать, что «естественное» берётся двояко. Одним образом — как отличается от насильственного. Другим образом — как отличается от добровольного. Естественное движение, как отличается от насильственного, есть как движение камня вниз. Через это следует ответить: если все люди... — допускается, [понимая] «естественное» как отличающееся от насильственного, ибо так они движутся естественно к знанию, так как не насильственно усердствуют и движутся к наукам, но добровольно. К доказательству ложности: если бы движение к наукам было естественным, никто не заслуживал бы похвалы... — допускается, если бы оно было естественным той естественностью, которая отличается от добровольного, как сказано; но так оно не естественно, но естественно [лишь] как отличающееся от насильственного; и это благо вполне похвально.
К другому подтверждению: тогда движение было бы быстрее... — допускается, поскольку отличается от насильственного; но не допускается о добровольном движении. Ты скажешь: следовательно, движение к наукам было бы быстрее после начала. — допускается, поскольку оно через себя; но это может быть воспрепятствовано иным, как камень, падая, движется быстрее после начала, если не препятствует нечто внешнее. Но причина того, почему движение к знанию после начала медленнее, может быть многообразной. Одна — отчаяние и обман со стороны индивидуальной телесной организации и нерасположенности органов чувственных сил. Ибо сначала некоторые искали знания, как жрецы в Египте, и полагали, что полностью приобретут науки; многие недавние [люди] были в исследовании причин, но после того как увидели тайну философии и трудность некоторых её следствий, отчаялись в приобретении наук, ослабели в движении и труде, перестали усердствовать и стали медлительнее. И это — от некоторого обмана, ибо, возможно, полагали, что приобретение наук невозможно, как и Комментатор рассказывает о несовершенных диалектиках, которые полагали приобретение философии столь же невозможным, как и счастье, обещаемое ложно по закону Магомета, как recounted в прологе VIII книги «Физики». Другая причина — самомнение со стороны стремления: после того как кто-либо приобрёл выводы какой-либо науки, он полагает, что достаточно владеет знанием, и становится гордым, и пренебрегает дальнейшим исследованием, и так становится медлительнее после начала. Об этом, возможно, ещё иные причины обнаружатся в последующем: некоторые не могут воспринять первые начала из-за испорченности индивидуальной природы, либо из-за привычки к ложному, либо из-за недостатка упражнения в логике, как говорит Комментатор («О небе» I). А стремятся ли все люди к одной науке — об этом будет вопрос далее.
Вопрос IV. Стремятся ли все люди к одной науке?
По поводу этого [текста] далее спрашивается: все ли люди стремятся к одной науке? И сначала доказывается, что нет.
Если бы все люди стремились к знанию, тогда они стремились бы к наиболее познаваемому знанию, ибо знание ищется не иначе как поскольку оно есть благо, а благо движет стремление. Следовательно, все стремятся к той науке, которая наиболее движет стремление. Но ложность следствия очевидна: одни стремятся к логике, другие к астрологии, некоторые к грамматике, и так далее о прочем.
Далее, [приводится] довод Альберта: каждый стремится к той науке, к которой он рождён способным; но не все люди рождены способными к одной науке; следовательно, и так далее. Большая посылка очевидна, ибо каждый человек стремится к тому, к чему рождён способным, так как стремление не направлено на невозможное, как говорит Комментатор (II книга этой [науки]): естественное желание не тщетно. Большая посылка очевидна, ибо не все люди рождены способными к одной науке, так как один рождён способным к лёгкой науке, другой — к трудной, сообразно различию людей в тонкости и благородстве интеллекта или иных познавательных сил.
Далее, если бы все люди стремились к одной науке, тогда они стремились бы к знанию; но они не стремятся к знанию; следовательно, не к одной. Антецедент очевиден по [доводу] от части в модусе к целому в модусе, и он удерживается утвердительно: если есть белый человек, следовательно, есть человек. Всё удерживается. Меньшая доказывается: ничто не ищется иначе как поскольку оно есть благо, ибо благо есть объект стремления, по Аристотелю («Этика» I). Но знание не есть благо. Доказывается: если бы знание было общим, тогда все люди стремились бы к одной науке. Ты доказываешь, что нет, ибо одни стремятся к логике и так далее.
Следует сказать: если не все люди стремятся к одной науке, то это потому, что стремление со стороны индивидуальной природы различается в них. И так говорит Аристотель («Этика» I): все люди стремятся к счастью и полагают высшее благо в счастье, но однако счастье различается между людьми: одни говорят, что счастье состоит в удовольствиях, другие — в чести, третьи — в богатстве, и так далее о прочем. Так и в [нашем] рассмотрении: все люди стремятся к знанию, наиболее познаваемому со стороны общей природы, но то, что они не приходят к той науке, — от индивидуальной природы, ибо одни считают наиболее познаваемой наукой метафизику, другие — иную. И так говорит Аристотель (II книга этой [науки]): некоторые не принимают ничего, кроме математических доказательств, и это по привычке; некоторые по силе впечатления принимают доказательство, как меланхолики; некоторые принимают только поэтическое по привычке, и это, возможно, из-за чувства и слабости интеллекта; некоторые не желают принимать ничего, кроме подтверждённого авторитетами, из-за слабости собственного суждения, как говорит Аристотель (II книга этой [науки]): у некоторых слабая достоверность из-за неспособности охватить.
На другое возражение: если все люди... — допускается. И ты говоришь, что не все стремятся к знанию. Следует сказать: напротив, все. К доказательству: если бы все стремились, то поскольку [оно есть] благо... — допускается. Ты говоришь: если знание было бы благом, оно было бы либо естественным благом, либо благом нравов. Следует сказать, что это деление недостаточно, ибо благо двояко: одно — естественное благо, которое обратимо с сущим; другое — приобретённое благо. И это приобретённое благо двояко: одно — приобретённое нравственное благо, другое — умственное. И благо интеллекта берёт начало от блага природы, ибо поскольку кто-либо знает, он называется знающим, и его способность называется знанием; и поскольку он умеет знать, он называется мудрым, и его знание называется мудростью; и поскольку он любит знание, он называется философом, и его знание — философией; и поскольку он обращает любовь к добрым и добродетельным делам, — так как стремление правильно направляется разумом, — он называется нравственным. И так благо нравов происходит от блага интеллекта. И так — к тому.
Вопрос V. Стремятся ли все люди к одной науке? (продолжение)
По поводу этого [текста] далее спрашивается: все ли люди стремятся к одной науке? И сначала доказывается, что нет.
[Продолжение доводов из предыдущего вопроса.]
Далее, если бы все люди стремились к одной науке, то они стремились бы к знанию как таковому; но не все стремятся к знанию как таковому; следовательно, не к одной [науке]. Антецедент очевиден по [доводу] от части в модусе к целому в модусе, и он удерживается утвердительно: если есть белый человек, следовательно, есть человек. Всё удерживается. Меньшая доказывается: ничто не ищется иначе как поскольку оно есть благо, ибо благо есть объект стремления, по Аристотелю («Этика» I). Но знание как таковое не есть благо. Доказывается: если бы знание было общим, тогда все люди стремились бы к одной науке. Ты доказываешь, что нет, ибо одни стремятся к логике, другие к астрологии, некоторые к грамматике, и так далее о прочем.
Следует сказать (как уже сказано выше): если не все люди стремятся к одной науке, то это потому, что стремление со стороны индивидуальной природы различается в них. И так говорит Аристотель («Этика» I): все люди стремятся к счастью и полагают высшее благо в счастье, но однако счастье различается между людьми. Так и в [нашем] рассмотрении: все люди стремятся к знанию, наиболее познаваемому со стороны общей природы, но то, что они не приходят к той науке, — от индивидуальной природы.
На другое возражение: если все люди... — допускается. И ты говоришь, что не все стремятся к знанию. Следует сказать: напротив, все. К доказательству: если бы все стремились, то поскольку [оно есть] благо... — допускается. Ты говоришь: если знание было бы благом, оно было бы либо естественным благом, либо благом нравов. Следует сказать, что это деление недостаточно, ибо благо двояко: одно — естественное благо, которое обратимо с сущим; другое — приобретённое благо. И это приобретённое благо двояко: одно — приобретённое нравственное благо, другое — умственное. И благо интеллекта берёт начало от блага природы, ибо поскольку кто-либо знает, он называется знающим, и его способность называется знанием; и поскольку он умеет знать, он называется мудрым, и его знание называется мудростью; и поскольку он любит знание, он называется философом, и его знание — философией; и поскольку он обращает любовь к добрым и добродетельным делам, — так как стремление правильно направляется разумом, — он называется нравственным. И так благо нравов происходит от блага интеллекта. И так — к тому.
Вопрос VI. Что зрение наиболее любимо?
По поводу этой части спрашивается: что зрение наиболее любимо? И сначала доказывается, что нет.
Тот чувство наиболее любимо, которое наиболее необходимо. Это верно, ибо любовь направлена к необходимому; следовательно, к более необходимому — большая любовь. Но чувство осязания более необходимо, чем иное чувство, по Аристотелю («О душе» II и III): животное не может сохраниться без осязания. Следовательно, осязание более необходимо.
Далее, то, что не любимо, не является более любимым, по [доводу] от целого в модусе, и он удерживается отрицательно, ибо если [нечто] не есть человек, [то оно] не есть белый человек. Но чувство зрения не любимо, ибо любимое есть ради того, что любимо через себя, а не ради иного («Этика» IX). Но зрение мы любим не через себя, а ради иного. И также в любимом должна быть взаимность, но зрение не отвечает взаимностью.
Далее, то чувство более любимо, которое более ценно для наук. Но слух более ценен для наук, чем зрение. Следовательно, и так далее. Большая очевидна, ибо чувство любимо постольку, поскольку упорядочено к высшей силе, а именно к интеллекту, как говорит Фемистий («О душе» II): «Тем смертным, которым природа дала интеллект, она дала и остальные силы в услужение разуму или интеллекту». Меньшая очевидна из книги «О чувстве»: «Слово, слышимое есть орудие обучения». Следовательно, слух более любим, чем зрение.
Против этого — [мнение] Аристотеля в тексте, где он говорит: «И это есть знак [того, что] из чувств [зрение] наиболее любимо», как явствует из текста.
Заметь для понимания вопроса, что дружба двояка («Этика» VIII): одна — совершенная дружба, другая — умалённая. Совершенная дружба есть взаимная благожелательность; но умалённая дружба может быть со стороны одного только и скрытой. Но ни одно из чувств мы не любим совершенной дружбой, ибо если бы мы любили чувство совершенной дружбой, тогда чувство в ответ любило бы нас; но это ложно, ибо ни одно чувство нас не познаёт.
На вопрос следует сказать: зрение мы любим наиболее. И доказывается: то чувство мы любим наиболее, в действии которого — наибольшее удовольствие. Следовательно, и так далее. Большая очевидна, ибо любовь не иначе как в удовольствии. Меньшая очевидна из текста: «Ибо не только чтобы действовать, но и когда нам нечего делать, мы предпочитаем зрение всему остальному». Но этого нет в других чувствах.
Далее, то чувство наиболее любимо, которое наиболее чувственно и благородно. Но это — зрение. Следовательно, и так далее. Большая очевидна, ибо что более благородно, то более любимо. Меньшая очевидна: зрение благороднее других чувств, и это явствует из его изменения — как со стороны среды, так и со стороны органа, ибо изменение самого зрения мгновенно; но этого нет в других чувствах, ибо изменение слуха не мгновенно, так как последовательно умножается в среде. И так же — обоняние, и так далее о прочем. Равным образом, чувственные [объекты] других чувств некоторым образом производят в среде реальное впечатление, по крайней мере на некотором расстоянии; но объект зрения не производит в среде никакого реального впечатления, [распространяясь] на некоторое расстояние, и это следует усмотреть во II книге «О душе». Но однако орган в них не изменяется реально, как некоторые полагают, ибо Аристотель говорит («О душе» II): «Чувственное, положенное на чувство, не производит чувства».
Далее, то чувство, которое показывает больше различий, более любимо. Но зрение показывает больше различий, чем другие. Следовательно, и так далее. Большая очевидна сама по себе. Меньшая очевидна через Аристотеля в тексте: «Ибо это чувство наиболее заставляет нас познавать и показывает многие различия». Ибо никто не касается неба; и также свет есть собственный объект зрения, и под понятием света познаются высшие и низшие [вещи], как явствует во II книге «О душе».
На доводы. «То чувство наиболее любимо...» — Следует сказать, что зрение более любимо по благородству и достоинству. Ты говоришь: осязание... — Это не абсолютно [так]: зрение более любимо, ибо зрение любимо через себя, а осязание любимо ради иного. Некоторые отрицают меньшую [посылку]: осязание не необходимо через себя, ибо оно следует за телесными сочетаниями, которые необходимы через себя; и при их разрушении осязание разрушается. И так зрение благороднее, и, следовательно, более любимо, ибо любовь — ради чего-либо не упорядоченного к иному; но осязание упорядочено к иному, а именно к избеганию разрушения.
На другое возражение: «То, что не любимо...» — допускается. Ты говоришь: зрение не любимо... — Верно: мы не любим зрение совершенной любовью. На другое возражение: «То чувство...» — Следует сказать, что знание приобретается двояко: одним образом — через изобретение, другим — через учение. Приобретая знание через учение, слух более необходим, и это — привходящим образом. Но приобретая знание через изобретение, зрение более необходимо, чем слух; ибо слух для знания необходим для учения привходящим образом, так как если бы мы могли иметь иной знак, то голос не был бы необходим для учения; но голос есть более удобный знак для знания, чем что-либо иное. И поэтому Аристотель в книге «О чувстве и чувственном» говорит: «Слепые более способны к обучению, чем глухие и немые». И это — со стороны главного намерения, которое следует учитывать.
Далее, то чувство более познавательно, которое показывает больше различий вещей. Ибо то чувство более заставляет познавать, и так далее. Но чувство зрения показывает больше различий вещей: зрение познаёт различия разрушимых [вещей] и те, что присущи и неразрушимым, как свет; и оно причастно высшим и низшим [вещам]. Но никакого различия не показывает иное чувство, которое было бы общим для высших и низших [вещей], — ни осязание, ни слух, ибо мы не слышим небесных тел.