- -
- 100%
- +
— Витя, ты меня вообще слышишь? — голос Инны, обычно звонкий и бодрящий, как сигнал к началу регистрации, теперь вибрировал на частоте ультразвука. — Я не собираюсь рожать в этой съемной коробке! Мне нужен дом. Тот, который в Ильинском. Или ты думаешь, я буду гулять с коляской по загазованному проспекту, пока твоя «святая» Анна там в одиночестве подстригает розовые кусты?
Я сидел на диване, чувствуя, как в затылке начинает пульсировать знакомая тупая боль. Мой лечащий врач называл это гипертонией, Анна — «последствием твоей упертости», а я — просто усталостью металла.
— Дача принадлежит Анне, Инна. Это её наследство от родителей. Я не могу просто прийти и выгнать её.
— Ой, не надо мне этих сказок! — Инна швырнула на стол пустую чашку. — Вы прожили двадцать пять лет, там всё общее. Подай в суд, припугни её, ты же мужчина! Или ты только в кабине пилота такой смелый, а перед женой-врачом хвост поджимаешь?
Я посмотрел на неё. Три дня назад я думал, что она — мой глоток чистого кислорода. Сейчас она казалась мне назойливой сигнализацией, которую невозможно отключить. Её сорокалетняя красота в домашнем свете выглядела агрессивно, почти хищно. В ней не было того мягкого, всепрощающего спокойствия, к которому я привык за четверть века.
В этот момент мой телефон, лежащий на столе, взорвался пронзительным звонком. Я вздрогнул. Номер был незнакомый.
— Слушаю.
— Виктор Павлович? Это дежурный врач нейрохирургии тринадцатой больницы. Ваша жена, Анна Павловна, попала в тяжелое ДТП на трассе. Она в реанимации.
Мир вокруг меня на мгновение замер, словно самолет попал в зону глубокого вакуума. Я почувствовал, как кровь отливает от лица. Первой мыслью был парализующий ужас: «Она умрет. Она умрет, и все узнают, что это из-за меня». Но следом, как вспышка навигационного огня в тумане, пришло другое чувство. Липкое, постыдное, но абсолютно ясное — облегчение.
Это был мой легальный выход. Мой «запасной аэродром».
— Что случилось? — Инна подошла ближе, в глазах — холодное любопытство.
— Анна разбилась. Трасса, — я уже натягивал ботинки, руки действовали автоматически. — Я должен ехать.
— Опять она! — Инна всплеснула руками. — Витя, это манипуляция! Она специально это сделала, чтобы вернуть тебя! Не смей уходить!
Я посмотрел на неё так, словно видел впервые. Глупая. Она даже не понимала, какой подарок преподнесла нам судьба.
— Если она умрет сейчас, Инна, я стану убийцей в глазах своих детей и всех друзей. Я потеряю право на всё. Сиди здесь и молчи.
Я вылетел из квартиры, не дожидаясь ответа.
Дождь за окном машины казался бесконечным. Я гнал по ночному городу, и мой мозг, привыкший к работе в экстремальных условиях, уже лихорадочно составлял план «спасения репутации».
Три дня назад я был изменником, бросившим жену в её юбилей. Сегодня я — муж, убитый горем, который мчится к постели пострадавшей супруги. Главное — правильно расставить акценты.
В больничном коридоре я увидел Кирилла. Мой сын, обычно спокойный и рассудительный, выглядел так, будто его пропустили через центрифугу. Он вскочил, завидев меня, и в его взгляде я прочитал всё: обвинение, ненависть и боль.
— Где ты был, отец? — его голос дрожал. — Мама уехала три дня назад. Она не брала трубку. А потом этот звонок... Почему она была на трассе ночью в такой ливень? Что ты ей сказал перед её отъездом?
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Марина стояла поодаль, её лицо было каменным. Она видела меня насквозь — моя дочь всегда была слишком похожа на меня, чтобы верить моим сказкам.
— Мы поссорились, Кирюш, — я положил руку ему на плечо, но он дернулся, сбрасывая её. — Я совершил ошибку. Глупость. Я хотел извиниться, я писал ей...
Я вспомнил свое СМС про ключи от сейфа. Боже, если телефон уцелел, если Кирилл прочитает эту мелочную дрянь, которую я отправил ей за пять минут до аварии...
В этот момент из бокса вышел врач. Мужчина средних лет, с лицом, серым от усталости.
— Вы муж? Пойдемте, нужно поговорить.
Мы отошли к окну. Врач долго смотрел на дождь, прежде чем заговорить.
— Физически она будет жить. Крепкий организм, повезло, что машина надежная. Черепно-мозговая травма, перелом ребер, ушибы. Но есть одна особенность. Ретроградная амнезия.
— Что это значит? — я затаил дыхание.
— Она забыла последние десять лет своей жизни. Целый пласт. Для неё сейчас — весна две тысячи четырнадцатого года. Она не помнит ничего после этого, судя по всему,она не помнит ничего, что могло бы её сейчас травмировать.
Я замер. Сердце забилось часто-часто, как у воробья. Десять лет. Целое десятилетие стерто из её памяти одним ударом о березу.
Это был не просто шанс. Это был «джекпот». Идеальное преступление без улик.
— Это… это лечится? — я старался, чтобы мой голос звучал обеспокоенно.
— Мозг — штука сложная. Память может вернуться через день, а может не вернуться никогда. Сейчас главное — покой. Никаких потрясений. Если вы начнете рассказывать ей о проблемах, это может спровоцировать отек мозга. Сейчас вы для неё — муж из четырнадцатого года. И я настоятельно рекомендую вам им и оставаться. Ради её жизни.
Я кивнул, едва сдерживая торжествующий вопль внутри.
— Я понял. Спасибо, доктор. Я сделаю всё.
Перед тем как войти в палату, я зашел в туалет. Достал из кармана пакет с личными вещами Анны, который мне выдали в приемном покое. Разбитый смартфон. Экран был в мелкую сетку, но он работал.
Я быстро ввел пароль — её день рождения. Открыл сообщения. Удалил всё. Свою последнюю СМС про сейф, свои оправдания за прошлые дни, все её гневные ответы. Очистил входящие, исходящие, историю вызовов.
Теперь «черный ящик» был пуст. Никаких следов моего предательства. Для всего мира я был мужем, который ждал её дома, пока она была на даче.
Я вошел в палату. Аня лежала под белой простыней, маленькая, бледная, с забинтованной головой. Писк монитора напоминал мне звук радиомаяка.
Я сел рядом и взял её за руку. Её пальцы дрогнули. Она открыла глаза. Взгляд был мутным, но как только она сфокусировалась на мне, в нём вспыхнула такая нежность и узнавание, что мне на секунду стало тошно от самого себя.
— Витя?.. — прошептала она. Голос был слабым, надтреснутым.
— Я здесь, Анечка. Всё хорошо.
— Мне приснилось… — она нахмурилась, пытаясь поймать ускользающую мысль. — Будто мы ругались. И какая-то женщина… Инна? Кто это, Витя? Почему я помню это имя?
Я сжал её руку чуть сильнее.
— Это просто кошмар, родная. Ты переутомилась в клинике, у тебя был сложный период. Инна — это какая-то пациентка, ты о ней говорила вчера. Забудь. Всё в порядке. У нас весна, помнишь? Мы скоро поедем в Рим, как и собирались.
Она улыбнулась. Слабо, доверчиво.
— Рим… Да, я помню. Прости меня, я, наверное, плохая жена, раз мне такие ужасы снятся про тебя.
— Ты самая лучшая, — я наклонился и поцеловал её в холодный лоб. — Спи. Я буду рядом. Теперь всегда.
Я сидел у её кровати и смотрел, как она засыпает. Внутри меня ликовал подонок. Я совершил невозможное — я откатил время назад. Я снова был героем, я сохранил дом, статус и жену, которая теперь смотрела на меня как на бога. Инна? Я что-нибудь придумаю. Спрячу её, откуплюсь. Сейчас главное, что я — снова капитан на своем мостике.
Я поцеловал её руку и прошептал в тишину палаты:
— Ты ничего не помнишь, родная. И я никогда не позволю тебе вспомнить. Мы — самая счастливая пара на свете. А остальное… остальное просто стерто. Как неудачный полет.
Я еще не знал, что память — это не файлы на жестком диске, которые можно просто удалить. Это шрамы на сердце. И когда-нибудь они заноют так сильно, что никакая моя ложь не сможет заглушить эту боль. Но сейчас я чувствовал себя богом, обманувшим саму судьбу.
Глава 5
Белый цвет в операционной — это символ стерильности и надежды. Белый цвет в палате реанимации — это чистый лист, на котором чья-то рука стерла всё, что составляло мою суть.
Я открыла глаза, и первое, что почувствовала — это вкус металла на языке и сухость, от которой гортань казалась выстланной наждачной бумагой. Потолок. Идеально ровный, с едва заметной трещиной в углу, похожей на приток безымянной реки. Я смотрела на неё долго, пытаясь вспомнить, как сюда попала.
В голове пульсировало. Не больно, скорее монотонно, как далекий гул авиационного двигателя.
— Аня… Слава богу.
Голос был знакомым. Глубокий, с характерной хрипотцой, которую я всегда узнавала из тысячи. Виктор. Мой Витя.
Я попыталась повернуть голову, но шея отозвалась резким протестом. Он тут же оказался рядом. Его лицо заполнило всё моё поле зрения. Я моргнула, пытаясь сфокусироваться. Странно. Почему он так странно выглядит?
В моей памяти Виктор — это мужчина в самом расцвете. Пятьдесят пять лет для пилота его уровня — это лишь цифра. У него были густые, тронутые солью волосы на висках, но сейчас… Передо мной стоял человек с абсолютно седой головой. Кожа вокруг глаз собралась в глубокие складки, которых я не помнила. Он выглядел… старым. Словно за одну ночь его жизнь прокрутили на ускоренной перемотке.
— Витя? — мой голос прозвучал как шелест сухой листвы. — Что… что с твоим лицом? Ты так осунулся.
Он замер. На долю секунды в его глазах промелькнуло что-то похожее на панику, но он тут же взял себя в руки. Этот его «капитанский» взгляд — прямой, уверенный, успокаивающий.
— Это всё из-за тебя, родная, — он осторожно взял мою руку и прижал её к своей щеке. Кожа была сухой и горячей. — Я три ночи не спал. Авария… Ты нас так напугала.
— Авария? — я нахмурилась, пытаясь поймать хоть какой-то обрывок воспоминания. — Мы ведь… мы ведь собирались в Италию. Ты обещал мне Рим в марте. Какой сегодня день? Четырнадцатое марта?
Виктор сжал мои пальцы чуть сильнее. Его взгляд стал еще более нежным, почти жалобным.
— Анечка, Италия была… это было давно. Сейчас всё по-другому. Главное, что ты жива. Врачи говорят, это чудо.
Я попыталась проанализировать ситуацию как врач. Так, Анна Павловна, дышим ровно. Черепно-мозговая травма? Вероятно. Шкала комы Глазго? Явно не критично, раз я в сознании. Ретроградная амнезия? Мой мозг услужливо подкинул термин. Я не помню удар. Не помню дорогу. Последнее четкое воспоминание — мы сидим на кухне, обсуждаем билеты в Рим и мой предстоящий отпуск. Я только что получила должность ведущего специалиста, мне сорок лет, и жизнь кажется бесконечным взлетом.
— Пить… — прошептала я.
Он тут же поднес к моим губам стакан с трубочкой. Вода была божественной. Она смыла металлический привкус, но не смыла странное ощущение неправильности.
В палату вошел врач. Молодой мужчина, чей халат хрустел от свежести. Он посмотрел на мониторы, потом на меня.
— С возвращением, Анна Павловна. Коллеги за вас очень переживали. Как самочувствие? Ориентируетесь в пространстве?
— Я в больнице, — ответила я, стараясь говорить четко. — Судя по оборудованию, это нейрохирургия. Я гинеколог, я знаю, как выглядят эти аппараты. Но я не понимаю, почему мой муж выглядит так, будто прошло десять лет с нашей последней встречи.
Врач переглянулся с Виктором. В этом взгляде была какая-то недосказанность, которая заставила мои внутренности сжаться.
— Анна Павловна, — врач подошел ближе. — Травма была серьезной. Мозг иногда… защищается. Он стирает то, что причиняет боль. Мы проведем еще ряд тестов, но сейчас вам нужно просто отдыхать. Ваш муж здесь, он о вас заботится.
Они ушли в коридор, оставив дверь приоткрытой. Я слышала их приглушенные голоса, но не могла разобрать слов.
Я осталась одна. Тишина в палате стала осязаемой. Я посмотрела на свою руку, в которую была воткнута игла капельницы.
И тут я замерла.
Это была не рука сорокалетней женщины. Кожа на тыльной стороне ладони была более тонкой, с едва заметными пигментными пятнами, которых не было еще «вчера». Вены проступали отчетливее. Я знала эти признаки. Инволюция тканей. Снижение эстрогенов.
Я дернулась, пытаясь сесть. Боль в ребрах прошила тело, как электрический разряд, но я не остановилась. Мне нужно было зеркало.
— Аня! Что ты делаешь? — Виктор влетел в палату, подхватывая меня за плечи. — Тебе нельзя вставать!
— Зеркало, — прохрипела я. — Витя, дай мне зеркало. Сейчас же!
— Родная, тебе не стоит… ты сейчас не в лучшей форме, ссадины, повязка…
— Дай мне сумку! — я почти закричала. — Мою сумку, там есть пудреница. Или включи фронтальную камеру на телефоне!
Виктор стоял передо мной, и я видела, как на его лбу выступила испарина. Он медленно достал из кармана телефон. Руки его дрожали. Это был какой-то новый гаджет — тонкий, с огромным экраном без кнопок.
Он нажал на экран и поднес его к моему лицу.
Я задохнулась.
Из черного прямоугольника на меня смотрела женщина, которую я не знала.
Голова в бинтах, на скуле — лиловый кровоподтек. Но не это было самым страшным. Глаза. Вокруг них была целая сеть глубоких морщин. Носогубные складки пролегли так глубоко, словно их вырезали скальпелем. Шея… та самая предательская шея, которую мы, гинекологи, называем «кольцами Венеры». На ней было не два кольца, а целая гирлянда.
Это было лицо пятидесятилетней женщины.
Я оттолкнула его руку. Телефон упал на одеяло, продолжая светиться, выставляя мой позор на всеобщее обозрение.
— Кто это? — мой голос сорвался на визг. — Кто это, Виктор?!
— Это ты, Анечка… — он попытался обнять меня, но я отпрянула, как от ядовитой змеи.
— Врешь! Ты всё врешь! Мне сорок лет! У меня юбилей должен быть через месяц! Мы планировали Италию! Почему я старая? Почему ты седой?
Я схватила себя за волосы, торчащие из-под бинта. В них была явная, нескрываемая седина.
— Витя, сколько я пролежала в коме? Пять лет? Десять? Скажи мне правду! Почему я проснулась в чужом теле?!
Я смотрела на него, и в моей голове, как в испорченном калейдоскопе, начали мелькать странные образы. Плачущая Марина, которая выглядит как взрослая женщина, а не как подросток-десятиклассница. Кирилл — высокий, широкоплечий парень с бородой…
Виктор опустился на стул рядом с кроватью. Он закрыл лицо руками, и я увидела, как его плечи мелко задрожали. Спектакль начинался.
— Анечка… — он поднял на меня глаза, полные фальшивых слез, которые я тогда приняла за истинное горе. — Ты не была в коме десять лет. Ты была в сознании всё это время. Просто… удар был такой силы, что ты всё забыла. Последние десять лет. Ты забыла, как выросли дети. Забыла, как мы жили. Для тебя время остановилось в четырнадцатом году.
— Но… но я врач! Я же работала! Где мои записи? Где мои пациенты?
— Ты работала на износ, — он взял мои ледяные руки в свои. — Ты была в депрессии последние годы. Гормональный сбой, ранний климакс… Ты очень изменилась, родная. Авария — это результат твоего истощения. Ты просто не справилась с управлением, потому что твоя нервная система сдала.
Я слушала его, и мой медицинский мозг пытался зацепиться за логику. Ранний климакс? Депрессия? Это объясняло состояние кожи и седину. Но почему внутри меня жило ощущение, что он лжет? Что в этой «депрессии» была причина, которую он сейчас старательно прячет за словами о «сбое системы»?
— Пятьдесят… — прошептала я. — Мне пятьдесят лет?
— Да, — он кивнул, целуя мои ладони. — Тебе пятьдесят, Аня. И мы только что отпраздновали твой юбилей. Спокойно, по-семейному. Ты была такая красивая… А потом ты решила поехать на дачу. Ночью. В ливень. Я умолял тебя остаться, но ты не слушала.
Я смотрела на него, и мне хотелось верить. Хотелось спрятаться в этом его «я рядом», «всё хорошо». Потому что реальность, в которой я потеряла десять лет жизни, была слишком страшной.
— Значит, у нас всё хорошо? — спросила я, заглядывая ему в глаза. — Мы… мы всё еще любим друг друга?
Виктор улыбнулся. Той самой улыбкой, за которую я когда-то полюбила его — открытой, мальчишеской, надежной.
— Больше, чем когда-либо, Аня. Ты — моя жизнь. Моё небо. И теперь, когда ты всё забыла… может, это и к лучшему? Начнем с чистого листа. Только ты и я. И никакой депрессии.
Я прикрыла глаза, чувствуя, как действие лекарств снова тянет меня в сон.
— Чистый лист… — повторила я.
Я не видела, как в этот момент Виктор отвел взгляд. Не видела, как он быстро удалил пришедшее на его телефон сообщение от «Инны». Я верила ему. Я была как открытая рана, которую он заклеивал пластырем из лжи.
Я засыпала, уверенная, что мой муж — мой спаситель. Я еще не знала, что «депрессия», о которой он говорил, имела имя, фамилию и сорокалетний возраст. И что мой «чистый лист» уже залит грязью, которую он так старательно пытался выдать за спасительную пустоту.
В ту ночь мне снилось небо. Но не ясное и голубое, а черное, полное грозовых туч. И голос Виктора в наушниках, командующий: «Заходи на посадку, Аня. Полоса свободна».
Я не знала, что полоса была заминирована им самим.
Глава 6(Виктор)
(от лица Виктора)
Посадка в автоматическом режиме всегда кажется безопаснее, но только пилот знает, сколько систем должно сработать безупречно, чтобы многотонная машина не превратилась в груду металлолома на полосе. Я ехал от Анны, и внутри меня пел гимн собственного величия. Десять лет стерты. Один удар о березу сделал то, на что не способны лучшие адвокаты мира — он вернул мне статус безупречного мужа, не лишив при этом молодой любовницы.
Но чем ближе я подъезжал к дому, где обосновалась Инна, тем тише становился этот гимн. В авиации есть понятие «сдвиг ветра» — внезапное изменение скорости и направления, которое может бросить самолет об землю в самый ответственный момент. Инна была моим личным сдвигом ветра.
Я припарковал машину, пару минут просто сидел, глядя на темные окна восемнадцатого этажа. Там ждала женщина, которой я пообещал рай, а принес… неопределенность.
В квартире пахло жареной рыбой и чем-то кислым. Инна сидела на кухне в своем любимом шелковом халате, который теперь едва сходился на талии. Перед ней стоял открытый ноутбук и пустая тарелка с остатками еды. Она не обернулась, когда я вошел. Только её плечо дернулось — острый, хищный жест.
— Ну что, герой-спасатель? — голос её был пропитан ядом. — Как там наша страдалица? Бинты не жмут?
Я не спеша снял пальто, вешая его на плечики. В этой квартире я всегда чувствовал себя гостем, хотя платил за каждый квадратный сантиметр этой «дизайнерской» пустоты.
— Аня пришла в себя, — ответил я, проходя к холодильнику. Мне отчаянно хотелось пить. — Состояние стабильное.
— Я уже знаю, — она наконец развернулась, и я увидел её глаза. Злые, воспаленные, с плохо смытой тушью. — Марина выложила пост в соцсетях. «Мамочка, мы рядом, всё будет хорошо». И твоя физиономия на заднем плане, такая скорбная, что хоть сейчас в иконостас. Ты зачем там торчишь, Витя? Ты вещи перевез! Ты ушел!
Я сел напротив неё, чувствуя, как внутри закипает холодная, рассудительная ярость.
— Послушай меня внимательно, Инна. Произошло то, что в авиации называют форс-мажором. У Анны амнезия. Она не помнит последние десять лет. Совсем.
Инна замерла. Её рот смешно приоткрылся, а рука непроизвольно легла на живот.
— В смысле — не помнит? Она что, дурочкой стала?
— Она не дурочка. Она просто думает, что сейчас четырнадцатый год. Она не помнит нашу ссору, не помнит мой уход. И — что самое важное для тебя — она не помнит о твоем существовании.
Секундная тишина взорвалась хохотом. Инна откинулась на спинку стула, захлебываясь смехом, который больше походил на лай.
— Да это же праздник какой-то! Витенька, так это же идеально! Значит, завтра ты идешь к ней, пока она в этом своем розовом тумане, и подсовываешь ей бумаги на развод. Она же тебе верит? Вот и пусть подпишет отказ от имущества, пока не протрезвела!
Я посмотрел на неё с брезгливостью, которую уже не мог скрывать. Инна видела мир как меню в бизнес-классе: выбери, что нравится, и пусть стюард принесет. Она не понимала правил игры на земле.
— Ты хоть понимаешь, что ты несешь? — мой голос стал тихим и жестким. — Если я сейчас подсуну ей бумаги, её адвокаты и дети сожрут меня живьем. Врачи четко сказали: любое потрясение — и у неё случится отек мозга. Если она умрет или станет овощем сейчас, после моего «визита» с бумагами, я не получу ни копейки. Суд признает сделку недействительной, а меня — подонком, доведшим жену до смерти.
Инна осеклась. Её взгляд стал рыскающим. Она всегда была жадной, и угроза остаться без денег действовала на неё лучше любого успокоительного.
— И что ты предлагаешь? — буркнула она. — Снова играть в счастливую семью? А я? А наш сын? Он должен родиться в съемной квартире, пока ты там ей подушки поправляешь?
Я наклонился к ней, накрыв её ладонь своей. Мне нужно было, чтобы она поверила. Чтобы она затихла.
— Инна, девочка моя, включи мозг. Это наш шанс. Единственный. Анна сейчас — чистый лист. Она мне доверяет. Мне нужно время. Месяц, может, два. Пока она в больнице и пока будет восстанавливаться дома, я получу доступ ко всем её счетам. Я перепишу дачу и часть активов на доверенных лиц. Если она «вспомнит» всё позже — у неё уже ничего не будет. Мы оставим её нищей, но при этом я останусь в глазах общества героем, который не бросил больную жену. Понимаешь?
Я видел, как в её голове проворачиваются шестеренки. Ложь была чудовищной — я не собирался никого обкрадывать, мне просто нужно было вернуть свой уютный мир с Анной, придержав Инну на коротком поводке. Но Инна верила в подлость, потому что сама была такой.
— Перепишешь счета? — она прищурилась. — А квартиру? Ту, пятикомнатную?
— И квартиру. Но это нельзя сделать за один день. Нужно, чтобы она сама, добровольно, начала переводить дела на меня. Она же думает, что у нас «идеальный брак». Она отдаст мне ключи от всех сейфов, стоит мне только попросить.
Инна молчала долго. Она мерила шагами кухню, и её шелковый халат шуршал, как змеиная кожа. Я видел, как она борется со своей ревностью и жадностью. Жадность побеждала.
— Месяц, — наконец сказала она, остановившись напротив меня.
— Что — месяц?
— Я даю тебе месяц, Витенька. Ровно тридцать дней на твои «махинации». Я буду сидеть здесь, как мышь под веником. Не буду звонить тебе при детях. Не буду постить наши фото. Но! — она ткнула в меня острым пальцем с безупречным маникюром. — Если через тридцать дней я всё еще буду «бывшей коллегой» по телефону, а ты не принесешь мне документы на дом…
Она сделала паузу, и в её глазах мелькнуло что-то по-настоящему пугающее. Инна не была умной, но она была отчаянной. А отчаянная женщина с ребенком внутри — это граната с выдернутой чекой.
— Если через месяц ничего не изменится, я приду к ней в палату. Или домой. Прямо к вашей «святой» Анечке. Я сяду на край её кровати, Витя. Я покажу ей это, — она похлопала себя по животу. — И я дам ей почитать нашу переписку. За все три года. Каждое твоё «люблю», каждое твоё «она старая корга». Пусть её мозг взорвется от правды, мне плевать. Я не позволю тебе соскочить.
Я почувствовал, как во рту пересохло. Это был не «сдвиг ветра». Это был полноценный ураган.
— Инна, не глупи. Ты же сама всё испортишь…
— Месяц, Витя! — она почти прошипела это мне в лицо. — Срок пошел. А теперь уходи. Иди к своей «сорокалетней» Ане. Целуй её в бинты. Но помни: каждые сутки я зачеркиваю день в календаре. И мой сын не будет бастардом при живом и богатом отце.
Я вышел из квартиры, чувствуя, как пиджак прилип к спине. Воздух в подъезде показался мне обжигающе холодным.
Я сел в машину и посмотрел на свои руки. Они всё еще были твердыми, руками пилота. Но я понимал, что мой «идеальный план» только что превратился в гонку со смертью. У меня было тридцать дней, чтобы Анна не вспомнила правду, и тридцать дней, чтобы Инна не уничтожила мою ложь.
Я завел мотор. Мне нужно было вернуться в больницу. Там была Анна. Там была тишина, запах лекарств и взгляд женщины, которая любила меня без всяких условий. Там я снова был богом.
А здесь, за моей спиной, тикала бомба, часовой механизм которой я сам завел три года назад. И я не знал, хватит ли у меня высоты, чтобы катапультироваться, когда она взорвется.
Я поехал к Анне. К своей единственной безопасной гавани, которая на самом деле была самым опасным местом на земле. Ведь нет ничего страшнее, чем любовь женщины, которую ты предал, и которая об этом пока просто не помнит.
Глава 7
Две недели в больничной палате превратили меня в существо, живущее по расписанию капельниц и обходов. Стерильность стала моей новой кожей, а белый потолок — единственной картой мира. Но сегодня — выписка. Виктор везет меня домой. В моей голове — весна две тысячи четырнадцатого, в паспорте — пугающая цифра «пятьдесят», а за окном автомобиля — Москва, которая за десять выпавших из памяти лет обросла какими-то невозможными небоскребами и странными развязками.