Я и ты одной крови…

— Ну, Димыч твой точно в аномальную зону без тебя попал. То у него кто-то ходит по твоему закрытому кабинету, то кто-то меняет картинки на обложках блокнотов на твоём столе. Не знаю, чего он там начитался, что стал таким впечатлительным, — Хельга сделала последний глоток чая и продолжила, — Лисовец среди недели приезжал, тоже какой-то странный, как будто в трансе. Я ему говорю: «Здравствуйте, Сергей Сергеевич», а он смотрит сквозь меня, как будто я — пустое место, и молчит.

— Лис приезжал? — Иван Андреевич слегка нахмурился, но Геля, увидев через окно форд подъехавшего к дому Белкина, уже махала ему руками, не обратив внимания на реакцию отца.

Притворив за торопившейся дочерью входную дверь, Ирма наклонилась, чтобы поправить завалившуюся на бок дорожную сумку Ивана, заодно подняв с пола выпавший из бокового кармана плотный листок бумаги. Это был авиабилет. Ирма посмотрела на него сначала равнодушно, потом внимательно и, постояв несколько секунд в нерешительности, двинулась с ним в сторону комнаты. Но Ивана там уже не было. Зато в душевой был слышен шум воды и негромкое насвистывание.

Постояв в раздумчивости, она вернулась и аккуратно засунула билет обратно в карман.

Спустя некоторое время, закончив раскладывать по банкам варенье, Ирма поставила на плиту турку с кофе, и, когда на поверхности дважды появилась нежная пенка, налила дымящийся напиток в две изящные кофейные чашки. Выглянув из кухни, она увидела, что Иван уже вышел из ванной и теперь сидит за своим столом, сосредоточенно глядя в экран ноутбука.

Ирма подошла сзади, уткнулась носом в влажные волосы мужа:

— Может, пойдешь чего-нибудь поешь? Или тебе кофе сюда принести?

Ей на секунду показалось, что муж слишком поспешно закрыл на мониторе то ли письмо, то ли просто какой-то текст, но она тут же про это забыла.

— Ирис, я должен ответить на одно деловое письмо. Это срочно. А потом можно будет и поесть.

— Ладно. Тогда несу тебе кофе, — резюмировала жена.

Поставив на поднос чашку с кофе и крохотную сухарницу с парой сушек, она осторожно понесла поднос в комнату. Иван освободил на столе место, отодвинув подальше стопку блокнотов.

— Ай! — вдруг вскрикнула Ирма, почувствовав, как наступила на что-то, лежащее на полу у самого стола. Поднос в её руках дрогнул, и сухарница поехала к краю подноса, грозя вырваться на свободу. Инстинктивно Ирма попыталась её удержать, попутно выплеснув часть кофе на обложку блокнота, которому «посчастливилось» лежать в стопке сверху.

— Ну вот! — огорчилась она, рассматривая лежащий на полу карандаш, на который она умудрилась наступить, — И кофе пролила, и стол тебе испачкала.

Иван невозмутимо оглядел поле боя, вынул из ящика пачку бумажных платков и осторожно промокнул рыхлую обложку блокнота.

— Это всего лишь чистый блокнот для черновиков, — резюмировал он, — Так что апокалипсиса не случилось, а жаль. Так хотелось чего-нибудь необычного.

— Прости, я не нарочно, — виновато пробормотала жена, переворачивая обложку пострадавшего блокнота. На первом листе тоже проступило коричневое пятно. — Этот лист можно просто вырвать.

— Вырвать? — Иван Андреевич несколько секунд задумчиво смотрел на пятно, и Ирме в который раз показалось, что его мысли сейчас очень далеко от неё, от дома.

Но Иван вдруг оживился, порылся в ящике своего стола, наконец, вынул оттуда коробку разноцветных гелевых ручек. Выбрал одну и охряно—золотистым цветом обвёл контур пятна. Получилось что-то вроде большой капли или запятой.

Ирма смотрела на это с возрастающим интересом.

Золотистая ручка вернулась обратно в коробку, а вместо неё, после некоторого размышления, оттуда была извлечена тёмно-коричневая. На тонком кончике «запятой» появилось нечто, напоминающее пропеллер, на её вогнутой части выросли маленькие рожки, к выпуклой Ваня просто пририсовал галку.

Наконец, когда на свободной части пятна появился маленький, задорно раскрытый «клювик», Ирма восхищённо ахнула:

— Дельфин!

Из кофейного пятна на чистом бумажном листе блокнота и в самом деле получился задорно улыбающийся дельфин.

— Ага, дельфин, — деловито подтвердил муж, — Как назовём?

— Давай назовём его… ну например… Шумка! Да, точно, Шумка! — включилась в игру супруга.

— Шумка — это же вроде больше для медвежонка подошло бы, нет? — вопросительно поднял брови Иван.

— Шумка — это кличка. В сказке это была кличка медведя, а у нас будет дельфин Шумка, — настаивала на своём жена.

— Договорились, пусть будет Шумка. А теперь отдай мне уже, пожалуйста, мой кофе. То есть, то, что от него осталось.

Ирма подвинула ему поближе поднос со спасёнными сушками и уже остывшим кофе.

— Дописывай своё деловое письмо и иди нормально поешь.

Повернувшись, она было уже двинулась в сторону кухни, но вдруг остановилась и потоптавшись, как бы не зная, решиться или нет, сказала:

— Ваня… у меня к тебе есть один вопрос. Но ты, если не хочешь, можешь мне на него не отвечать.

Иван Андреевич, уже совсем собравшийся кликнуть по иконке с недописанным письмом, помедлил и вопросительно посмотрел на жену:

— Что такое, Ириска? Что тебя тревожит?

— Понимаешь… ты только не подумай, что я совсем уж психопатка, но в последнее время мне постоянно кажется, что в нашей жизни происходит нечто непонятное и неприятное, что ты пытаешься от меня скрывать. Иногда мне даже приходит мысль, что у тебя есть кто-то другой. Ну, то есть, другая… Если вдруг это так, то ты мне тогда честно об этом скажи, ладно? Мы же всегда были открыты друг другу. Пусть так и будет, что бы с нами не происходило. Ты не думай, я всё пойму.

Ирма замолчала, глядя мужу прямо в глаза и стараясь глубоко дышать, чтобы унять подступивший к горлу спазм. В комнате повисло молчание. Несколько минут Иван смотрел на жену ошарашенно, будто не понимая вопроса.

Потом внезапно охрипшим голосом спросил:

— Ты начала подозревать меня в неверности? И что же подвигло тебя на такие… эмммм… далеко идущие выводы? Я тебя чем-то обидел?

— Нет-нет, — поспешно ответила супруга, — ты меня ничем не обидел. Просто… просто раньше ты из своих командировок всегда торопился домой. А сейчас ты часто захватываешь не только рабочие дни, но и выходные. Разве в университетах в выходные проводят лекции?

— В выходные, конечно, универы не работают, но зато это время иногда приходится использовать для личных встреч с коллегами. Ты же знаешь, что это очень важно. И это все ваши аргументы, доктор Ватсон?

Ирме уже очень хотелось закончить эту тему, она представила, как глупо она сейчас выглядит со своими дурацкими сомнениями, стоящая в позе Марии Стюарт у эшафота перед заботливым, любящим мужем, но Рубикон был перейдён, и этого уже нельзя было изменить.

— Вань… ты же в этот раз летал на конференцию в Париж?

— Ну да, в Париж, — озадаченно ответил муж, — ты решила, что меня там ждали длинноногие красотки?

— Я… понимаешь, случайно нашла твой обратный билет, — и заторопилась, — Совершенно случайно! Твоя сумка упала, я её подняла, и он выпал из бокового кармана.

— Ну и что?

— Ваня, но ведь там обозначен аэропорт вылета, и это не парижский Орли, а аэропорт Ницца-Лазурный берег!

Смешно выпучив глаза, Иван Андреевич шумно выдохнул воздух:

— И всё это, конечно, бесспорный признак того, что я — многоженец.

Ирма пристыженно и неловко пожала плечами, всё же глядя твёрдым взглядом в глаза мужа.

Он помолчал, покрутил в руках поднятый с пола злосчастный карандаш, потом бросил его в ящик и, встав из-за стола и обняв жену за плечи, подвёл её к креслу. Она села, Иван устроился в кресле, напротив.

— Хорошо. Хоть ты и поставила меня перед неразрешимой дилеммой «Можешь не отвечать, но ты должен рассказать всё начистоту», я всё же попытаюсь из этого лабиринта выбраться. По поводу выходных я уже объяснил?

Ирма молча кивнула, и Иван продолжил:

— По поводу билета, Ириска, всё намного банальнее, чем ты думаешь. У меня был билет из Орли на сегодняшний вечер. Мы договорились с профессором Боргом поработать днём немного над правкой одной нашей совместной главы из книги. По телефону это делать довольно сложно. Но у профессора неожиданно заболела жена, он позвонил вчера утром, принёс свои извинения и сообщил, что не сможет прилететь в Париж. Что мне оставалось делать? Я попросил обменять мне билеты с сегодняшнего вечера на вчерашний. Мест на прямые рейсы уже не было. Всё, что мне смогли предложить, это добраться внутренним рейсом до Ниццы, а оттуда уже вылететь в Москву. Вот и все мои смертные грехи.

Иван Андреевич улыбнулся и открыто посмотрел жене в глаза. Она была явно сконфужена:

Прости меня, Ваня! Видимо, я просто старею, — и завозилась в кресле, собираясь встать.

Но Иван решительным жестом попросил её опять сесть:

— Нет, Ириска, подожди! Теперь уже давай расставим всё по местам, вечная недосказанность — это не наш путь. Во-первых, ты же знаешь, я — махровый однолюб, для меня всегда существовали только две любимые женщины: ты и наша дочь. Ну ещё Прасковья, сестра. И всё!

— Вань, да поняла я, поняла! — злясь на саму себя, слегка раздражённым тоном проговорила Ирма.

— Да не всё ты поняла, — вздохнул муж и, после паузы, заговорил чуть тише, — Ты ведь тоже микробиолог по образованию…

— Несостоявшийся… — ввернула супруга.

— И слава богу, что несостоявшийся! Когда мы шли в эту науку, мы же думали, что микробиолог изучает микромир для того, чтобы определять в нём потенциальные угрозы для человечества, искать способы спасения от них, разрабатывать новые вакцины. Нас ведь в универе этому учили.

Ирма, недоумевая, к чему идёт разговор, согласно кивнула. Иван продолжал:

— Но теоретически можно разрабатывать препараты не только от заражения вирусами, но и для…

— Зачем? — округлила глаза жена.

Иван развёл руками:

— Баснословные прибыли, стремление к мировому господству и ещё, наверное, много чего. Это нарастает в мире как снежный ком, и кое-кто из наших специалистов, увы, тоже вошёл в этот закрытый клуб по интересам. Пока разум побеждает только потому, что деньгам противостоит сопротивление тех, кто понимает реальную угрозу. И… словом, Ириска, не хочу забивать тебе голову, если коротко, то всё это требует дополнительного времени.

— И что теперь? — после короткого молчания, спросила Ирма, чувствуя, что вопрос прозвучал довольно нелепо.

— Ничего. Жить, работать. Надеюсь, Гелька во всё это никогда не вляпается. Кстати, что она там говорила про Лиса?

— Не помню. Кажется, что она столкнулась с ним в лаборатории, и выглядел он очень странно. Потом сам у неё спросишь.

***

Часы в вестибюле лаборатории показывали половину восьмого. Поздоровавшись с вахтёром, Иван Андреевич поднялся на второй этаж. Эхо его гулких шагов в пустынном коридоре, казалось, отскакивало то от стен, то от потолка, то устремлялось вперёд, то догоняло сзади, резвясь и играя в какую-то неведомую игру.

Княжич любил это время, особенно летом, когда солнце вставало рано. Он знал, что у него есть два часа, пока в здании пусто, и можно спокойно поработать с главой своей книги или подготовиться к очередной лекции.

С половины десятого коридор начнёт наполняться гулом голосов, цоканьем каблучков и женским смехом. Комнаты заполнят сотрудники, и лаборатория заживёт обычным будничным днём.

Иван Андреевич открыл ключом дверь приёмной. На вахте, конечно, был комплект ключей и от приёмной, и от кабинета, но у него была своя связка, которую он обычно всегда носил с собой. Место офис-менеджера Димы темнело глухим чёрным глазом выключенного монитора.

Княжич усмехнулся. Что там Гелька вчера говорила о паранойе?

Найдя в связке нужный ключ, он щёлкнул замком, вошёл в свой кабинет и огляделся. Всё было, как всегда. В выходящие на восток окна заглядывало тёплое летнее солнце, и растущие в горшках на подоконнике цветы герани доверчиво протягивали ему свои пышные алые лепестки.

Иван потрогал пальцем землю в одном из горшков, она была слегка влажная. Цветы в лаборатории стояли на всех подоконниках, и следить за ними было вменено в обязанности уборщицы.

Но о цветах в кабинете Княжича заботился Дима, бывший не только фанатом «Ночных менестрелей», но и знатоком комнатных растений.

Обычно перед уходом с работы, Дима бережно поливал каждый цветок, иногда добавляя в отстоянную воду несколько капель специальных удобрений, которые он покупал на собственные деньги. Ивану даже казалось, что, священнодействуя у окна, Дима даже шепчет цветам что-то нежное.

И, надо признать, цветы на его любовь неизменно отвечали пышностью зелени и яркостью красок.

Поправив слегка сдвинувшуюся стопку блокнотов на столе, Княжич открыл дверцу врезанного в стену сейфа. Покопался в ворохе папок, достал оттуда исписанный блокнот, и, захлопнув дверцу сейфа, уселся за стол.

Открыл блокнот на последней странице и внимательно посмотрел на то, что было там изображено.

Вся страница была разрисована вытянутыми прямоугольниками.

Часть из них была закрашена голубым или жёлтым карандашом, остальные оставались бесцветными. Внутри некоторых из них стояли какие-то значки, похожие на латинские буквы, в самом нижнем красовался большой вопросительный знак.

Кроме того, от всех фигур, кроме последней, исходили стрелки, которые соединялись остриями в больших красных точках.

Иван вынул из органайзера остро заточенный карандаш и, тяжело вздохнув, нарисовал в одном из оставшихся пустых жёлтых прямоугольников еще один значок.

Потерев лицо обеими руками, Княжич некоторое время сидел неподвижно, прикрыв ладонью глаза. Затем он встал, достал из своего кейса толстую книгу и положил её на стол вместе с чистым блокнотом.

Но этот блокнот был не из стопки на столе, а тоже из кейса, с таким же рисунком на обложке, что и исписанный, только эта обложка была слегка покоробленной, видимо, когда-то попавшей на неё водой.

Открыв новый блокнот, он сделал на первой странице несколько пометок, перелистнул. Затем взглянул на первую страницу исписанного, внимательно просмотрел содержимое.

Придвинул к себе чистый блокнот, открыл книгу и начал что-то писать, постоянно сверяясь с текстом книги.

Глава 2. Грингрёве, сентябрь 2009 года

Упругие струи горячей воды расслабляли уставшее после пробежки тело, ласкали кожу. Стоя под душем, Свенссон подставил под струи лицо, постоял несколько минут, прикрыв глаза. Потом решительно выключил горячую воду, одновременно до отказа отвернув кран с холодной.

Утренняя пробежка и контрастный душ были с детства ежедневным ритуалом Эрика.

Фыркая и отплёвываясь от залившей лицо ледяной воды, он, наконец, вышел из душа, тут же накинув себе на плечи жёсткое махровое полотенце. Докрасна растерев полотенцем кожу, Эрик расчесал влажные, спадающие до плеч волосы и критически посмотрел на себя в зеркало.

Увиденное вполне обнадёживало. Да, чуть изменилась, стала мягче, линия живота. Но грудь и плечи по-прежнему были сухими и мускулистыми, светлые волосы не потеряли своей густоты. Завёрнутое вокруг талии полотенце скрывало несколько длинных шрамов на левой ноге от бедра до самой щиколотки, заодно выгодно подчёркивая узкие бёдра.

Свенссон подмигнул своему отражению и влез в рукава мягкого банного халата.

Через сорок минут Эрик, уже успевший переодеться в тёмно-коричневые вельветовые брюки и светлый кашемировый джемпер, спустился вниз, в гостиную, где у окна был накрыт маленький столик для завтрака с одним прибором.

Под прозрачной крышкой томился омлет с помидорами и ветчиной, посыпанный свежей рубленой зеленью. Несколько кусочков подогретой чиабатты, крепкий ароматный кофе в высокой тонкой чашке и к нему — ломтик свежеиспечённой домашней шарлотки с начинкой из ревеня.

Шарлотка растрогала Свенссона. Точно такую, с ревенем, давным-давно пекла его мать.

Быстро покончив с завтраком, Эрик заглянул на кухню, где у плиты хлопотала Линда.

— Линда, спасибо! — сказал он, — Завтрак, как всегда, очень вкусный,

И, помедлив, добавил:

— За шарлотку отдельная благодарность! Вкус беззаботного детства…

Женщина обернулась, и её кажущееся суровым лицо в одно мгновение изменилось, озарившись быстрой улыбкой. «Как будто солнце вышло из—за туч», — подумалось Эрику.

— Я рада, — кратко проговорила она.

— Линда, — продолжил Свенссон, — у меня сегодня много дел, вернусь поздно. Ужин заказывать не нужно, перекушу в ресторане. Дел в доме пока не накопилось, так что вы меня не ждите.

Он улыбнулся, закончил фразу:

— Как только я уеду, сразу начинайте отдыхать.

— Вы бы себя поберегли, господин Эрик, — сказала Линда, — Живёте на два континента, спите мало, едите, когда попало. Простите, не моё это дело, но сердце кровью обливается, на вас глядя.

— Не на два, на три континента, — засмеялся Эрик, — Вы ещё Штаты забыли! Ничего, Линда, я выживу, обещаю!

Линда лишь вздохнула и, скрестив на груди руки, покачала головой.

Выйдя на крыльцо, Свенссон помедлил, думая, спуститься ли ему в подземный гараж или двинуться пешком. Мысль о чуть изменившейся линии живота заставила его остановиться на втором варианте.

Не то чтобы он боялся «выйти из параметров», просто давно понял, что к собственному телу нужно относиться как к качественному медицинскому инструменту, то есть всегда содержать его в рабочем состоянии.

Бодро зашагав по тротуару, Эрик Свенссон ещё раз оглянулся на окна своего дома. «Линда… как хорошо, что она есть…», — пробормотал он себе под нос.

Линду Андерссон Эрик знал ещё с детства. Несколько раз, заходя с прогулки с мамой в офис к отцу, он мимолётно видел в приёмной высокую неулыбчивую девушку, сосредоточенно печатающую на большой, поблёскивающей чёрным боком, пишущей машинке.

Обычно она лишь на мгновенье отрывалась от своего занятия, чтобы поздороваться с госпожой Свенссон и кивнуть мальчику, и тут же опять погружалась в работу.

Линда была у отца и личным секретарём, и офис-менеджером. По какой-то, одной ей известной, причине своя жизнь у неё так и не сложилась, и, видимо, чтобы заполнить эту пустоту, она взваливала на свои, сказать честно, совсем не хрупкие плечи все те новые обязанности, которые периодически возникали в растущей и взрослеющей компании, но повисали в воздухе, не подходя ни одной существующей должности.

Линда Андерссон молча и безропотно брала на себя всё, что могла одолеть.

Надо признать, Свенссон-старший видел и ценил это, а потому усилия Линды никогда не оставались незамеченными, и её зарплата регулярно достигала новой, более высокой отметки.

Однако на девушке это внешне никак не сказывалось. Она всегда одевалась в скромном, почти пуританском стиле, не признавала дорогих украшений, манкировала косметикой и, вместо ужина в ресторане с подругами или бойфрендом, предпочитала проводить вечера в одиночестве у домашней плиты.

Маленький Эрик даже немного побаивался её и каждый раз, проходя через приёмную, тянул маму за руку, чтобы скорее оказаться в кабинете отца. Теперь Свенссон-младший вспоминал те годы как самое счастливое время.

Всё изменилось в его жизни в один страшный миг, когда тяжёлый грузовик с силой протаранил их припаркованный у торгового центра сааб. Позднее следствие выяснило, что у водителя грузовика случился инсулиновый шок, и он потерял сознание прямо за рулём.

Ни Эрик, ни мама не успели ещё выйти из машины. От удара машина в одно мгновение превратилась в груду изломанного металла.

Госпожа Свенссон погибла на месте. Двенадцатилетнего мальчика, получившего тяжёлые ушибы и переломы, спасатели два часа доставали из покорёженного автомобиля. По счастью, он был всё это время без сознания.

Два месяца больничной жизни, несмотря на усилия врачей и психологов, стали для мальчика адской смесью физической и душевной боли, упрямым неприятием произошедшего, постепенно переходившим в осознание того, что случилось нечто непоправимо страшное. Физические раны постепенно затягивались. Больше всего в аварии пострадала левая нога. Лучшие детские травматологи клиники собрали её, буквально, по частям, как пазл.

Но и это уже было ещё не самое страшное. Гораздо хуже всё было с душой. Свенссон-старший, каждый день, проводивший с сыном по несколько часов, с тревогой наблюдал, как мальчик всё глубже и глубже проваливается в вязкую, тяжёлую депрессию.

Впрочем, убитый горем, потерянный отец и сам чувствовал себя не лучше сына.

Эрику навсегда врезался в память их первый с отцом вечер после того, как его наконец отпустили из больницы.

Они сидели вдвоём в кухне, отгородившись закрытой дверью от пустого одинокого дома, двое мужчин, большой и маленький, объединённые общей любовью и общим горем. Эрик, пристроив на низкую скамеечку ногу, закованную в хитроумный аппарат со странным названием «илисарафф», ел прямо из баночки янтарный апельсиновый джем, прихлёбывал из чашки терпкий чай и слушал отца. Свенссон-старший преувеличенно оживлённо рассказывал про один из лучших детских реабилитационных центров в Европе, который через неделю уже готов принять Эрика.

— Там отличные реабилитологи, тренажёры, бассейн, — возбуждённо говорил отец, — И, представляешь, там есть свой дельфинарий! Ну, помнишь, ты же мечтал раньше погладить дельфина? Вооот! А там ты через какое-то время сможешь даже с ним поплавать! Правда, здорово? Через полгода, максимум, год, ты навсегда забудешь о своих травмах!

Но тут же осёкся, когда сын открыто глянул ему в глаза и отрицательно покачал головой.

— Я хочу вернуться в школу. И потом, — совсем по-взрослому проговорил он, — Мне кажется, мы с тобой должны сейчас быть вместе.

И уставился в свою чашку, чтобы не видеть, как отец часто-часто заморгал, пытаясь скрыть набегающие слёзы.

Жизнь тяжело, болезненно возвращалась в свою колею. Снова каждое утро школьный автобус забирал Эрика у ворот дома. Но обратно привозил уже не туда.

Мальчик патологически не мог находиться один в этом доме, где столько лет жило счастье, а теперь уже никогда не будет запаха маминых духов, звука маминого голоса, вкуса маминой ревеневой шарлотки.

Автобус привозил его к дверям лаборатории Эттлив. Эрик, неловко опираясь на костыли, огрызаясь, если кто-то из школьных друзей пытался ему помочь, выбирался из автобуса и брёл по лестнице к отцовскому кабинету. В приёмной, напротив места, где расположилась со своей пишущей машинкой Линда, ему поставили стол со стулом, и мальчик устраивался там и ждал, пока Свенссон-старший закончит свои дела.

За время болезни он довольно сильно отстал от одноклассников, и теперь изо всех сил старался нагнать, будто от этого зависело что-то необыкновенно важное. Это давалось ему с большим трудом, видимо организм был ещё слаб для той нагрузки, которую Эрик для себя определил.