Я и ты одной крови…

— Ты ни в чём не виновата, — сказали ей его усталые тёмные глаза.

— Я ни в чём не виновата, — мысленно повторила Ирма.

Обычно после этого её становилось легче, тяжёлые воспоминания отступали, оставляя в душе лишь лёгкую пелену печали, но сегодня всё было не так. Что—то продолжало беспокоить Ирму, что—то, чему она пока не находила причины.

В её сумочке тихо тренькнул телефон. Пришло смс сообщение от Ивана. «Долетел. Уже в отеле. Целую».

Ирма наскоро проглотила бутерброд из свежего хлеба с ломтиком вкуснейшей белой рыбы сверху в музейном кафе, выпила чашечку крепкого ароматного кофе. Пора было возвращаться домой, в Синезёрье.

В электричке было многолюдно и шумно. Две пожилые женщины в ярких панамах громко обсуждали последние политические события. Стайка подростков чему-то оглушительно смеялась. В конце вагона надрывно плакал ребёнок.

По вагонам нескончаемой чередой тянулись, во весь голос расхваливая свой товар, продавцы всякой чепухи; несостоявшиеся певцы и музыканты пели на разные голоса под незатейливую музыку, попрошайки нараспев жаловались на трудную жизнь. Всё это смешалось в непрерывный раздражающий гул, от которого было трудно не только думать, но даже дышать.

Ирма знала, что это ненадолго. Как только электропоезд выберется из столицы и минует первый крупный железнодорожный узел, его вагоны начнут пустеть.

Так и вышло. Когда спокойный женский голос объявил: «Платформа Софьево», Ирма осталась в вагоне одна.

За Софьевым электричка умерит свой стремительный бег, пойдет неспешно, плавно, словно старомодный дачный поезд, останавливаясь на выщербленных платформах, чтобы собрать с окрестных деревень дачников с охапками нежных первоцветов, бабушек, возвращающих родителям отдохнувших щекастых, уже успевших загореть на весеннем солнышке, внучат; молодежь, выбравшуюся с утра на природу.

Поезд совсем сбавил скорость. Сейчас состав осторожно, будто на цыпочках, проползет по высокому мосту над древней, заросшей камышами, речкой и остановится на конечном пункте своего маршрута.

Женский голос с победной ноткой в голосе объявил: «Станция Синезёрье. Конечная. Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны».

Ирма задумчиво посмотрела на своё отражение в пыльном стекле вагона.

— Ты ни в чём не ви-но-ва-та… — рассеяно сказала она себе по слогам, направляясь к выходу, и неожиданно в голове сложился пазл. Она часто повторяла себе эту часть последней папиной фразы, но никогда не задумывалась над другой: «Просто случайно стала жертвой чужой нечестной игры».

— Игры? Какой игры? Если чужой и нечестной, то чьей именно? Раз папа так сказал, значит… значит он что-то знал… и дело могло быть совсем не в Ирме. Или не совсем в Ирме. Но тогда в чём? Чья нечестная игра смогла одним ударом отправить ещё молодого и крепкого Вадима Вадимовича на больничную койку?

От напряжения и усталости у Ирмы застучало в висках. Только сейчас, спустя много лет, она вдруг осознала, что тогда в юности, отдалившись от отца, она не просто перестала его понимать.

Ирма вдруг с тоской поняла, что, живя бок о бок с папой последние годы его жизни, она вообще почти ничего не знала об этой самой его жизни. По утрам за отцом рано приходила служебная машина, возвращался же он часто, когда домашние уже спали. Молча пил чай на кухне, просматривал газеты и уходил к себе в кабинет.

Девушке, занятой учёбой, друзьями, работой в научном студенческом обществе, в голову не приходил вопрос, чем живёт самый близкий её человек, о чем думает, что его радует или заботит. Не возникала мысль, что у отца, например, могут быть неприятности в конструкторском бюро, которым он руководил, какие-то проблемы со здоровьем или ещё что-нибудь.

Отец тогда был для дочери явлением сродни восходу и закату солнца, таким же незыблемым и вечным. Впрочем, в душе она была не чёрствой, а скорее, сдержанной, и для этого всё же была довольно весомая причина.

Погрузившаяся в эту новую для себя мысль, Ирма не заметила, как миновав жёлтое кирпичное здание лаборатории, почти дошла до дома. Осталось только пройти по липовой аллее и пересечь небольшой парк из старых лиственниц, хвоя которых мягким ковром устилала асфальтовые дорожки.

Хельга уже была дома. В бесформенной футболке и спортивных штанах она сидела на полу, скрестив ноги по-турецки, жевала огромный бутерброд с колбасой и читала какой-то толстый, испещрённый чернильными пометками, фолиант.

Ирма с любовью посмотрела на дочь. Крепкая спортивная фигура, коротко стриженные белокурые волосы, всегда готовые к улыбке полные губы. Красавица! Но, несмотря на постоянное внимание мужского пола, Геля не замечала ухаживаний.

После переезда из Энска в Подмосковье ей пришлось перевестись в один из московских университетов с понижением на курс. Это не огорчало девушку. Наоборот, с лёгкостью проходя повторно уже изученное, она придумала параллельно слушать лекции родственного факультета.

После третьего курса Хельга вместе с двумя подругами разделили в клинике медицинского института ставку лаборанта, и теперь по субботам она пропадала на работе, не столько ради зарплаты, надо признать, совсем копеечной, сколько в жадном стремлении к новому опыту.

— Привет, ма! — крикнула Геля и, поднявшись с пола, потёрлась носом о мамину щеку.

— Привет, Гелька! Опять сухомятка? В холодильнике суп и тушёное мясо с черносливом. — нахмурилась Ирма.

— Ма, честное слово, я потом чая выпью целый чайник! Мне учебник дали на три дня, скоро же сессия, а он у нас один на всю группу. Вот сессию сдам и буду тогда есть только твои борщи и солянки.

Мать иронически хмыкнула. Это обещание Хельга торжественно давала ей перед каждой сессией и, надо признать, каждый раз выполняла его на все сто процентов, после сдачи экзаменов начиная прямо с самого утра процесс поглощения замысловатых маминых борщей.

Ирма переоделась в домашние джинсы, налила себе чай в любимый гранёный стакан в серебряном подстаканнике и включила свой ноутбук.

Когда они переехали в Синезёрье, она попыталась было найти себе работу.

Иван Андреевич хорошо обеспечивал семью, но Ирма стремилась наконец-таки стать, как она говорила, «боевой единицей». Попытки совместить статус «боевой единицы» с функцией поддержки домашнего очага в доме, где муж и дочь появляются только к полуночи, проваливались одна за другой. Побарахтавшись, Ирма сдалась и отряхнула от нафталина залежавшийся без дела статус «домохозяйка».

Однажды в интернете, в поисках возможности бесплатно скачать последний нашумевший исторический роман популярного автора, она случайно наткнулась на сайт с предложениями для фрилансеров. Ирма считала подобную работу ерундой и надувательством, но из любопытства зарегистрировалась на онлайн-площадке, создала себе электронный кошелёк и ткнула пальцем в первую попавшуюся иконку.

Иконка открывала сайт для желающих попробовать свои силы в корректуре литературных опусов. За небольшие деньги предлагалось проверить текст на грамматику, пунктуацию и сделать построение фраз правильным.

Неожиданно для самой себя, женщина увлеклась. Это было как отгадывание ребусов. Да и сам текст, а это был короткий детектив, был интересен, хоть и написан довольно корявым языком. Сделав работу, она поставила галку в клетке «сделано» и отослала владельцу текста, ни на что особо не надеясь. Часа через два тихо тренькнул телефон. Смска сообщала о пополнении электронного кошелька.

С тех пор для Ирмы это стало и развлечением, и небольшим заработком. Она с удовольствием по требованию начинающих авторов корректировала грамматику, боролась за правильную пунктуацию, редактировала угловатые тексты.

Вначале Ирма бралась за любые предложения, но со временем начала избегать, любовных романов, которые все, как под копирку, грезили неожиданно сваливающимся на голову бедной Золушки богатством, роскошью заграничной жизни где-нибудь на Лазурном берегу, падающим к ногам миллионерами и прочей ерундой.

После пятого или шестого романа-близнеца Ирма решительно переключилась на детективы и историческую прозу.

Но сейчас интересных предложений для неё не оказалось. Зато в центре иконки популярной соцсети мигала красная звёздочка, означающая, что Ирме пришло новое сообщение.

Ирма кликнула по иконке. Письмо было от её давней подруги Сулы Немерецкой.

Сула была старше подруги на два года, они с детства жили по соседству и учились в одной школе. Суламифь была единственным ребёнком интеллигентной еврейской четы. Она росла развитой, начитанной и совершенно неизбалованной.

Иногда, если у них с Ирмой совпадало расписание уроков, они возвращались из школы вместе, и Сулка взахлёб пересказывать подружке только что прочитанную повесть, а та спотыкалась, не глядя себе под ноги, и слушала, открыв рот.

А ещё Сулка была очень увлечённой и умела заражать этим свойством окружающих. Когда родители подарили ей котёнка, то она не просто занялась его правильным воспитанием, но вообще заинтересовалась кошками, их породами, болезнями, повадками.

Через пару месяцев после появления представителя семейства кошачьих в семье Немерецких, Ирма тоже притащила из библиотеки книгу о породах диких и домашних кошек, и не потому, что ей хотелось подражать старшей подруге, а потому, что ей тоже захотелось знать о них всё и, может быть, даже больше Сулы.

Именно благодаря подруге, закончив с отличием школу, Ирма решила поступать на биофак.

После той злополучной истории, которая больно ударила по судьбе Ирмы Гейцевой, они с Сулкой на время почти перестали общаться. Да и некогда было, у Ирмы последний курс и диплом, у подруги — аспирантура, диссертация.

Иногда, правда, Сула, чувствуя что-то неладное, неуверенно делала попытку протянуть руку, но Ирма только съеживалась и уходила в себя. А потом, уехав из столицы, она хотела просто тихо жить в Энске и забыть всё, что было до него. Или почти всё.

Она так и делала целых восемнадцать лет.

Теперь же, переселившись в Подмосковье, Ирма постепенно оттаяла и однажды, заставив себя зарегистрироваться в соцсетях, решительно набрала в поисковике «Суламифь Немерецкая» и тут же подумала, что Сулка давным-давно уже могла выйти замуж и поменять фамилию.

Но первым в открывшемся списке увидела фото белозубой, задорно смеющейся Суламиты.

Несколько минут Ирма искренне любовалась подругой. Всё такая же стройная, с копной чёрных кудрявых волос и весёлыми карими глазами. Лёгкий светлый летний костюм выгодно оттеняет смуглую кожу. За спиной виднеется здание с темно—зелёной вывеской «Bingdu» и какими-то иероглифами чуть ниже.

Ирма написала её коротенькое письмо, не без колебаний кликнув иконку «Послать сообщение».

Ответ пришёл очень быстро. Такое ощущение, что Суламифь все эти годы только и делала, что ожидала сообщения от детской подруги, чтобы тут же ответить, что она очень-очень скучала и послать ей номер своего мессенджера.

У Ирмы тогда даже в носу защипало от прочитанных тёплых слов. И захлестнуло горячим стыдом при мысли, что она, хоть и гнала от себя злые мысли, но всё же Сулку тоже подозревала. Сула же радостно стрекотала в мессенджере, рассказывая, рассказывая, рассказывая обо всём, что случилось в её жизни за эти годы.

***

Жизнь Суламифи вряд ли можно было назвать лёгкой и беззаботной. Закончив аспирантуру, она осталась преподавать в родном университете. И, наверное, занималась бы этим всю жизнь с удовольствием.

Но тут грянули непростые девяностые с пустыми прилавками, продуктовыми талонами, огромными очередями и сумасшедшей инфляцией.

Сула крутилась, как могла, на двух работах. Утром читала лекции в университете, вечером они с матерью, Бертой Давидовной, шили простыни и наволочки, сдавали их потом знакомому владельцу торговой палатки и получали небольшую сумму, которой едва хватало, чтобы купить в коммерческом магазине пару банок безвкусной импортной тушёнки под названием «Montana».

Тушёнка растворялась в большой кастрюле с картофельным пюре, так, что от неё оставался только запах, и этого хватало на несколько дней на обед для Сулы, папы, мамы и прибившегося однажды возле дома к девушке котёнка, названного Тимкой.

Всё это, наверное, можно было пережить и перетерпеть, как пережили и перетерпели лихие годы миллионы россиян.

Но однажды среди друзей и знакомых Немерецких поползли страшные слухи о скорых еврейских погромах.

Суламифь и Моисей Борисович только отмахнулись, но Берта Давидовна, которая была старше мужа на десять лет, очень забеспокоилась. Она с детства много раз слышала от бабушки, что такое геноцид, и не столько боялась за себя, сколько всерьёз чувствовала свою ответственность за красавицу — дочь и за доброго и великодушного, но слишком мягкого и, как она считала, слабохарактерного супруга, которого взяла за себя замуж, когда тому только что стукнуло восемнадцать.

Круг друзей и знакомых понемногу редел. Друзья распродавали имущество, оставляли жильё дальним родственникам и покидали свою родину в поисках душевного спокойствия и стабильного финансового положения.

Когда однажды Немерецкие проводили тоскливым взглядом авиалайнер, навсегда уносящий троюродную сестру Берты Давидовны с многочисленным семейством к Земле Обетованной, Суламифь сдалась.

Через полгода семейство Немерецких и котёнок Тимка, который к этому времени превратился в игривого холёного рыжего кота, пополнило «русскую» диаспору Нетании.

Поначалу жизнь в Нетании казалась почти раем. Скоро появилось своё, хоть и крохотное, жильё. Еда в магазинах поражала своим обилием и качеством. Отсутствие очередей первое время казалось даже неестественным. Снова были рядом дальние родственники и бывшие московские друзья.

Но куда-то делась душевность домашних московских посиделок и чувство дружеского плеча.

Сула работала в медицинском центре, работа её была унылой, скучной и однообразной. Добродушный, неприспособленный к перипетиям судьбы Моисей Борисович взялся на дому репетировать детишек по физике и математике, но стыдился брать за это деньги.

Вскоре выяснилось, что больное сердце Берты Давидовны с трудом переносит местный климат. Суламифь мучительно искала выход. И он, как это нередко случается, нашёлся на североамериканском континенте.

Вскоре Суламифь перебралась в небольшой университетский городок, где, кроме студенческого кампуса, располагалась одна из самых известных микробиологических лабораторий, и куда Сулу пригласили руководить довольно многообещающим проектом. Освоившись, она перевезла к себе родителей.

Время потекло стремительно и радостно. Суламифь быстро шла в гору. Её фамилия замелькала в научных статьях и в списках гостей, приглашённых на самые крупные профессиональные тусовки. Выступления на симпозиумах, открытые лекции в крупнейших университетах мира, соавторство в научных трудах приносило ей не только известность в широких общественных кругах, но и новые возможности в продвижении очередных проектов.

А проектов было много. Сула занималась и очередной попыткой разработать вакцину от СПИДа, и наблюдением давно изученных и доселе не опасных для человечества вирусов, которые под влиянием внешней среды вдруг начинали мутировать, превращаясь в грозное бактериологическое оружие, способное уничтожить всё живое на планете и изучением проблем нарушения иммунитета у жителей больших агломераций, и ещё массой более мелких, но не менее важных для жизни планеты проблем.

Родители, конечно, тайком вздыхали. Их дочь не принимала ухаживаний самых достойных, в их понимании, кавалеров, вернее, просто не замечала ни ухаживаний, ни, порой, самих кавалеров.

Вместо романтического ужина в ресторане при свечах, она по вечерам, подобрав буйную копну иссиня-черных волос в небрежный узел на макушке и жуя бутерброд, сидела перед компьютером, редактируя очередную лекцию или переписываясь с коллегами и, похоже, совсем не планировала дарить родителям черноглазых, кудрявых внучат.

К счастью, Берта Давидовна и Моисей Борисович были людьми мудрыми, понимающими, что у каждого человека — своя стезя, и он должен пройти её так, как задумано Создателем, и даже самым близким людям не стоит пытаться влиять на этот путь.

Семь безумно напряженных и бесконечно счастливых лет пролетело для Сулы как одно мгновенье.

В 2001 году в их дом постучалась беда. Усталое сердце Берты Давидовны остановилось навсегда.

Через два дня после похорон вслед за хозяйкой тихо ушёл за радугу любимец всей семьи, рыжий пушистый Тима.

Моисей Борисович от горя совсем потерялся. Целыми днями он бесцельно бродил по дому и, то разговаривал с фотографией жены, то мыл — перемывал пустые мисочки Тимы.

Суламифь с тревогой и беспокойством наблюдала, как тает на глазах любимый папа. Надо было опять что-то срочно предпринимать.

Первым делом Сула тихонько собрала кошачьи миски, его любимый пледик, остатки корма и валяющихся по всему дому пищалок—мышек в большой пакет и отнесла всё это в находившийся неподалёку кошачий приют, прибавив к пакету ещё и небольшую сумму денег.

Потом надолго зависла в интернете на сайтах по покупке и продаже недвижимости. Через несколько дней она нашла то, что искала. Прикинув, что, если прибавить к накопленным сбережениям гонорар за соавторство в недавно изданной книге, то средств на покупку задуманного вполне хватит, Суламифь набрала на своём мобильном телефоне нужный номер.

Вскоре, после удачной сделки, она стала владелицей скромной двухэтажной квартирки с мансардой в одном из кварталов очаровательного прованского городка — коммуны Сен-Поль-де-Ванс. Сула привезла туда отца, поначалу абсолютно равнодушного ко всем происходящим с ним переменам.

Но через пару месяцев она с облегчением поняла, что силы и душевное здоровье понемногу к Моисею Борисовичу возвращаются. Ему очень нравилось подолгу гулять по древним узким улочкам, заполненными шумными многоязычными туристами в шортах и шлёпанцах. Он гордился тем, что на одной из соседних улиц целых двадцать лет жил его великий соотечественник Марк Шагал, что здесь бывали Модильяни и Боннар.

Моисей Борисович утверждал, что эти факты придают городу с и без того богатой историей налёт небрежного шика. Сула не очень представляла себе, что такое «небрежный шик», но каждый раз утвердительно кивала, дескать, да, конечно, именно небрежного шика.

Довольно быстро Моисей Борисович, неплохо с детства говоривший по-французски, нашёл себе новых знакомых, которых теперь любил церемонно издалека при встрече приветствовать, старомодно приподнимая шляпу.

Кота Сула решила больше не заводить, но, позже, немного поразмыслив, пришла к выводу, что рядом с отцом всё же должна быть живая душа, хотя бы ради того, чтобы он не чувствовал себя одиноким в её, Сулы, отсутствии.

Однажды она, внутренне молясь всем богам, чтобы всё получилось так, как ей хотелось, аккуратно поставила папе на колени небольшую яркую сумку-переноску, на дне которой что—то возилось и попискивало.

Моисей Борисович недоумённо туда заглянул и замер в изумлении, увидев крохотное существо с острой мордочкой, выпуклыми испуганными глазами и огромными ушами. Моисей Борисович бережно вынул его из корзинки, внимательно рассмотрел и, поцеловав в мокрый нос, прижал к груди. Это был щенок пражского крысарика, совсем ещё малыш, легко уместившийся на шершавой хозяйской ладони. Щенок с интересом глянул на своего человека и слегка лизнул ему палец.

Суламифь облегчённо вздохнула. Встреча состоялась. Новый питомец был принят в семью и наречён Стёпой.

Теперь Суламифь могла перевести дух и заняться собственными делами и, в первую очередь, работой.

Суле очень не хотелось возвращаться в университетский городок. Ей нравилось работать в лаборатории, но как приходить вечером в пустой дом, где уже не пахнет маминой стряпнёй, и не гремит по ночам на кухне своей миской пушистый Тимка? Без родителей ей было бы там так бесконечно одиноко, словно где-то внутри вдруг погасло крохотное, согревавшее душу, солнышко.

К тому же Сула понимала, что придётся учиться жить по-другому, стараясь почаще уделять время сильно сдавшему отцу, а значит, надо устраиваться хотя бы на этом континенте, а лучше бы и вообще в Европе. У неё были предложения от нескольких европейских университетов. Можно наконец—то дописать и издать свои до поры заброшенные труды по исследованиям мутирования штаммов.

Но для начала нужно было известить лабораторию о своём желании покинуть её и, по возможности, хорошенько отдохнуть. Так Сула и сделала.

После того, как написанное руководителю лаборатории электронное письмо показалось в папке «Отправленное», Суламифь набрала в поисковике браузера адрес популярного сайта по бронированию. Выбрала себе номер в отеле на Лазурном берегу.

Отель был четырёхзвёздочным, стоял в стороне от популярных туристических тусовок и даже имел свой песчаный пляж, что было немаловажно, потому что бесплатные городские пляжи побережья покрыты крупной галькой, на которой невозможно устроиться, не опасаясь обзавестись большими синяками на рёбрах.

Через неделю загорелая и отдохнувшая Сула сидела в мягком кресле в мансарде своего нового жилья, приспособленной ею и под спальню, и под кабинет одновременно, разбирая в компьютере накопившуюся за неделю почту.

Моисей Борисович шумно суетился внизу, варил ароматный кофе и разогревал в микроволновке купленные утром круассаны. Стёпа интеллигентно тявкал, посматривая на лестницу в ожидании, когда Сула спустится и почешет ему ухо.

Сула прочитала письмо из своей лаборатории.

Руководство очень сожалеет об озвученном госпожой Немерецкой решении, однако понимает причину, по которой оно было принято. Все пункты договора будут выполнены полностью. Руководство лаборатории надеется, что сотрудничество с госпожой Немерецкой полностью не прервётся, и в дальнейшем она найдёт время для своего участия в некоторых проектах лаборатории. Да-да-да.

Второе письмо было из издательства. Учебное пособие в соавторстве госпожи Немерецкой выйдет в продажу в следующем месяце. Отлично.

Далее следовали рекламные сообщения, которые Сула обычно удаляла не читая.

Осталось одно, последнее. Сергей Лисовец, приятель студенческой юности, писал, что стал обладателем престижной премии и на радостях решил собрать старых друзей, чтобы отпраздновать такое замечательное событие, и не где-нибудь, а прямо в открытом море. По этому поводу в турецком Мармарисе на целых десять дней была арендована яхта. Приглашён очень узкий круг близких людей, и Сергей надеялся, что Сула тоже присоединится.

Суламифь задумалась. Ей не особенно хотелось попасть в очень узкий круг чьих-то близких людей. У неё был своё уютное жилище, любимый папа, умеющий варить умопомрачительный кофе, и ещё совсем маленький, но преданный и бесстрашный Стёпа.

Сула вообще очень остро ощущала своё приватное пространство и ей обычно становилось неуютно, если появлялось чувство, что чужие люди вторгаются внутрь зоны её комфорта, как физически, наполняя собой весь атмосферный объем, так и морально, задавая навязчивые или бестактные вопросы, либо обрушивая на неё поток собственных жалоб и проблем, большая часть которых, как правило, не стоила выеденного яйца.

Обычно в таком случае она старалась потихонечку выскользнуть из толпы, на время уединиться где-нибудь, пройтись по воздуху, вспоминая по памяти что-нибудь из любимой с юности Ахматовой. Это всегда помогало отдышаться и восстановить душевное равновесие.