Я и ты одной крови…

Вряд ли такое возможно на яхте, с иронией подумала она. Разве что прыгнуть прямо в море и, борясь с волнами, декламировать вслух Ахматову. И к тому же, она не могла вспомнить, чтобы в последнее время в мире науки присуждались какие-либо заметные премии.

С другой стороны, Сула очень скучала по друзьям своей московской юности и всё ещё недоумевала, куда они все подевались, почему не отвечают на письма, которые она разослала по старым адресам в надежде, что кто—нибудь откликнется, не появляются в соцсетях.

Особенно её тревожила судьба Ирмы Гейцевой, девочки из соседнего дома, с которой они дружили с детских лет.

На последнем курсе с ней случилась какая-то история, которую Сула тогда пропустила мимо ушей. К её удивлению, внезапно Гейцева начала подругу избегать.

Сула очень корила себя за то, что, погрузившись в свою кандидатскую, не предприняла попытку выяснять причину внезапной неприязни к себе своей лучшей подружки, не попыталась, если нужно, ей помочь, а повела себя как холодная и бездушная эгоистка. Лишь закончив аспирантуру и защитив диссертацию, Суламифь опомнилась.

Но было уже поздно. Получив диплом, Гейцева исчезла из Москвы.

Сергей Лисовец был тогда единственным из оставшихся на родине друзей, кто откликнулся на её письмо. Он по-прежнему жил в Москве, уверенно делая отличную карьеру.

Про Ирму он знал немного: вышла замуж за Ваню Княжича и даже, кажется, стала мамой. А потом они уехали в какой-то глухой городок, и больше от них никаких известий не было. Суле тогда показалось, что Лисовцу было неприятно вспоминать и Ирму, и Ивана. Больно сухим было его сообщение.

С тех пор прошло уже несколько лет, и Суламифь надеялась, что, возможно, теперь о Княжичах может быть известно больше, чем тогда. Ведь не иголки же они оба в стоге сена.

Надежда вытряхнуть из Сергея всё, что ему известно о старых институтских друзьях, заставила Сулу ответить Лисовцу, что да, она с удовольствием присоединится к их обществу.

Приятель встретил Немерецкую в аэропорту Даламана. Суламифь едва узнала в холёном, с головы до ног «упакованном» в известные бренды, упитанном мужчине с солидным брюшком и пробивающейся плешью плечистого, сложенного как Давид, комсорга второго потока Серёжку Лисовца.

Меньше, чем через час такси доставило их в марину, где в бликах волн, покачивая мачтами, нежились белоснежные яхты. Лисовец картинным жестом пригласил Сулу на борт одной из них.

Суламифь зашла на борт, слегка нахмурилась. Привыкшая к спартанской простоте, она была ослеплена бутафорским блеском позолоты, вычурной отделкой кают-компании. На большом столе в центре кают-компании красовались недопитые бутылки пива и разорванный пакет с остатками чипсов.

Господи, зачем я здесь, тоскливо подумалось ей. Была ещё надежда на то, что «узкий круг», по крайней мере, окажется близким ей по интересам. Но и здесь Сула терпела полное фиаско.

После того, как она расположилась в отведённой ей каюте, умылась, переоделась в свободные шорты и кремовую футболку, подобрав свои роскошные волосы в пышный пучок на затылке, Сула была представлена гостям.

Первой среди них оказалась невыразительная полноватая прыщавая девочка лет четырнадцати, дочь Сергея Наташа. Сула попыталась с ней пообщаться, но Наташа всё время жевала жвачку, слушала в наушниках рэп и на гостью не обратила никакого внимания.

После Наташи Сергей подвёл Суламифь к немолодой паре, по комплекции и манерам сильно напоминающей чету Соевых из любимого Сулой кинофильма.

Лисовец угрём извивался вокруг этой пары, ловя каждый взгляд надменного господина, жарко прошептав Суле на ухо, что Владимир Иванович — это человек, который может буквально всё.

Сула рассеянно поприветствовала эту привыкшую к всеобщему обожанию кладезь возможностей и отошла к борту судна, расстраиваясь всё больше и больше. Сидела бы сейчас с папой на их милой уютной кухоньке, пила бы кофе с корицей, а Стёпа лежал бы рядом, влюблённо глядя на хозяйку своими огромными выпуклыми глазами.

Зачем ей эти бутафорские позолоченные вензеля на дубовых дверях кают, эта примороженная девочка с пустым, ничего не выражающим взглядом, непрерывно работающая челюстями, эта напыщенная пара, воспринимающая своё присутствие здесь, как бесценный дар для всей мировой общественности.

От огорчения Суламифь чуть не расплакалась, но вовремя взяла себя в руки и несколько минут, мерно дыша, пристально смотрела на воду. Когда слёзы отступили, и ком в горле, наконец, растаял, она резко повернулась, чуть не столкнувшись лбом со стоящим за её спиной человеком.

— Простите! — на ломаном русском проговорил он, — Я не хотел вас напугать.

Сула отпрянула от неожиданности, взглянула на говорящего и оторопела. И было от чего.

На неё смотрело лицо инопланетянина, какими их обычно изображают в иллюстрациях к фантастическим романам. На продолговатом, отсвечивающим голубовато—серебристым светом, лице темнели глубокие миндалевидные провалы глаз. Череп был покрыт совершенно белой растительностью, и вокруг него простирался яркий пылающий нимб.

Правда, одет он был вовсе не в голубой скафандр, а в обычную, облегающую не слишком идеальный торс, футболку. Пришелец смотрел на неё с интересом, как рассматривают красивую птичку или редкую бабочку.

Почувствовав, что Суламифь, того гляди, хлопнется в обморок, он усмехнулся, мягко взял её за плечи и развернул так, чтобы солнце перестало бить ей в глаза. И тут всё стало понятно. Сула даже покраснела от стыда за свою внезапную панику.

Рядом с ней стоял совсем не инопланетянин, а обычный человек планеты Земля. То, что она приняла за подобие пылающего нимба, были всего лишь лучи солнца, которое он заслонил своей головой. Чёрные провалы глаз оказались обычными тёмными очками.

Теперь, когда солнце светило в спину, можно было разглядеть человека лучше. Правда, всё-таки назвать его совсем обычным было бы довольно затруднительно. Незнакомец был альбиносом, от чего в ярких солнечных лучах и казалось, что от его светлой кожи и совершенно белоснежных волос исходит голубовато-серебристый свет.

Когда мужчина снял очки, Сула подумала, что он необычен даже для альбиноса, ибо раскосый азиатский разрез глаз предполагал черноту ресниц и темноту глаз. В действительности блёкло-серые радужки под красноватыми, как будто воспалёнными, веками обрамлял такой же белоснежный пушок ресниц.

В довершение ко всему на левой щеке фальшивого инопланетянина красовалось довольно большое багровое родимое пятно, похожее на раскинувшую в полёте крылья бабочку. Когда он улыбался, бабочка на его щеке как будто оживала.

Незнакомец спокойно подождал, пока Сула перестанет на него пялиться, и на том же ломаном русском произнёс:

— Позвольте представиться. Меня зовут Энтони Ван Ши. Как и вы, занимаюсь микробиологией. Прошу прощения, мадам, говорите ли вы по-английски? Я неплохо понимаю по-русски, но ваше построение фраз, мне, к сожалению, даётся с трудом.

— Откуда вам известно, чем я занимаюсь? — неизвестно почему вскинулась Суламифь, но тут же спохватилась, и, переходя на английский язык, сказала:

— Простите, это от неожиданности. Суламифь Немерецкая. И да, вы правы, я ваша коллега, — она, наконец, окончательно успокоилась и даже улыбнулась.

Энтони тоже улыбнулся, и на левой щеке ожила и затрепетала багровая бабочка. Ни весь его облик, ни улыбка не отличались привлекательностью, наоборот, скорее отталкивали странностью черт, отсутствием красок и жёсткостью циничного взгляда.

Но тем не менее, Сула с удивлением почувствовала необыкновенную притягательность этого, по всей видимости, неординарного человека. Ей хотелось его рассматривать, хотелось слышать его низкий гортанный голос, даже багровая бабочка на щеке не вызывала у неё какого-либо отторжения.

Но это не было интересом женщины к мужчине, это было сложнее и мучительнее, сродни действию гипноза, когда часть мозга ещё способна сопротивляться, но другая часть уже медленно и неотвратимо уводит в бездну безволия.

— Может, спустимся в кают-компанию, выпьем кофе и поболтаем? Мне кажется, Суламифь, у нас может быть очень много общих тем. Я читал ваши работы. Они очень зрелые несмотря на то, что вы не так давно вырвались из вашего социалистического рая.

В голосе Ван Ши слышался явный сарказм, и Суле это не понравилось.

Ей было за что упрекнуть свою родину, но она всегда вспыхивала гневом, когда кто-нибудь другой позволял себе по отношению к ней пренебрежительные высказывания. Она считала, что лояльность к уничижению страны, гражданкой которой она по-прежнему была, унижает её собственное достоинство.

На скулах её вновь показался румянец, Сула выпрямилась, решительно подняв кудрявую голову, спокойно посмотрела в красноватые кроличьи глаза Энтони и, стиснув зубы, сказала:

— Мистер Ван Ши, моя родина была, есть и всегда будет для меня самым любимым местом на всей земле. Эта страна дала мне жизнь, счастливое детство, хорошее образование. Я ниоткуда не вырывалась, просто уступила страхам родителей, которых безмерно люблю. Любила… мамы уже нет… Но, если мне представится счастливый случай, я обязательно вернусь домой, в Москву.

Энтони с иронией ухмыльнулся её патриотическому спичу, но в глазах его промелькнуло уважение к девушке.

Они спустились в кают-компанию. Остатки чипсов и пустые бутылки уже исчезли со стола. Стюард принёс две дымящиеся чашечки кофе, два бокала с холодной водой, поставил вазочку с сахаром. Ван Ши, не делая попытки быть галантным, предоставил Суле самой отодвигать кресло, чтобы присесть, что Сулу, привыкшую к мужской обходительности, довольно сильно покоробило.

Но он не обратил не это внимания и, удобно устроившись за столом, вынул из кармана мобильный телефон, выбрал в памяти номер и, подождав, когда в трубке отзовётся абонент, проговорил по-английски:

— Ты всё ещё в каюте? Поднимайся к нам, девочка. Я познакомлю тебя с весьма интересной дамой. Думаю, вы подружитесь.

Сула пригубила кофе и отпила большой глоток воды. Вода придавала кофе странный эффект. Она одновременно и подчёркивала вкус уже выпитого, и разгоняла желание нового глотка. Ван Ши её очень раздражал. Она не любила в мужчинах беспардонность и цинизм.

Но, как ни странно, Сула, хоть и нехотя, но призналась себе, что ей уже не хотелось ни плакать, ни покидать судно. Ей хотелось злиться на Энтони, спорить с ним, раздражаться его манерами. Ей было с ним интересно.

— А вот и я, — раздался за спиной мелодичный грудной голос.

Суламифь обернулась. В дверях кают-компании, улыбаясь, стояла девушка. На вид ей было лет восемнадцать, вряд ли больше. Сула откровенно ею залюбовалась.

Невысокая, обладающая стройным гибким телом, она была одета в просторные бирюзовые брюки и такого же цвета длинную тунику, выгодно подчеркивающие безукоризненное, покрытое почти прозрачным загаром, лицо. Невесомый белый шарфик нежной дымкой окутал её тонкую шею.

Миндалевидные тёмно-карие глаза в обрамлении густых черных ресниц смотрели открыто и весело. Ровные белые зубы влажно блестели за приоткрытым чувственным ртом. Иссиня-черные волосы были заплетены в обычную косу, и это придавало девушке детскую трогательность.

— Боже мой, какая красота! — внутренне ахнула Сула, — В генах, конечно, присутствует Азия, но не только. В чертах есть и европейское, и ещё что-то. Возможно, Индия. И всё это смешано в таких пропорциях, что в целом получилась мисс Совершенство.

Ван Ши встал из-за стола и пошёл навстречу девушке. Она грациозно обняла его обеими руками за шею, а он бережно поцеловал её в алеющую от послеполуденного жара щеку.

Сула заметила, что подслеповатые глаза Энтони в этот момент не источали обычного цинизма, наоборот, они были наполнены любовью и нежностью.

— Ха! — злорадно подумала она, — у тебя, несмотря на нацепленную тобой маску циничного хама, тоже есть ахиллесова пята, да ещё какая!

— Госпожа Немерецкая, позвольте представить вам мою дочь Мириам! — торжественно провозгласил Ван Ши.

— Вот это да, — мелькнуло в голове Сулы, — у эдакого, мягко говоря, не красавца такая потрясающей красоты дочь. Вот бы на маму посмотреть.

Она улыбнулась, неловко выбираясь из своего тяжёлого кресла. Собственно, этого можно было и не делать, но Мириам почему-то была ей так симпатична, что Суле захотелось, чтобы девушка сразу увидела в ней для себя друга.

Она пошла навстречу Мириам, протягивая ей руку и, опередив Ван Ши, открывшего рот, чтобы представить Суламифь дочери, сказала:

— Меня зовут Суламифь Немерецкая. Но вы, Мириам, зовите меня просто Сула.

Мириам улыбнулась Суле в ответ и легонько сжала протянутую ладонь обеими руками. Ладони у неё были сухими, прохладными, а тонкие изящные пальчики неожиданно крепкими.

— Ой, я рада познакомиться с вами! Столько о вас слышала… а ещё однажды ваша статья в медицинской газете спасла меня от «неуда». Нужно было писать работу, а материала по моей теме практически нет.

— Я тоже очень рада, — засмеялась Суламифь, — Чем вы будете заниматься, когда закончите учёбу?

— Хочу изучать болезни африканских племён, — серьёзно сказала Мириам.

— Мириам учится на биофаке в Университете Сорбонны, — вступил в разговор Энтони, и Суле на миг почудилось, что эта идея ему совсем не по вкусу. В кают-компанию торжественно вплыла «чета Соевых».

Владимир Иванович что-то спросил по-русски у супруги, потом перевёл на английский стюарду. Тот кивнул и через минуту принёс расположившимся на другом конце стола супругам пиво и вазочку с мороженым. Супруга Кладезя Возможностей, не глядя на присутствующих, принялась брезгливо ковырять ложкой в вазочке.

«Ей бы огурцами питаться при таких габаритах, а не в мороженом ковыряться,» — неприязненно подумала Сула, исподтишка разглядывая тумбообразную фигуру, обтянутую, несмотря на жару, ярко—малиновым трикотажным бархатным платьем с огромным декольте, в вырезе которого колыхался монументальный бюст. Мочки ушей дамы оттягивали тяжёлые серьги с бриллиантами. Такие же бриллианты поблёскивали на её толстых пальцах с кроваво-красным маникюром.

«Странные люди, собрались в компании провести несколько дней на морской прогулке, а ведут себя так, словно едут в плацкартном вагоне до Таракановки», — Суламифь вдруг спохватилась, опасаясь, что её мысли, наверное, отражает выражение её лица, и смутилась.

Но, отвернувшись от «Соевых», она встретилась глазами с Мириам и увидела, что в глазах девушки пляшут смешливые искорки. Не выдержав, они обе прыснули.

В кармане зазвучал фрагмент либертанго Пьяццолы. Этот рингтон Сула поставила на свой мобильный на звонки от папы. Извинившись, она вынула телефон и вышла на палубу.

Папа беспокоился, что Сула не взяла с собой тёплую кофточку, штормовку и резиновые сапоги. Стёпа заливисто лаял в трубку, заслышав голос хозяйки.

Кое-как перекричав возбуждённого крысарика, Суламифь успокоила Моисея Борисовича, не став переубеждать его в том, что прогулка на яхте не сродни выходу в море на рыболовецком сейнере, а только заверила, что плавание предполагает ежевечерние стоянки в маринах, где в магазинах можно купить всё необходимое, и просила, чтобы он без неё не слишком скучал, чаще гулял со Стёпой и не забывал пить в жару больше воды.

Когда, наконец, в трубке раздались короткие гудки, Сула убрала телефон в карман, оглянулась и вздохнула.

Солнце клонилось к закату. За бортом тихо и ласково шуршал слабый морской прибой. Истеричные чайки, взмывая над волнами, вновь стремительно падали в прозрачную воду. Жара спадала.

Возвращаться в душную кают-компанию не хотелось, и Сула решила прогуляться по берегу.

Идя к трапу, она чуть не споткнулась о сидящую на палубе Наташу. Девочка всё так же, сидя в наушниках и покачиваясь, видимо, в такт музыке, флегматично что-то жевала и даже не подумала подобрать под себя вытянутые ноги, чтобы дать Суле пройти.

Разозлившись, Суламифь просто перешагнула через них, дав себе слово, что девица с этой минуты для неё вообще перестанет существовать как разновидность человека разумного, и сошла по трапу на берег.

Пройдясь по причалу, Сула залюбовалась покачивающимися на лёгкой волне яхтами.

Красноватый солнечный диск медленно опускался к горизонту, отражаясь в морской ряби яркой розовато-серебристой дорожкой. Морской бриз остудил разгорячённую голову, лёгким поцелуем тронул завиток волос на виске девушки.

Сула прикрыла глаза, с наслаждением всей грудью вдохнула воздух. Она с детства любила море, свежесть бирюзовой пены, успокаивающий душу шум прибоя, неповторимый, волшебный запах водорослей, а на губах — соль морских брызг с привкусом счастья.

Неожиданно девушка почувствовала чью-то руку у себя на талии, вздрогнула и тут же расслабилась, увидев перед собой холёную физиономию Лисовца.

— Не боись, Немерецкая, — осклабился тот, переходя с английского на родной язык, — Чего сбежала-то?

— А ты не хватайся за меня как за поручень в трамвае, — неожиданно для самой себя огрызнулась та, — Просто вышла пройтись, чего здесь странного?

— Ладно, не злись, Немерецкая. Не уходи далеко, а то украдут тебя турки, что делать станем? Лучше скажи, как тебе Мириам? Правда, чудо? Глазки, губки… Талия обалденная. А кожа… ммм…

Лисовец плотоядно облизнулся от вожделения. Сула поморщилась.

— Лисовец, ты вроде как женат, разве нет? И потом, девушка тебе в дочери годится, чуть постарше твоей Натальи. Лучше расскажи мне, Ван Ши… кто он такой? Откуда он знает мои, как он выразился, труды, которые чаще называют методичками?

Лисовец тут же посерьёзнел и даже как-то изменился в лице.

— Ты что—нибудь слышала про «Бингду»?

Сула напрягла память, пытаясь отыскать в ней это странное корявое название.

— Если не ошибаюсь, эта одна из тех лабораторий, где-то в Азии, которая занимается изучением редких вирусов. Из подобных, кажется, ещё есть какая-то Санта Мадре, но та вроде не на нашем континенте.

— Воот! Ван Ши — основатель и владелец этой самой лаборатории. А ещё у него на границе с Россией есть офигительная клиника нетрадиционной медицины.

Там практикуют врачеватели, собранные Энтони со всего мира. На ноги ставят тех, на ком традиционная медицина давно крест поставила, во как! Там такие люди бывают, — Сергей выпучил глаза, выразительно поднял указательный палец вверх и продолжил, — Ван Ши — это вообще человек-легенда.

Он уже лет двадцать, если не больше, занимается изучением самых экзотичных вирусных заболеваний. И ради этого он бывал в таких дебрях, Немерецкая, где мы бы с тобой оба дуба дали от кучи всяких непонятных болячек часа через два после того, как туда бы попали, а он вернулся домой живым и здоровым.

Вот так. Несколько раз на себе испытывал действие собственных антивирусных препаратов, заражая себя вирусами. Один раз еле выжил после этого. Два года провёл в джунглях, изучая народную медицину местных племён.

Сергей говорил оживлённо, драматично всплёскивая руками. Суле даже показалось, что его глаза в этот миг были слегка безумными, но она тут же отогнала от себя эту мысль. Видимо, Энтони был для Лисовца, в некотором смысле, кумиром.

Сергей закончил свой пафосный монолог, сделал паузу и вдруг улыбнулся:

— О твоих трудах, которые ты скромно именуешь методичками, конечно же я ему поведал. Надо же было похвастаться подругой юности.

— А Гейцевой с Княжичем ты не хотел бы похвастаться? — тут же вскинула брови Суламифь, — Они ведь тоже были друзьями твоей юности.

По лицу Сергея она поняла, что ему этот разговор по-прежнему неприятен. На его счастье, недалеко от причала остановилось такси, из него вышли двое, мужчина и женщина.

Лисовец заулыбался и, приветственно распахнув свои объятия, пошёл им навстречу. Это были последние из приглашённых им гостей.

Четыре дня пролетели незаметно и, как призналась себе Суламифь, весьма приятно.

Последняя пара гостей, московский чиновник от медицины и его подруга, оказались простыми и весёлыми. К тому же оба играли на гитаре, обладали неплохими голосами и, к общему удовольствию, охотно демонстрировали свои умения при первой просьбе.

Слаженная яхтенная команда мастерски вела судно от марины к марине. Во время переходов Сула в одиночестве устраивалась на корме, любуясь прибрежными пейзажами.

Но на пятый день она заскучала. Песни под гитару начали повторяться, пейзажи стали казаться до слёз однообразными.

Даже устроенное Энтони представление, которое он назвал «чайной церемонией», Сулу не впечатлило, хотя получившийся в результате длительных манипуляций Энтони напиток на вкус оказался очень приятным.

Она уныло резюмировала, что её попытка прознать что-нибудь про старых московских друзей опять провалилась, и даже полученная Лисовцом премия, которая свела их всех на этом судне, оказалась бутафорской. На самом деле это было благодарностью столичных властей за финансовый вклад Лисовца в восстановление когда-то разрушенного храма.

Суламифь скептически подумала, что такой денежный оборот не очень-то напоминает настоящую благотворительность, впрочем, она давно научилась подобному не удивляться.

Когда яхта встала на якорь у борта последней турецкой марины, после чего её путь лежал на греческие морские просторы, Сула собрала свои вещи, тепло попрощалась с командой, поблагодарила за путешествие новых знакомых и сошла на берег.

Сергей повздыхал, но удерживать не стал, лишь притянул к себе как старого друга и быстро поцеловал в щёку. Спустя несколько часов Суламифь под радостный лай Стёпы уже с нежностью обнимала отца.

Распаковав дорожную сумку, Сула с некоторой досадой подвела итог: морская прогулка была хоть и очень комфортной, но совершенно бесполезной. Сведённые этим событием в одну группу случайные люди ничем не были друг другу интересны, а потому у них не было шансов стать, если не друзьями, то хотя бы на долгие годы хорошими знакомыми.

Суламифь не сомневалась, что о ней забыли навсегда всего через несколько минут после того, как с ней попрощались. Тем горше была мелькнувшая мысль, что старых друзей она, похоже, тоже потеряла навсегда.

Но на этот раз Сула ошиблась. Через три недели на её электронную почту пришло письмо. Лаборатория микробиологии «Бингду» приглашала госпожу Немерецкую к плотному сотрудничеству по очень перспективным направлениям. Условия сотрудничества были достаточно комфортными. Учтена была даже необходимость регулярно навещать пожилого родителя.

В памяти всплыл Лисовец, с безумным взглядом расхваливающий Энтони, и Сула закусила губу. Не очень-то ей нравилось, как легко и просто проник Ван Ши в её личную жизнь, холодно и бесстрастно вытряхивая на поверхность всё, чем она ни с кем не собиралась делиться. Она ведь не рассказывала Энтони ни про отца, ни про поиски новой работы.

Но, с другой стороны, то, что всё это не было обойдено стороной, надо признать, её подкупило. Никто не заставит меня пахать там пожизненно, заявила она себе и, выдержав для приличия некоторую паузу, приняла заманчивое предложение.