Я и ты одной крови…

С этого момента судьба Сулы Немерецкой незаметно для неё самой сделала новый вираж и потекла по другому руслу. Нет, Суламифь по-прежнему была одержима любимым делом, но жизнь её приобретала какой-то иной, более глубокий смысл.

Она практически перестала присутствовать на крупных научных тусовках, избегала выступлений на международных конференциях, стараясь выкраивать возможности как можно чаще бывать с отцом.

Но, вместе с этом, в её жизни начали появляться события, похожие на недостающие пазлы в давно отложенных головоломках.

Пара предложенных Энтони экспериментов оказались очень кстати для логичного завершения отложенной научной монографии. Исследование нового типа вирусов давало возможность вернуться к созданной когда-то вакцине и, после внесения некоторых корректив, протестировать её на лабораторных крысах.

Сула не почувствовала, как с головой погрузилась в странный водоворот, где только что созданное немыслимым образом притягивало к себе незаконченное или заброшенное, и, дополняя и обогащая одно другим, превращалось в нечто новое и, как казалось Суле, почти совершенное.

Единственное, что порой в лаборатории её напрягало, это непонятные эксперименты Ван Ши, которые он иногда проводил сам, иногда с обычной для него циничной фамильярностью приказывал проводить ей, при этом требуя скрупулёзного ведения журнала событий и не затрудняясь объяснением цели.

Несколько раз Сула потом обнаружила, что тщательно заполненные ею листы журнала потом оказывались вырванными и непонятно куда исчезнувшими. В душе Немерецкой в такие моменты поднимал голову, обычно дремавший дракон беспокойства и тревожно нашёптывал ей: «Опасность, Сула, опасность! Что-то во всём этом не так…».

Манеры Ван Ши давно не раздражали и не коробили, но она не могла не замечать некоторые странности и в самих этих экспериментах, и в том, что проводились они, чаще всего после того, как в дни каникул домой приезжала Мириам, которую Ван Ши любил какой-то совершенно неистовой, полубезумной любовью.

Впрочем, как-то подумалось Суле, почему она решила, что это была полубезумная любовь? Возможно, просто обычная, родительская, как любят отцы свою единственную красавицу-дочь, к тому же выросшую без матери, умершей от какой-то болезни очень давно, когда Мириам была ещё совсем крошкой.

Сула не была сильна в этой теме, ибо в её сердце так и не постучалась ни большая любовь, ни желание стать матерью. Всё это ей с лихвой заменяла работа, отец и, как ни странно, немного и сам Ван Ши.

Между ней и Энтони никогда не было ни романтических ухаживаний, ни, тем более, дружеского секса. Энтони, как и со всеми сотрудниками, был с ней всегда грубоват, если не сказать, хамоват.

И всё же Сула шестым чувством ощущала, как он окутывает её своей заботой, не как любовник, скорее, как любящий старший брат. Она перестала замечать его некрасивость, если не сказать, уродливость, рыхлую полноватую фигуру и неприятную манеру общения. Энтони прочно завоевал своё место в её душе, и ей это было приятно.

Между тем, жизнь продолжала преподносить на блюдечке недостающие пазлы. Это было очень странное и волнующее ощущение.

Суле казалось, что Вселенная читает её мысли. В соцсетях, к своей радости, стала находить появляющиеся странички своих старых школьных и институтских друзей. Видимо, жизнь на покинутой ею родине начала, наконец оттаивать, и у уставших держаться на плаву людей появилась несмелая уверенность в своём будущем, а затем вновь вернулась потребность общения.

Сула нежилась в подарках судьбы и, когда однажды увидела в сетях сообщение от Ирмы Гейцевой, то даже не удивилась, воспринимая этот новый дар почти как должное. Она была счастлива, узнав, что Ирма жива-здорова, что она не только не забыла давнюю подругу, но и тоже разыскивала её. Суламифь тут же ответила на сообщение самыми нежными фразами, на которые только была способна.

Их общение стало постоянным. Иногда они подолгу болтали в мессенджере. Суламита откровенно рассказывала подруге всё, что накопилось в её душе за все эти годы, и чувствовала, что та слушает её со вниманием.

Сама Ирма по поводу своей прошлой жизни говорила коротко и суховато, зато события, мысли и чувства нынешние выкладывала все без остатка. Когда не было времени, обменивались просто обменивались короткими смс.

Вот и сейчас Сула, утонувшая в делах, лишь ограничилась сообщением, что у неё всё хорошо, только очень хочется выспаться, потому что в этом году лаборатория отмечает круглую дату, и Ван Ши готовит приём и банкет для приглашённых коллег, поэтому, кроме обычной рутинной работы, все сотрудники заняты подготовкой к празднованию.

Ирма в ответ сообщила, что у неё тоже всё в порядке. Иван улетел на конференцию, Хельга постоянно пропадает то в университете, то на работе. Но она, Ирма, надеется, что летом им всё же удастся выкроить время, чтобы всем вместе отдохнуть на даче в любимом Плёсе.

«Плёс, милый Плёс», — вздохнула Ирма, отправляя сообщение. Она очень любила этот маленький волжский город и очень старый, но крепкий и добротный купеческий дом, который оставила ей тётка Марта, и в котором прошли самые счастливые дни её детства.

Предок Ирмы, Вильгельм Гейц, приехал из Германии в Россию ещё при Петре Великом. Был он отличным корабелом, и за то от самого царя был осыпан наградами и землёй пожалован.

Женился в России на девушке рода знатного, но обедневшего. Любимая подарила ему трёх сыновей. Все, как один, красавцы-богатыри русоволосые, ясноглазые.

Так и появился в России род Гейцев, со временем совершенно обрусевших и изменивших фамилию на более привычных русскому уху Гейцевых. Были среди них и талантливые военачальники, и строители, и купцы.

Прапрапрадед Ирмы Василий Гейцев (она всегда путалась в количествах этих самых «пра») в молодости служил офицером на Кавказе. Однажды в стычке с горцами получил тяжёлое ранение, после чего долго лечился в госпитале.

По выздоровлению пращур вышел в отставку, получив боевую награду и приличную пенсию. Родители отдавали ему небольшое имение под Москвой, чтобы жил там сын помещиком, поправлял здоровье и в ус не дул.

Но у Василия была другая задумка. Приглянулся ему старинный купеческий городок на Волге, где бывал он однажды в гостях у полкового товарища. Название у того города было, будто рыбка в воде хвостом шевельнула — Плёс. Там и купил Василий Гейцев небольшой бревенчатый домик.

Своими руками построил тут же стеной к стене лавку и занялся торговлей.

Торговля пошла бойко, суда торговые в Плёс нередко заходили, а с ними и купцы в городе появлялись. Им Василий предлагал изделия многочисленных плёсских промыслов, копчёную волжскую рыбу, пеньку, муку с местной мельницы, в обмен на то, что охотно покупали местные барышни.

Через год Василий Гейцев на время из города отлучился и вернулся уже не один, а с ней, с зазнобой. С той самой юной горянкой, что не дала раненого русского офицера своим соотечественникам на поругание, сама ему раны обмыла и умолила отца отдать офицера русским.

Ехал на Кавказ без особой надежды на успех, боялся, что или замуж её уже выдали, на Кавказе девушки долго дома не засиживаются, или не отдадут её за иноверца, да ещё за того, с кем из века в век вражда не утихает.

Но всё обошлось. Хоть и не без колебаний, но отпустили родители девушку, взяв с него клятву, что станет она для него законной женой.

Крестили его ненаглядную Наночку в местной церкви, что на горе, там потом и повенчались.

Превратилась Нана в Надежду Архиповну Гейцеву и вскоре подарила счастливому Василию одного за другим четырёх сыновей, став родоначальницей крепкой ветви.

Сыновья были такими же ясноглазыми, как и все их предки, только уже не русыми, а черноволосыми, как крыло ворона. С тех пор в этой ветви Гейцевых и мальчики, и девочки рождались сероглазыми брюнетами, и Ирма тоже не была исключением.

Дом с тех пор не раз перестраивали. Низ его давно ушёл в землю, верх надстраивался, пристраивались новые покои, но так или иначе, дом всегда был живым и шумным. В нём родилось и выросло несколько поколений Гейцевых.

Часть повзрослевших детей выпархивали из родительского гнезда в поисках своего смысла жизни, но и всегда кто-то оставался в нём, чтобы продолжить семейное дело, торговлю, но уже не в лавке, а в просторном магазине, выстроенном рядом с домом, и дать жизнь новым росткам семейного древа.

Гейцевы выстояли и в кровавых тридцатых годах, когда магазин вместе со всем содержимым был в одночасье объявлен достоянием города, а потом разграблен и подожжён. Ничего, главное, никого из семьи не увёз зловещий чёрный воронок.

Выжили они и в сороковые, когда преданные друзья и добрые соседи разом позабыли, что в жилах Гейцевых течёт немецкая кровь. Воевали, как все, и страну восстанавливали потом тоже, как все. И любимый дом всегда укрывал своих обитателей от ненастья и невзгод старыми крепкими стенами.

Ирма прожила в Плёсе первые два года своей жизни. Потеряв умершую при родах жену, её отец поначалу растерялся, не понимая, как ему быть одному с этим крохотным, постоянно кричащим свёртком, и отвёз её на свою родину, в Плёс, отдав на попечение матери и младшей сестры Марты. Правда, потом опомнился и забрал малышку обратно в город. В помощь ему вместе с малышкой в Москву переселилась и Марта.

Каждое лето они с тётей Мартой уезжали к бабушке в Плёс, и Ирма вспоминала это время, как лучшие годы своей жизни.

Бабушка была художницей. Рано утром, ещё до подъема солнца, она будила внучку, и они вдвоём уходили вверх по тропе, на Левитанову горку, где бабушка неторопливо, напевая какую—то песенку, писала свои пейзажи, а внучка, затаив дыхание, смотрела, как на чистом холсте вдруг по волшебству появляются очертания судна, медленно идущего сквозь утренний туман по полноводной реке.

Поработав пару часов, бабушка собирала этюдник, они спускались вниз к реке и с наслаждением окунались в прохладную реку.

Благодаря бабушке, Ирма рано научилась плавать, и, добравшись до воды, до изнеможения кувыркалась и ныряла в прозрачную волну, визжа и хохоча от счастья.

А потом они шли домой, где тётя Марта как раз подавала на стол горячие, неимоверно вкусные рыбные углы, ставила пузатый расписной чайник, источающий аромат только что заваренного чая с чабрецом, мятой и смородиновым листом.

По выходным они собирали в сумку бабушкины картины и шли втроём на пристань, куда приходили большие круизные лайнеры. Пристань заполнялась шумными расслабленными туристами, азартно выбирающими местные сувениры.

Девочке нравилось всё, и оживлённые толпы людей, послушно уходящих с пристани в город вслед за строгим экскурсоводом, и огромные многопалубные суда, которым, казалось, было тесновато у небольшого городского причала, и наперебой предлагающие туристам свой товар ярмарочные торговцы.

Тишина, которая воцарялась на пристани после отхода от причала последнего судна, тоже казалась Ирме очень значительной.

В девяностых Ирма уже редко приезжала в Плёс. Трудно было добираться туда из Энска, да и недёшево. Несколько раз, правда, они всей семьёй провели там отпуск Ивана.

Бабушка уже ушла из жизни, Город выглядел унылым, заброшенным, туристов почти не видно, но любимая тётя Марта, как всегда, была энергичной и неунывающей.

Оставшись одной в большом доме, она придумала сдавать несколько комнат художникам, приезжающим летом на этюды.

Так однажды и приютила у себя невесть как затесавшегося в Плёс австралийца. За три летних месяца живописец, худощавый седой красавец, не только написал несколько добротных пейзажей, но и научился мастерски печь знаменитые рыбные углы.

Иногда он пытался поухаживать за Мартой, но она только отмахивалась, смеясь. Дескать, если двадцатилетней девушкой замуж не вышла, чего уж сейчас ухажёрами народ смешить. Опять же, он по-русски не бум-бум, она на английском знает пару фраз из школьной программы. Тоже мне, роман!

Однако через год Ирма получила из Плёса письмо. Тётя Марта писала, что австралийский Ромео сделал ей предложение, и она, после долгих раздумий, всё же решилась его принять, а потому вскорости улетает на далёкий австралийский континент, где собирается жить со своим живописцем в любви, доверии и законном браке. Хоть и не юная дева уже, да и любимый тоже в годах, но очень уж хочется изнутри прочувствовать, как это, жить в законном браке.

За бодрым, ироничным тоном тёти Марты чувствовался скрытый страх перед непонятным будущем в чужой стране, с чужим языком и чужими обычаями, и опасение не справиться с новой ролью замужней женщины, и грусть от разлуки с родиной, может быть, навсегда.

Видимо, поэтому она предпочла написать письмо, а не просто позвонить Ирме по телефону, как делала это обычно.

Ирма тут же перезвонила, как могла, успокоила Марту и подбодрила. «Ты же всегда можешь вернуться обратно, если что-то пойдёт не так».

Тётка сообщила, что дом теперь по дарственной принадлежит Ирме, документ можно будет забрать у местного нотариуса. Приглядывать за ним пока будет сосед, а там — как решит новая хозяйка.

Вскоре Княжичи перебрались в Подмосковье, откуда добираться до Плёса было значительно проще, и старый дом опять ожил, задышал.

Хельга любила проводить там летние каникулы, Ирма с Иваном наслаждались волжскими просторами во время длинных майских праздников, и все вместе обычно выбирались туда, чтобы отметить в старом доме… нет, чтобы отметить вместе со Старым Домом очередной Новый Год.

В этом году майские праздники не сложились. Хельга простудилась, затемпературила и захлюпала носом. Решено было отложить поездку до лучших времён. И теперь все трое с нетерпением ждали этих самых лучших времён.

Ирма отослала сообщение, откинулась на спинку компьютерного кресла и какой уже раз за сегодняшний день опять вздохнула.

Работы нет, Ваня улетел, Сулка занята, Геля вместо горячего ужина, заботливо приготовленной утром мамой, трескает всухомятку бутерброды и тоже занята делом.

И опять в голове назойливым молоточком застучали мысли.

Папочка мой любимый… если ты всё видишь сверху, то прости меня, пожалуйста. Ты был не прав, говоря, что я не виновата, ты просто успокаивал меня, чтобы я не наделала ещё больше глупостей. Я была неосторожна, я забыла всё, что ты говорил мне перед отъездом, то, что ты вообще часто мне говорил.

Но дело не только в этом… Было что—то ещё, чего твоё усталое сердце не выдержало. Была какая-то «чужая нечестная игра». Но что это такое? Где искать концы, чтобы раз и навсегда поставить точку, пусть даже очень болезненную…

За спиной скрипнула дверь. В дверях стояла Хельга.

— Мам, я чай заварила. Как ты любишь, с чабрецом и смородиновыми листьями. Пойдём пить?

Ирма поднялась с кресла, поправила растрепавшиеся волосы, с удовольствием, как кошка, потянулась и пошла на кухню вслед за дочерью, прихватив с собой свой стакан в серебряном подстаканнике с остывшим недопитым чаем.

Запивая свежей порцией горячего чая прошлогоднее земляничное варенье, Ирма исподтишка посматривала на дочь. Устаёт девочка, круги под глазами от недосыпа. Но рёбра не торчат, на доходягу не смахивает. Ну и хорошо. Только вот в глазах сегодня то ли грусть, то ли задумчивость.

— Как прошёл день? — стараясь выглядеть незаинтересованной, но при этом рассчитывая, что дочка выложит ей свои проблемы, спросила Ирма.

— Да нормально, — водя пальцем по столу, вяло отозвалась Геля, — Работы только сегодня в клинике было много.

Геля немного помолчала и вдруг спросила:

— Мам, знаешь, кого я сегодня там встретила?

Ирма молча вопросительно подняла брови.

— Помнишь, наших соседей по подъезду в Энске, Белкиных? Я ещё с их сыном Андрюшкой в школе вместе училась.

— Конечно, помню, — улыбнулась Ирма, — они потом развелись, и Раиса Петровна с сыном уехали из Энска. И кого же из них ты встретила?

— Представляешь, бреду по коридору, тащу контейнер с пробирками. И вдруг навстречу идёт Андрей. Он, конечно, сильно изменился, но я всё равно его сразу узнала. Гастрит в нашей клинике лечит.

— И что он, чем занимается? В смысле, когда не лечит гастрит в вашей клинике?

Геля с готовностью улыбнулась маминой шутке, но ответила очень сдержанно:

— Говорит, Раиса Петровна вышла замуж, и теперь они москвичи, купили квартиру где-то в Южном Бутове. Андрюха учится в медицинском, но не собирается работать врачом, хочет заниматься наукой. Спросил, как мы. Я сказала, что мы живём в Подмосковье.

Ирма поправила упавшую на лицо прядь волос и изучающе посмотрела на дочь, ожидая продолжения фразы. Но Хельга молчала, внимательно рассматривая скатерть.

— Девочка моя, что-то не так? Тебя что-то задело или обидело?

— Ма, как тебе сказать… Сейчас попробую сформулировать, — снова вымученно улыбнулась девушка, — Понимаешь, перед концом смены я решила ещё зайти, навестить Андрюшку. Ну, там в палате одни дедушки старенькие, ему же скучно, наверное. Пришла, а у него друзья какие-то сидят. Захожу, поздоровалась, Андрей сказал, что я его старая знакомая, парни на меня в упор уставились.

Мне стало неловко, поэтому я соврала, что тороплюсь на электричку, и вышла из палаты. Ну и замешкалась немного, шнурок на кроссовке развязался. Слышу, как один из ребят говорит: «Ничё так краля, аппетитная! Местная? Медсестричка?»

А Андрей, представляешь, ему так небрежно отвечает: «Да не, не местная, замкадыш. Старая знакомая, пробирки тут моет». И они так все разочарованно замычали…

Мам, а что, если ты живёшь не в столице, то ты априори считаешься не таким совершенным существом, как тот, кто в ипотеку купил себе двушку в Южном Бутове?

Геля спросила это таким жёстким тоном, как будто перед ней сейчас сидел сам Андрей Белкин.

Губы у неё немного дрожали, и ложечкой она нервно размешивала в чашке с чаем несуществующий сахар.

— Заяц мой любимый, — Ирма мягко накрыла ладонью руку дочери, — Не принимай всё так близко к сердцу. Начнём с того, что мы с тобой обе по рождению-то как раз москвичи, в отличие от Андрея. Просто мы забыли ему об этом сказать.

Геля подняла голову, и в её глазах засеребрились искорки смеха. Все Княжичи обладали великолепным чувством юмора. Ирма продолжила:

— И ты же помнишь, что сначала мы собирались поселиться эммм… в границах МКАД, так что тоже могли бы сейчас тоже представляться представителями подвида «москвич настоящий».

Просто потом решили, что жить за городом, среди леса, в небольшом четырёхэтажном доме, намного приятнее и здоровее, чем гнездиться среди пыли, толчеи и постоянного шума в столичном улье, на этаже эдак двадцать пятом.

Не думаю, что твои, мои, папины мозги от этого выбора начали уменьшаться в размерах. А вот столичная прописка, судя по комментариям твоего друга, совсем не залог развития интеллекта, как бы даже не наоборот.

Да и не только интеллекта, а хотя бы банального человеческого чувства благодарности. Он ведь не подумал, что ты, как он, видимо, считает, целыми днями моешь пробирки, устаёшь, вечером торопишься на электричку, чтобы отбыть в свою глухую провинцию, но при этом всё же находишь время побыть с ним только ради того, чтобы ему не было скучно и, насколько я поняла, не удостоил тебя банальным «спасибо».

Так что, девочка моя, всё это абсолютно не стоит того, чтобы ты так расстраивалась. Забудь.

Ирма встала из-за стола, на мгновенье обняла дочь, прижавшись щекой к её щеке, и насыпала в вазочку немного курабье. Хельга выглядела уже спокойной, но всё же ещё какая-то мысль явно не отпускала её.

— Знаешь, ма, с тех пор как мы здесь живём, мне кажется, что я теперь обитаю в странном мире. Нет, мне здесь очень-очень нравится, и наше Синезёрье, и универ, и клиника, и папа наш, мне кажется, теперь занимается более интересным для него делом.

Но, понимаешь, я… я многого не могу понять и принять. Ну вот этих самых москвичей и замкадышей, пешеходов, которых водители автомашин здесь почему-то считают людьми второго сорта, ещё много чего…

В Энске всё было понятно и просто, а здесь я порой чувствую себя просто Штирлицем во вражеском стане. В одной компании ты — второсортный продукт, если ездишь на работу электричкой, а не в собственном ауди ярко-красного цвета, в другой на тебя смотрят, как на обслуживающий персонал, если у тебя через руку не перекинут небрежно плащ, так, чтобы обязательно был виден лейбл от Дольче и Габбана. Какая-то ярмарка тщеславия…

Ирма сделала паузу, задумчиво откусила кусочек печенья и с нежностью посмотрела на дочь.

— Тебя всё это очень сильно расстраивает? Но ведь, если это действительно мешает, кое-что можно поправить. Например, записаться на курсы автовождения, — в бездонных глазах Ирмы мелькнула смешливая искорка, — Или купить себе плащ от этого самого Дольче со своим Габбаной и тоже носить его на локте обязательно подкладкой наверх.

— Да не хочу я зависеть от всей этой атрибутики, ма, — эмоционально проговорила девушка, — Я хочу носить обычные джинсы, футболки и ездить на электричке, потому что я, во-первых, боюсь водить, ты знаешь, какая я рассеянная, а во-вторых, пока я еду в электричке, то успеваю проштудировать интересную статью в медицинском журнале или просто доспать.

Меня расстраивает, что люди уважают друг друга не за знания, достижения или просто личные качества, а за московскую прописку, тряпки, карьерный рост, и тем самым увлекают окружающих в это болото.

Если ты по каким-то причинам не имеешь всего этого, то… — Хельга, не договорив, возмущённо выдохнула.

Подлив себе в чашку горячего чая, она задумчиво поболтала в ней ложкой. Обе помолчали, думая каждая о своём.

— Знаешь, а ведь за всё это время, как мы здесь живём, тебе вряд ли удалось познакомиться хотя бы с одним коренным москвичом, — прервав молчание, заметила Ирма, — Иначе у тебя не сложилась бы стойкая ассоциация столицы с ярмаркой тщеславия. Жаль, конечно.

— И куда же они все подевались? — вскинулась Хельга.

— Да кто куда, наверное, — вспомнив интеллигентных и всегда радушных родителей Суламиты Немерецкой, печально вздохнула Ирма, — Иных уж нет, а те далече.

Знаешь, Хелишка, Москва была центром притяжения задолго до твоего рождения. В столичных гастрономах всегда глазам было больно от разнообразия и обилия продуктов, в то время как уже за пятьдесят километров от неё прилавки продуктовых магазинов были почти пусты.

Здесь можно было купить из-под полы у спекулянтов элегантную модную импортную одежду, чтобы не одеваться в унылые мешковатые шедевры советских фабрик. Люди всегда стремились сюда, как мотыльки на свет, в поисках лучшей жизни.

В советские времена Москву наводняли лимитчики.

Люди приезжали, устраивались по лимиту на производства на те должности, куда не хотели идти москвичи. Работали десятками лет и получали право на постоянную прописку. Сейчас вот из последних сил влезают в ипотеку.

Людей можно понять, Гель, всё это не от хорошей жизни, а оттого, что там, где они родились и выросли, нет таких возможностей.

Мало рабочих мест, нет, например, вузов, музеев и театров. Ну а потом, да… потом с людьми, увы, начинают происходить метаморфозы.

Думаю, это болезнь тщеславия и низкой самооценки. Человеку начинает казаться, что, несмотря на московскую прописку, новенькую ауди, которая нужна ему всего лишь для того, чтобы проехать два квартала до своего офиса, и ежегодный отдых в Турции всей семьёй, он всё ещё не такой крутой, как его приятели, сослуживцы, соседи.