Вода и глина
- -
- 100%
- +
— До понедельника, девочки! — махнула им женщина за рулём.
— Мы на площадке, мама, — Эрива уже говорила по телефону, зажимая аппарат плечом. — Да. Скоро там будем.
Она сбросила вызов и ревниво посмотрела на их качели. Там сейчас болтались мальчишки.
— Привет, Пони! — послышалось оттуда.
— И вам туда же! — обиженно фыркнула Жока, поправляя лямку рюкзака, увешанного значками BTS. — С тобой поздоровались, а я тут пустое место?
Эрива усмехнулась, ловко маневрируя между выбоинами в асфальте.
— Ты просто сливаешься с тенью от деревьев, Жока. Слишком много чёрного. Тебя видно, только когда ты улыбаешься зубами.
— Ха-ха. Очень смешно, — закатила глаза Жока, доставая смартфон в чехле с блёстками. — Это «гранж», если ты не знала. Зато я не выгляжу как передвижной цирк.
Она кивнула на яркие наклейки и ленты на коляске Эривы.
— Это не цирк, — парировала Эрива тоном эксперта. — Это тюнинг. Тебе не понять...
Жока фыркнула, но тут же уткнулась в экран, едва поспевая за темпом подруги.
— О боже... Ты видела тизер? Чимин покрасился в пепельный. — Она сунула телефон под нос Эриве, чуть не уронив его. — Он просто нереальный. Скажи?
Эрива бросила быстрый, жадный взгляд на экран, где корейский айдол смотрел в камеру идеальными глазами.
— Ну да, — сухо заметила она. — Красивый. Только у твоего парня подводка для глаз ровнее, чем у тебя сегодня. Левый глаз поплыл.
Жока резко остановилась, хватаясь за щёку:
— Врёшь! Ты сейчас нарываешься, Пони. Я встала в шесть утра ради этих стрелок!
Она тут же кинулась к тонированному стеклу припаркованной машины, проверяя отражение. Эрива спокойно ждала.
— Идеально всё! — выдохнула Жока, убедившись, что макияж на месте. — Вот же язва. И как в тебя влезает столько яда при таком весе?
— Это защитный механизм, — невозмутимо ответила Эрива. — Идём, опоздаем.
— Подожди, — Жока не унималась, снова открывая приложение. — Раз уж мы такие красивые... Давай снимем тренд? Там руками движения, ты выучила, я знаю. Снимем прямо здесь, фон крутой, свет падает...
Она наставила телефон прямо на Эриву. Чёрный глазок камеры уставился ей в лицо. Эрива мгновенно замерла. Пальцы, расслабленно лежавшие на обручах колёс, вдруг сжались.
— Н-нет, — выдавила она.
— Ну Эрива! Только верх, коляску не будет видно! Мы всех порвём. Ты очень фотогеничная, когда не...
— Ж-жока... — перебила Эрива.
Её плечи поднялись к ушам, защищаясь. Тремор перекинулся на губы.
— Я с-сказала... н-нет. У-убери.
Жока осеклась. Она опустила телефон и увидела руки подруги. Затем мгновенно убрала телефон в карман.
— Всё-всё. Поняла. Никаких камер. Прости.
Она сделала вид, что ничего не заметила.
Эрива выдохнула, медленно разжимая пальцы. Ей нужно было несколько секунд, чтобы усмирить тело.
Жока привычно буркнула:
— Ты копаешься, как черепаха.
Эрива сглотнула, возвращая контроль над голосом.
— А ты... — она сделала паузу, проверяя связки. — А ты ворчишь, как Пишта-бачи.
Голос снова был ровным. Они переглянулись и рассмеялись, сливаясь с толпой школьников.
— Идём в Дом культуры? — спросила Эрива, накручивая скорость.
— Да, холодно ещё тут сидеть.
— А вы слышали, что границы закрывают? — донеслось из группы старшеклассников.
— Как можно закрыть то, чего нет? Мы же в Шенгене.
— Говорят, итальянцев не пускают. Вирус какой-то.
— Это зомби-апокалипсис, — авторитетно отрезала Жока.
Она вдруг остановилась, выставила руки вперёд, изображая зомби, и пошла на Эриву:
— Мозгиии! Мне нужны мозгиии...
— Сегодня как раз пятница, тринадцатое! — донеслось рядом.
Толпа вокруг взорвалась смехом. Эрива захохотала и резко крутанула колёса, уходя от погони.
Акт III. Юность
«Начало»
Вечер пятницы. 13 марта 2020 года.
Роза позвала Эриву в гостиную, её голос звучал тревожно.
Она стояла у телевизора, сгорбившись, слушала экстренный выпуск новостей и машинально прикрывала рот пальцами. Ладонь то поднималась к губам, то падала на бедро, снова поднималась, не находя себе места.
Эрива спустилась вниз.
В этот момент на верхнем этаже, в её комнате, зазвонил телефон. Секунда — и зазвонил телефон Розы, лежащий на столе. Оба звонка наложились друг на друга.
— Мама, что происходит? — Эрива, уже пересев в коляску, подкатилась к ней ближе.
На экране, в строгом свете студии, выступал Виктор Орбан. Лицо крупным планом, тяжёлый взгляд. Внизу ползла красная бегущая строка.
Роза не отрывала пальцы от губ.
— Они закрывают школы, моя девочка, — сказала она, не поворачивая головы. — С понедельника. Все будут учиться дома.
У Эривы похолодела спина.
— Зачем? Почему? Это ненадолго?
— Вирус этот, деточка... Видать, всё серьёзно, — Роза говорила с напряжением. — Говорят, люди умирают от него...
Роза вдруг задрожала. Её взгляд на секунду оторвался от экрана и вцепился в Эриву. Она смотрела со страхом. Телефон на столе продолжал надрываться. Роза даже не дёрнулась.
— Они... — Роза сглотнула, с усилием. — Они говорят... люди со слабым здоровьем... риск...
Она судорожно втянула воздух:
— Девош-ч... м-моа...
Правая рука, которая только что зажимала губы, слетела вниз, тяжело ударилась о бедро. Правая нога дёрнулась и обмякла, будто под ней исчез пол. Лицо медленно, страшно поползло вниз.
Эрива увидела это. Она резко, рывком, как смогла, поднялась из коляски навстречу.
— Мама?!
Глаза Розы начали бегать по комнате, расфокусированные, панические. Они искали опору.
— Шесть... нуж-но... — выдавила она едва различимо, язык стал немым.
Эрива всем телом пошла в её сторону. Она не думала, удержит ли, а просто успела подхватить, как смогла. Мгновение — и они рухнули на мягкие подушки дивана. Эрива успела направить падение. Она вцепилась в плечи Розы, сжимая ткань кофты.
— Мама! Мама, дыши!
Роза тяжело, хрипло дышала, глядя в потолок остекленевшим взглядом. Воздух входил со свистом.
— Сей-час... Ли-ора... — прошептала она.
Слово вырвалось из подсознания. Эрива даже не зацепилась за это имя.
— Я здесь, мама! Я здесь, — твердила Эрива, гладя её по щекам, заставляя смотреть на себя.
Дыхание бабушки понемногу выравнивалось. Перекос лица начал отступать.
Минута. Две. Три. Они лежали на диване, тяжело дыша. В телевизоре продолжали говорить ровным голосом, объявляя чрезвычайное положение.
— Фух... фух... Что... — Роза наконец повернула голову к Эриве. В глазах появилось узнавание. — Не плачь, девочка.
Эрива уже скрутилась рядом в калачик, поджав колени к груди, как маленький ребёнок.
— Ма-ма... что с... с... тобой? — прошептала она, запинаясь.
— Давление скакнуло, — просвистело у Розы.
Она попыталась пошевелить рукой. Пальцы слушались, но были ватными. Эрива вдруг поняла, как легко всё может оборваться.
Телефон зазвонил снова. Третий раз.
Роза вздрогнула всем телом, но не потянулась к аппарату.
— Не бери, — сказала она и сделала последний, длинный, дрожащий выдох. — Набери Илону. С моего. И иди наверх.
Эрива подняла голову. Посмотрела на лестницу — как на гору — потом снова на Розу, передавая ей телефон.
Затем пошла, медленно, поднимаясь в свою комнату. Лестница, которую она знала наизусть, вдруг растянулась, став бесконечной. На каждой третьей она останавливалась, тяжело дыша, и оглядывалась вниз, в колодец гостиной.
Там, внизу, Роза сидела неподвижно. Телефон прижат к уху, плечо судорожно поднято. Она слушала гудки. Эрива слышала их даже отсюда — длинные, протяжные.
Сверху, из её комнаты, снова надрывно зазвонил телефон. Эрива дёрнулась и поспешила, перебирая руками по перилам.
В комнате было темно. Пальцы нащупали аппарат на кровати.
— Алло... — выдохнула она в трубку.
— Ривка! Прикинь! — голос Жоки взорвался в ухе, как хлопушка. — Нашу дурацкую школу закрывают! Ура!
Жока кричала так громко, что слова смешивались в один яркий, беспорядочный шум.
— Закрывают? — произнесла Эрива очень тихо.
— Да! Представляешь? Официально! Всё, конец мукам! — Жока захлёбывалась от счастья. — Орбан выступил! Каникулы! Будем целыми днями теперь играть, смотреть телек, гулять на улице... Праздник! Весна, свобода!
Жока не унималась. Слова прыгали и звенели, но до Эривы они почти не доходили. Внутри начала подниматься вода.
Сначала она почувствовала её в ступнях. Тёплая, вязкая, успокаивающая.
Потом вода пошла выше — по голеням, по коленям. Эрива медленно опустилась на кровать. Одеяло было единственным, за что можно было держаться. Она подтянула его к себе, загребла края между ног, скручивая ткань. Свернулась, поджав колени к груди. И вдруг почувствовала: под ней не матрас, а мягкое, зыбкое облако, которое удерживает её вес.
— ...И ещё, прикинь, мама сказала, что можно будет спать... — Жока продолжала тараторить, но её голос становился всё тише, всё дальше. Будто она говорила уже не в трубку, а из соседней комнаты. Из подъезда. Из другого города.
Телефон лежал у Эривы на щеке — холодный стеклянный прямоугольник, а тёплые волны внутри качали её мягко, как колыбель. Вверх-вниз. Вверх-вниз.
Внизу Роза всё ещё говорила по телефону — Эрива слышала её приглушенный, напряженный бубнёж, обрывки фраз, шаркающие шаги.
Эрива прикрыла глаза, и в этом полусне, в этом тихом, плавном ускользании, слово само всплыло на губы.
— Лиора... — Она прошептала это имя в пустоту.
Вода качнула её ещё раз — сильно, плавно, и девочка провалилась в сон. Мягко.
Суббота.
Утром Эрива сидела в тишине столовой.
Она устроилась в своём кресле, лениво листала короткие видео на телефоне, прислонённом к старой салфетнице. Экран мелькал без звука — разные лица, танцы, кухни — чужая жизнь. Всё проходило мимо, не задерживаясь в голове ни на секунду.
В кружке какао уже образовалась тонкая, морщинистая плёнка. Эрива время от времени ковыряла её ложкой, разрушая узор, но не пила. Она медленно, без интереса, заталкивала в себя шоколадные шарики сухого завтрака. Жевала механически, по привычке, а не от голода.
Роза лежала на диване в гостиной.
Сегодня она спала внизу — так было всем проще и спокойнее. Телевизор работал негромко. Роза смотрела новости, останавливаясь на одной теме, потом через минуту, не выдерживая напряжения, переключала канал. Везде говорили одно и то же: Границы. Вирус. Карантин.
Резко раздался звонок в дверь.
Эрива вздрогнула и поперхнулась так, что несколько сухих шоколадных шариков вылетели изо рта, покатились по столу и со стуком упали на пол.
— Я открою! — крикнула она с набитым ртом и покатила кресло к прихожей.
На пороге стояла Илона.
Она была без маски, но пахла холодом и антисептиком. Она коротко кивнула — без лишних приветствий — и сразу прошла внутрь.
— Как ты, Роза? — спросила она уже по дороге, на ходу снимая куртку.
— Да вот новости смотрю, — слабо отозвался голос из гостиной.
Илона остановилась и обернулась к Эриве.
— Ну, ты иди, — сказала она мягко, но твёрдо. — Доедай свой завтрак.
Эрива замерла. Она всё ещё дожёвывала вязкую массу, глядя на Илону снизу вверх, и вдруг почувствовала себя маленькой.
— А я твою маму полечу, — добавила Илона почти бодро.
Эрива кивнула и вернулась в столовую. Телефон она больше в руки не взяла — он остался лежать у салфетницы, потухший и ненужный.
Она смотрела издалека, через дверной проём.
Илона склонилась над Розой. Движения были уверенные, скупые: манжета тонометра на руку, взгляд на бегущие цифры, стетоскоп, холодный металл на тёплой коже. Илона что-то спрашивала тихо, Роза отвечала ещё тише, почти шёпотом. Иногда она просто проводила ладонью по её руке.
Эрива не слышала слов. Она видела только жесты. Паузы. Взгляды, которыми обменивались взрослые женщины.
Потом Илона выпрямилась, убрала стетоскоп и направилась в столовую. Она пододвинула стул к креслу Эривы и села напротив — так, чтобы их глаза были на одном уровне.
Эрива подняла на неё взгляд.
— Эрива, — сказала Илона тихо. — Я знаю, тебе было страшно вчера.
Она не спешила, не торопила слова.
— Ты большая молодец. Ты очень помогла маме.
Эрива сидела неподвижно, сцепив пальцы на коленях.
— То, что случилось, — продолжила Илона, глядя ей прямо в зрачки, — это не конец света. Тебе не нужно бояться. Я хочу, чтобы ты поняла, что произошло.
Она чуть наклонилась вперёд, понизив голос до доверительного тона:
— У мамы был приступ — как мини-инсульт. Врачи называют это «транзиторной атакой». Главное — это сигнал. Если ты знаешь это слово — не пугайся.
Эрива кивнула.
— Это когда кровь на короткое время не доходит до маленькой части мозга, — объяснила Илона просто. — Поэтому у неё вчера отказали рука и нога. Поэтому она не смогла стоять.
Она сделала паузу.
— Ты её поймала. Ты ей помогла. Правда помогла.
Эрива прерывисто вдохнула.
— Но это не просто случайность, — продолжила Илона строже. — Это болезнь. А болезни нужно лечить и контролировать. Твоя мама сильная. И ты это знаешь.
Илона замолчала и медленно обвела Эриву взглядом.
— Сейчас Роза останется дома, — сказала Илона. — В больницу сейчас опасно, там вирус. Мы справимся здесь. Я назначу терапию.
Она достала блокнот и ручку.
— Но мне важно убедиться, что ты станешь моими глазами. Ты справишься?
Эрива подняла глаза.
— Ты будешь напоминать ей про лекарства. Следить за симптомами. Я всё тебе напишу, — Илона быстро делала пометки. — А вот здесь, возле двери, мы повесим правила.
Она ткнула ручкой в воздух, словно прибивая невидимый плакат.
— Запомни четыре слова. Лицо. Руки. Речь. Время.
Илона проговорила это чётко, рубя воздух ладонью.
— Если ты видишь, что у мамы перекосилось лицо. Если руки не слушаются или одна слабее другой. Если речь становится странной, невнятной, как каша.
Она посмотрела на Эриву серьёзно.
— Это значит — время. Ты сразу звонишь в скорую. Сразу. И говоришь: «У нас инсульт». Поняла?
Эрива кивнула.
Илона улыбнулась ей:
— Ты уже всё сделала правильно.
Эрива притихла, скользя взглядом по строчкам на записке.
Илона повернулась к гостиной.
— Роза! — крикнула она деловым голосом. — Начинаем с аспирина и статинов. Плюс постельный режим. Плюс...
Она на секунду задумалась — и вдруг подмигнула Эриве.
— Плюс железная дисциплина. А с этим у нас теперь всё в порядке. У тебя появился личный надзиратель.
Она хлопнула в ладоши, ставя точку в осмотре.
— Так, ну что ж. Я сейчас съезжу в аптеку и привезу всё, что нужно.
Потом Илона обернулась к Эриве — и тон снова изменился, стал почти домашним, уютным.
— Ну что, хозяйка? — спросила она с лёгкой улыбкой. — Чай? Кофе? Угостишь доктора?
— Да а что вы будете? — спросила она, выпрямляясь в кресле. — Кофе?
Она крутанула колёса, опёрлась ладонью о стену и медленно направилась на кухню. Эрива налила воду, поставила чайник на подставку и нажала кнопку — щёлк.
Дом отозвался знакомым, нарастающим шумом закипающей воды. Чайник вибрировал, наполняя кухню гулом.
Изоляция
Школа не открылась ни через неделю, ни через месяц.
В апреле появились маски. Люди ходили по улицам, закрывая носы и рты разноцветными тряпками, сторонились друг друга. Привычные лица исчезли наполовину, голоса стали глуше, движения — осторожнее.
Экран ноутбука заполняли маленькие окна с лицами. Если для Эривы это было привычно — она и раньше часто жила в сети, — то для остальных эти аватары выглядели жалко. По утрам одноклассники были растрёпанными, в пижамах, с опухшими глазами.
На перилах террасы снова появилась корзина.
Та самая — старая, скрипучая, привязанная длинной бельевой верёвкой. Теперь она снова выполняла своё назначение. В ней ездили молоко, яйца, свежая куриная печень.
Мир сжался до экрана.
Жока и её подруги превратились в маленькие квадратики с плохим звуком. Смех с задержкой в две секунды убивал любую шутку. Реплики накладывались друг на друга, превращаясь в гул. Короткие разговоры с Аароном стали сухими — без пауз, без взглядов, без возможности просто помолчать рядом.
Каждый день начинался одинаково: нужно было логиниться.
Жизнь стала похожа на игру, в которую ты играешь уже слишком долго и от которой тошнит. Ты знаешь правила, знаешь маршруты, знаешь механику: если не зайдёшь сегодня — потеряешь прогресс. Монетки. Очки. Сундуки с оценками.
Тебе нужно заходить. Но тебе не хочется.
В этом цифровом хаосе Эрива нашла свою точку опоры. Расписание. Она следила за ним фанатично. Она подходила к приёму таблеток Розы так же ответственно, как старшая медсестра в реанимации. Часы. Дозы. Повторы. Давление утром, давление вечером. Потом она отмечала всё в тетрадке аккуратным почерком.
Через окно кухни, выходящее на задний двор, Эрива наблюдала за Пишта-бачи.
Он приезжал пару раз в неделю на своей старой машине. Выходил неуклюже, с маской, стянутой на подбородок. Выгружал из багажника мешки с сеном и опилками.
Он забирал из клеток пару живых кроликов. Уносил их. А назад, спустя время, приносил тушки. Роза спускала корзину. Пишта-бачи клал в неё мясо, задирал голову и что-то рассказывал, глядя на высоту террасы. Эрива крутила лебёдку, поднимая еду.
Роза старалась научить её готовить. Спешила, будто времени стало меньше. Она показывала, как правильно разделывать кролика: как держать нож, чтобы он не соскользнул, как не бояться хруста суставов, как беречь пальцы.
Эрива смотрела внимательно. Она запоминала не только движения ножа, но и паузы между ними — когда нужно остановиться, выдохнуть, не торопиться.
С выпечкой было сложнее.
Жёсткое, тугое тесто не поддавалось её слабым рукам. Оно сопротивлялось, пружинило, возвращалось назад. Эрива злилась, уставала, но снова пробовала.
Роза стояла рядом, наблюдая, как внучка воюет с мукой. Она сама собирала тесто в небольшие горки — не торопясь. Роза обхаживала его, подворачивала пальцем края, приглаживала ладонью, разговаривала с ним без слов.
— Перед тем как ставить в духовку, — говорила Роза каждый раз, — когда тесто уже готово, корочку нужно поцеловать. А потом — в печь.
Она наклонялась и легко, почти невесомо касалась губами сырого бока будущего хлеба. Эрива смотрела на это, затаив дыхание, как на магический ритуал.
Потом Роза учила её мелочам, из которых состоит вкус.
Как давить чеснок — не рубить, не резать, а именно давить плоской стороной ножа, чтобы он отдал сок. Как смешивать его со сметаной, пока соус не станет густым и глянцевым. Как аккуратно, без спешки, обмазывать нежное розовое мясо кролика, не рвать волокна, не давить слишком сильно.
— Всё должно быть мягко, — говорила Роза, глядя, как Эрива старается. — Даже если нож острый, рука должна быть доброй.
Процесс готовки увлекал Эриву. В нём было что-то правильное: последовательность, смысл, результат, который можно увидеть, понюхать и съесть.
Это помогало отвлекаться от ноутбука. Он стоял на столе постоянно: уроки, задания, Zoom, зависающие лица. Эрива привыкла к его мерцанию, к необходимости быть «онлайн». Экран больше не был развлечением — он стал обязанностью. Поэтому кухня стала для неё местом, где руки делали что-то настоящее.
Май 2020 года.
Эрива лежала на раскладушке, выставленной на террасу.
Она грела нос под майским солнцем, подставляя лицо свету. Смотрела вдаль, на холмы, стараясь расслабить глаза — уставшие, пересохшие от экранов и бесконечного напряжения. Смотреть не на точку, а между точками. Рассеивать взгляд, как учила Роза, когда болела голова.
Снизу, от магазина, донеслись голоса.
Сначала обычный бубнёж, потом — резче, громче. Эрива лениво приподнялась на локтях и посмотрела вниз через перила.
Молодой парень пытался зайти в магазин — и почти сразу вылетел обратно. Его буквально выпроводили, объясняя громко, на весь двор: сейчас не его время.
Это были «часы для пожилых». Священное время. Строго с девяти до двенадцати. В эти три часа старшие могли спокойно ходить за хлебом и молоком, не сталкиваясь с «опасной» молодежью.
Кочма рядом была закрыта наглухо. Не звенела посуда. Не слышалась музыка. Велосипеды не стояли у входа, прислоненные к стене.
Деревня словно затаила дыхание.
Парень внизу неловко извинялся, пятясь назад к машине. Его провожали строгими взглядами местные бабушки — прямые спины, поджатые губы. Голоса доносились снизу:
— Не знал он, посмотрите...
— Да-да... ходят тут...
— А нам потом в больницу помирать из-за таких...
— Во-во...
Эрива неловко улыбнулась. Она смотрела на них сверху и пыталась понять этот страх, представить сам вирус — невидимый, безликий, тот, о котором круглые сутки говорят по телевизору, но которого нельзя увидеть здесь, во дворе, на залитом солнцем асфальте.
Вдруг тишину разорвал резкий, тарахтящий звук.
Из-за угла дома вырулил самодельный мини-трактор с прицепом — csettegő. Неуклюжий и громкий. Два колеса впереди, двигатель наружу, сзади — деревянный кузов. Золи-бачи, местный фермер, наблюдавший за случившимся, заглушил мотор. Укладывая пакеты в кузов, он обернулся к старушкам и, не сдержавшись, проворчал:
— Что вы напали на парня? Купил бы себе, что хотел, и пошёл бы. Ничего с вами не случится. Вас никакая зараза не проймёт!
Слова ещё не успели осесть, как старушки развернулись на него единым фронтом. Весь их накопленный страх превратился в гнев.
— Ах ты, Золи!
— Ты вот тарахтишь — и в школе тарахтел!
— И на мопеде своём всегда тарахтел, спать не давал!
Они ворчали наперебой: будто годы не прошли; будто перед ними стоял не взрослый, седой мужчина, а всё тот же мальчишка-двоечник, мешающий вести урок. Золи-бачи махнул рукой, плюнул, сел в трактор и скрылся за поворотом, оставляя за собой облако дыма. Гул двигателя ещё какое-то время висел в воздухе, а потом растворился, вернув деревне тишину.
Эриве криво подумалось:
«Выходит, они и в школе учились вместе. Росли вместе. И стареют здесь все вместе. Деревня, как замкнутый кубик. Люди просто перемещаются внутри: школа, магазин, скамейка»
Дзынь.
Она услышала колокольчик. Тонкий, бронзовый звук.
Роза стояла внизу и звонила — привычный сигнал: пора поднимать покупки.
Эрива перекатилась с раскладушки, привычно пересела в кресло и подъехала к перилам. Руки легли на рукоятку лебёдки. Корзина медленно поползла вверх, поскрипывая и покачиваясь на верёвках. Эрива крутила и автоматически высчитывала в уме время: три оборота — одна ступенька. Она уже прикидывала, успеет ли перехватить пакеты до того, как Роза поднимется наверх.
***
Эрива поставила последний пакет муки в шкаф, медленно закрыла дверцу и замерла, не оборачиваясь.
— Мама, не злись только, — тихо сказала она. — Я боялась спросить.
Роза, восстанавливая дыхание за столом, подняла голову. Сердце всё ещё колотилось от подъёма по лестнице.— За что, девочка моя?
— Я видела фотографии.
Повисла тишина. Только муха билась о стекло, создавая нервный, жужжащий фон.— Какие фотографии? — голос Розы напрягся.
Эрива повернулась, прижимая пустой пакет к груди.— Те, что в серванте. Под замком. Я... я случайно. Давно ещё. Я искала дёрнула дверцу, она открылась.
Роза почувствовала, как по спине, под одеждой, стекает холодная капля пота. Она медленно посмотрела в сторону серванта.
— И что ты там видела? — спросила она очень тихо, почти шёпотом.
— Фотографии. Старые.
Эрива сглотнула, глядя в пол, потом набралась смелости и посмотрела на Розу.— Там была ты. Молодая. И мужчина с тобой. И та старая машина, что в гараже.
Пауза.
Эрива смотрела прямо в глаза Розе, прислушиваясь к её дыханию.— И ещё там была девочка с волосами, как у меня.
У Розы внутри всё сжалось. Кровь отхлынула от лица.— Девочка... — эхом повторила Роза.
— Мам... — Эрива шагнула ближе. — Это Лиора?
Роза вздрогнула, как от удара током. Руки задрожали.— Ты откуда ты знаешь это имя?
— Ты звала её тогда, — быстро сказала Эрива. — Когда тебе было плохо. Ты смотрела в потолок и звала: «Лиора».
Роза закрыла глаза.— Это она? — допытывалась Эрива. Голос дрожал от волнения. — Скажи мне это моя сестра?
Роза открыла глаза. Она смотрела на внучку и видела страх. Эрива боялась ответа.— Ты молчишь, — прошептала Эрива. — Она умерла, да? Поэтому её нет?
У Розы перехватило дыхание. На секунду Роза испугалась не этого вопроса, а другого.Но Эрива спрашивала о Лиоре — девочке-подростке с фото. Нужно было отвечать.
Роза выдохнула.— Нет, — сказала она сипло. — Она не умерла.