Наши дни на краю света

Глава 3 — Всё ещё жива

Грейхейвен проснулся непривычно тихим. Не потому, что город успокоился, — люди просто боялись выходить на улицу. Всю ночь новостные каналы повторяли одни и те же экстренные инструкции: оставайтесь дома, запирайте все входы и не приближайтесь к тем, у кого высокая температура, спутанность сознания или внезапные приступы агрессии. Шоссе по-прежнему стояли. Водители бросали машины прямо посреди полос, превращая километры дорог в баррикады. В прямых эфирах показывали людей, которые тащили чемоданы между автомобилями и пытались пешком добраться туда, где казалось безопаснее.

В больницах было ещё хуже. Центральная больница Грейхейвена потеряла контроль вскоре после полуночи. Сначала запечатали двери отделения неотложной помощи. Затем — стационарный корпус. Полиция окружила парковку, оттесняя и тех, кому удалось выбраться, и тех, кто всё ещё пытался попасть внутрь. Поначалу полицейские через громкоговорители объясняли причины ограничений. Позже объяснения стали роскошью. Больницы по всему городу сообщали об одной и той же картине — если происходящее вообще можно было назвать закономерностью. Агрессивные пациенты пугали. Данные о распространении инфекции пугали ещё сильнее.

В одной семье муж мог слечь с чудовищным жаром, пока жена оставалась совершенно здоровой. Два пассажира, полчаса ехавшие в одном вагоне метро, реагировали на инфекцию совершенно по-разному: один к ночи бредил, другой на следующий день не испытывал ни единого симптома. Первые лабораторные отчёты настолько противоречили друг другу, что исследователи даже рассматривали версию о двух разных заболеваниях. Дополнительные анализы эту версию исключили. У всех людей, устойчивых к заражению через воздух, обнаруживалась схожая иммунная реакция.

Пока никто не решался называть её антителами. Образцов было слишком мало, а времени, чтобы проверить реальную степень защиты, — ещё меньше. Но один факт становился очевидным. Инфекция действовала на людей по-разному. Воздух проводил первый отбор. Укус — второй. Большинство укушенных сгорали от жара, умирали и поднимались снова. Ничтожное меньшинство выживало. У этих людей температура спадала, а тело после болезни уже не подчинялось прежним пределам.

В Центральной больнице Грейхейвена успели изолировать молодого мужчину, который одной рукой смял стальное ограждение кровати. Назначенные ему врачи не завершили даже первый цикл обследований. Этаж снова вышел из-под контроля раньше. О зомби больше никто не шутил. Слово перестало быть смешным, когда мёртвые начали двигаться.

* * *

В 7:42 наземный вход в биологический комплекс «Нексус» был запечатан. Стандартные пропуска перестали действовать. На всех подземных уровнях ввели внутренний карантин. С полуночи «Нексус» принимал звонки от государственных ведомств, военного командования и исследовательских учреждений со всего региона. К утру даже каналы связи начали распадаться. Приказы противоречили друг другу. Передать все исследования патогенов. Перейти в режим максимальной изоляции. Сохранить критически важный персонал.

И всё чаще звучал один вопрос: есть ли у «Нексуса» что-либо, способное вызвать симптомы, распространяющиеся по Грейхейвену? Никто не хотел отвечать первым. В диспетчерской B9 стояла почти полная тишина. Доктор Вейра Квилл стояла перед главным экраном, где провела большую часть ночи. На нём не было ни трансляций из больниц, ни изображения забитых дорог, ни улиц, разваливающихся над их головами.

Только Нулевой сектор. Марен находилась у двери, которая ни разу не открывалась изнутри. В нескольких метрах от неё стоял Кейл и наблюдал. Вейра пересмотрела ночную запись трижды. В первый раз решила, что отказало оборудование наблюдения. Во второй — искала в результатах предварительного обследования Марен иммунную аномалию. К третьему просмотру удобных объяснений не осталось.

— Температура?

Исследователь рядом проверил монитор.

— 98,2 градуса по Фаренгейту. 36,8 градуса по Цельсию.

— Пульс?

— Девяносто шесть. Ночью поднимался до ста тридцати семи, но она находилась в состоянии сильнейшего стресса.

— Рефлексы?

— В норме.

— Сатурация?

— Девяносто восемь процентов.

Исследователь посмотрел на экран.

— Симптомов нет.

Вейра знала. Именно поэтому до сих пор не уходила. Кейл смотрел на Марен всю ночь. Точнее, его внимание не покидало её с той секунды, когда дверь открылась и она упала внутрь. Ничего похожего в архивах не было. Самый долгий предыдущий контакт продолжался сорок семь минут. Через три дня у техника, который в нём участвовал, развилось острое неврологическое поражение. На четырнадцатый день он умер.

Один охранник встретился с Кейлом взглядом через армированное стекло менее чем на десять минут. После этого начался жар. Затем — изменения тканей, которые не удавалось остановить никаким лечением. С другими людьми не происходило вообще ничего. Именно отсутствие закономерности делало страх неуправляемым. У них не было ни воспроизводимого результата, ни понятного механизма, ни даже доказательства, что Кейл действительно вызывал приписываемые ему случаи. Но когда совпадение повторяется достаточно часто, верить в случайность становится трудно.

На экране Марен что-то сказала, но сотрудники не услышали слов. За ночь аудиосистема Нулевого сектора вышла из строя и восстановилась лишь частично. Кейл остановился. Марен пошла дальше. Он остался на месте. Вейра чуть наклонилась к экрану.

— Верните на десять секунд назад.

Исследователь прокрутил запись. Марен обернулась. Что-то сказала. Кейл остановился. Она ушла без него.

— Он её послушался, — произнёс кто-то.

— Одна реакция ничего не доказывает, — ответила Вейра.

В комнате снова стало тихо. Она продолжала смотреть. Кейл понимал человеческую речь. «Нексус» установил это много лет назад. Он умел читать простые лабораторные обозначения и выполнять сложные инструкции — когда сам этого хотел. Проблема заключалась в том, чтобы дать ему причину захотеть. Награды для него ничего не значили. Наказаний он не боялся. Голод мог мотивировать его сегодня и совершенно не действовать завтра. Боль тоже не давала полезного результата. Исследовательской группе понадобились годы, чтобы понять: сама идея дрессировки на послушание с самого начала была ошибочной.

Кейл не был животным, ожидающим, когда его приручат. Он просто не видел причин сотрудничать. Его научили словарю: слово, предмет, действие. Но не невидимой системе, на которой держится человеческое поведение. Он знал, что «нет» и «прекрати» означают просьбу остановиться. Он не понимал, почему тело другого человека принадлежит только этому человеку и почему отказ создаёт границу, через которую его собственное желание не имеет права переступать.

Это различие ничуть не уменьшало того, что он сделал с Марен. Оно лишь объясняло, чего именно ему не хватало. Ей придётся научить его не просто команде. Придётся заставить понять, что её воля существует отдельно от его воли — и имеет такой же вес. Теперь женщина, которую он знал меньше суток, сказала ему не идти следом. И он остановился.

— Доктор.

Сотрудник торопливо вошёл в комнату и протянул планшет.

— Центральная больница Грейхейвена прислала первый отчёт по образцам.

Вейра не взяла устройство.

— Кратко.

— Один из самых ранних заболевших — подрядчик, который три дня назад входил в «Нексус».

Казалось, в комнате исчез даже самый тихий фоновый шум.

— Имя?

— Имон Раск.

— Допуск?

Сотрудник замялся.

— Периметр B9.

Вейра протянула руку.

— Данные контакта.

— Физического контакта не было. Контакта с кровью — тоже. На записи видно, что он смотрел на NX-01 через смотровое стекло. Точная продолжительность ещё уточняется.

В деле Имона значились обычные сведения: подрядчик по вентиляции, временный доступ, нормальные результаты медицинского допуска. Ниже была добавлена служебная пометка. «Субъект длительно удерживал визуальное внимание на сотруднике технической службы».

— Первый симптом? — спросила Вейра.

— Примерно через шесть часов после того, как он ушёл.

— Нулевой сектор использует общую вентиляцию с периметром B9?

— Теоретически нет. У сектора автономная система фильтрации.

Вейра подняла взгляд.

— Я не спрашивала теорию.

— Инженеры проверяют.

Результаты проверки пришли до полудня. Во время ремонта Имона отрицательное давление на B9 пропало на восемьдесят три секунды. Во входном фильтре обнаружили следовые количества аномального биологического фрагмента. Одного этого хватило бы, чтобы Имон выглядел первым звеном цепи. Но старые образцы изменили всё. В архивных анализах крови из больниц и нескольких неопубликованных историях болезни обнаружился тот же фрагмент. Часть образцов была взята ещё до визита Имона в «Нексус».

Он не был первым пациентом в мире. Взгляд в глаза Кейла не запустил вспышку. Патоген уже какое-то время циркулировал среди населения в низкой концентрации, вызывая слишком разрозненные отклонения, чтобы их распознали как единое явление. Кейл, судя по всему, был чем-то другим: стабильным источником, возможно — образцом или матрицей. Нахождение рядом с ним могло ускорять уже начавшееся изменение, но не объясняло заражения там, где инфекции до этого не было. Дальше исход определяли иммунитет и способность организма адаптироваться: смерть, Сила или более глубокая форма мутации.

Случаи, которые раньше связывали со зрительным контактом, всё больше походили на ложную корреляцию. Исследователи могли видеть глаза Кейла. Они не могли видеть то, что жертвы уже успели вдохнуть. Вейра вернула планшет.

— Перепроверьте старые образцы.

— Если Имон заразился здесь…

— Мы не знаем, что он заразился здесь.

— Он заболел после посещения B9.

— Последовательность событий не доказывает причинно-следственную связь. Как и то, что Кейл на него посмотрел. — Взгляд Вейры стал жёстче. — Вы хотите сообщить военным, что NX-01 заразил всю планету через армированное стекло?

Желающих не нашлось. Вейра снова повернулась к Нулевому сектору. Марен была жива. Один этот факт прорезал насквозь все теории, построенные вокруг взгляда Кейла. Если зрительный контакт действительно вызывал болезнь хоть сколько-нибудь последовательно, симптомы у неё уже должны были появиться. Их не было.

— Продолжайте наблюдение.

— Может, вывести её на анализ крови?

— Дверь не открывать.

— Она должна была быть всего лишь гражданским испытуемым.

— Больше не должна.

Исследователь проследил за её взглядом к экрану.

— Никто не входит на B9, — продолжила Вейра. — Никто не пытается вывести её оттуда в одиночку. Её данные хранить в отдельной резервной копии.

— А если она потребует, чтобы её выпустили?

Вейра посмотрела на него.

— Уже потребовала.

В диспетчерской слышали каждое слово. Марен знала о камерах. Кричала, звала на помощь, требовала объяснений. Никто ей не ответил. Вейра отключила её звук.

* * *

Марен обо всём этом не знала. Она знала только, что дверь запечатана снаружи. С её стороны не было ни панели управления, ни аварийного рычага, ни скрытого механизма в раме или стенах. Для всего, что она могла увидеть, требовался доступ, которого у неё не было. Кейл сказал правду. Дверь не открывалась. Стоять перед ней и злиться всё сильнее было бесполезно. Наконец Марен отвернулась.

— Мне нужна одежда.

Она и сама не понимала, зачем сказала это Кейлу. Возможно, потому что в Нулевом секторе стояла слишком тяжёлая тишина, а разговаривать с единственным другим человеком казалось менее жутким, чем делать вид, будто его не существует. Когда Марен пошла прочь, Кейл последовал за ней. Она оглянулась.

— Я же сказала не ходить за мной повсюду.

Кейл остановился. Через десять секунд за спиной снова раздались шаги. Марен обернулась ещё раз.

— Тебе больше нечем заняться?

Он смотрел на неё.

— Нет?

Тишина. Марен выдохнула. Она не могла целый день спорить с мужчиной, для которого молчание было основным способом общения. Нулевой сектор уходил далеко за пределы помещения, где она проснулась. Проход вёл к нескольким комнатам поменьше. Первая оказалась складом с герметично упакованной водой и продуктами, рассчитанными на многолетнее хранение. Дальше Марен нашла чистящие средства, лекарства, полотенца и нераспечатанное постельное бельё.

Это была не временная камера. Кто-то подготовил всё так, чтобы Кейл мог жить здесь бесконечно долго. Возможно, он уже жил. Марен проверила целостность пломбы и срок годности на бутылке воды, после чего пила, пока не пришлось остановиться, чтобы вдохнуть. Только тогда она поняла, насколько сильно мучилась от жажды. Кейл стоял неподалёку и наблюдал.

— Ты никогда не видел, как человек пьёт?

Ответа не последовало. Она протянула ему ещё одну бутылку.

— Хочешь?

Он посмотрел на неё, но руки не протянул.

— Ладно.

В следующем складском помещении лежала одежда: простые футболки, брюки, толстовки, куртки и обувь нескольких размеров. В груди Марен наконец немного отпустило. Лабораторный халат кое-как её прикрывал, но любое движение грозило распахнуть его. Она нашла серую футболку, чёрные спортивные штаны, носки и обувь, более-менее подходящую по размеру. С нижним бельём было хуже. На полках хватало мужского. Для неё — ничего.

— Ну конечно, — пробормотала Марен.

Никто, запасавший этот бункер для Кейла, не предполагал появления женщины. Она вернулась к кровати и перебрала то, что осталось от её одежды. По какой-то маленькой милости нижнее бельё уцелело под разорванной тканью. Подняв голову, Марен увидела Кейла рядом. Он смотрел.

— Отвернись.

Он не отвернулся.

— Я переодеваюсь.

Ничего. Марен схватила футболку и швырнула ему в лицо.

— Отвернись.

Футболка соскользнула с его плеча. Кейл наконец перевёл взгляд в сторону. Марен немного подождала, проверяя, не повернётся ли он обратно, а затем оделась так быстро, как позволяло болевшее тело. Всё было великовато, особенно штаны, но затянутый шнурок удерживал их на талии. В любом случае лучше халата. Поправляя край футболки, Марен вдруг заметила, что Кейл по-прежнему совершенно голый. Несколько секунд она просто смотрела. Она была настолько занята собой, что его нагота уже начала восприниматься как часть обстановки.

— Нет. Вот уж нет.

Кейл посмотрел на неё. Марен вернулась на склад, взяла чёрные брюки и футболку и бросила ему в грудь.

— Надень.

Он поймал одежду, но не двинулся.

— Одежда. — Марен указала сначала на себя, потом на него. — Надень её.

Отсутствие реакции начинало злить всё сильнее.

— Ты что, не умеешь?

В его глазах что-то мелькнуло. Кейл спокойно надел брюки, затем футболку — уверенными, совершенно привычными движениями. Марен уставилась на него.

— Значит, умеешь. Просто не считаешь нужным.

Никакого ответа.

— Ну да. Конечно.

В одежде он стал ещё более тревожным. В чёрном Кейл выглядел как мужчина, которого Марен могла бы встретить на улице и заметить по самым обычным причинам. Ничто во внешности не выдавало человека, проведшего жизнь под биологическим исследовательским комплексом.

— Ты ведь и правда не знаешь, почему они держат тебя здесь, да?

Лицо оставалось непроницаемым.

— Забудь.

Голод ударил так сильно, что разговор закончился сам собой. Марен вернулась к запасам еды и осмотрела их. Консервы, печенье, злаковые батончики, упакованный хлеб, даже продукты в холодильниках, которые можно было разогреть. Холодильник она решила не трогать. Кто знает, сколько раз здесь отключалось электричество. Вместо этого Марен открыла банку куриного супа и нашла в ящике одноразовые приборы. После первой ложки все мысли разом исчезли.

Она умирала от голода. Страх настолько глубоко загнал обычные потребности тела, что до этого момента Марен их почти не чувствовала. Кейл сел напротив. И смотрел, как она ест. Через несколько ложек Марен положила прибор.

— Ты обязательно должен это делать?

Он отвёл взгляд. Через секунду снова посмотрел.

— Ты голодный? — Она указала на полки. — Ты это ешь? Вообще что ты ешь?

На каждый вопрос отвечала тишина. И тогда пришла другая мысль. Холоднее всех предыдущих. Что люди снаружи ожидали от него, когда бросили Марен сюда? Кем именно они решили сделать её для Кейла? Желудок сжался. Марен опустила глаза и продолжила есть. Не сейчас. Она пока не хотела знать ответ. Кейл так и не притронулся ни к еде, ни к воде. Он сидел на стуле напротив, время от времени поглядывал на дверь, но неизменно возвращал внимание к Марен.

К тому времени, когда она доела суп и вскрыла пачку крекеров, мысли снова стали яснее. В Нулевом секторе были вода, еда и одежда. От жажды или голода она не умрёт — по крайней мере, не скоро. Оставались две проблемы. Как выбраться. И что такое Кейл. Раздался сигнал тревоги. Марен застыла, не донеся ложку до рта. Этот сигнал звучал ближе. Вдоль потолка вспыхнули красные лампы, и помещение то погружалось во мрак, то заливалось кровавым светом.

— Что теперь?

Она встала. Кейл — нет.

— Снаружи что-то случилось, да?

Он посмотрел на неё.

— Тебе даже не интересно?

И тогда Марен поняла. С тех пор как началась тревога, он ни разу не посмотрел ни на дверь, ни на лампы. Всё его внимание оставалось на ней. Это не ощущалось как преданность. Это ощущалось так, будто её загнали в угол.

* * *

Первый случай заражения внутри комплекса на B6 произошёл в 9:13. Лаборант рухнул рядом с рабочим столом. Когда коллега присел, чтобы помочь, тот схватил его за руку и прокусил рукав. B6 изолировали меньше чем за минуту. Когда сообщение дошло до диспетчерской, Вейра наконец отвела взгляд от Нулевого сектора.

— Циркуляция воздуха?

— B6 и B7 частично используют общую аварийную линию. Сейчас она перекрыта.

— B9?

— Автономная.

Показатели среды в Нулевом секторе оставались нормальными. Кто-то спросил: