- -
- 100%
- +
Третьим оператором, имеющим вторую категорию, у нас был Толя — большой мешковатый человек, с гнилыми зубами и маленькой головой. Про себя я его прозвал птеродактилем. У меня возникло к нему двоякое чувство: с одной стороны, вроде бы неплохой мужик, но пафосный, неуверенный в себе и с гнильцой.
Ну а четвертым был ваш покорный слуга — без операторской категории, без опыта, знаний и умения.
Категории утверждал худсовет отдела, состоящий из маститых операторов. Чем выше была у оператора категория, тем интереснее были работы и, разумеется, выше зарплата, поэтому все стремились подать свои работы на худсовет.
Первая съемка, в которой я принял непосредственное участие, была программа редакции народного творчества, и называлась она «Шире круг». Программа была музыкальной, типа сегодняшнего «Голоса». В ней пели, плясали и играли на всевозможных инструментах дарования со всего Советского Союза.
Снимали вдвоем с Борисом, так как Милан и Толя были задействованы на передаче о кино (называлась она «Кинопанорама», вел ее известный кинорежиссер Эльдар Рязанов).
Студия «Шире круга» была полна зрителей, когда по громкой связи раздался недовольный голос режиссера Гены, человека, которого побаивались операторы. Кличка у него была Крокодил. Если его что-то не устраивало, он орал так сильно, что к концу съемки сажал голос и переходил на хриплый шепот. Гена по национальности был татарином — круглолицый, коренастый, очень импульсивный, заводился, что называется, с пол-оборота. Вот и в этот раз он в резкой, грубой форме высказывал свои претензии Борису, да еще так, что слышали все зрители, находящиеся в студии.
Боря подошел к камере, надел наушники, включил микрофон и через операторскую связь с режиссером ответил:
— Если ты хочешь мне что-то сказать, говори в наушники. Не надо, чтоб все зрители слышали.
Гена же, видимо, в запале, продолжил орать на всю студию.
Тогда Боря подошел к включенному микрофону и сказал:
— Слышишь ты, Крокодил, спускайся в студию, я тебя грузкой о**ячу.
(Грузкой называли двадцатикилограммовую металлическую чушку с ручкой, которой прижимали декорацию, чтобы та не упала.) Входя в павильон, режиссер продолжал ругаться, и тут, на глазах удивленной публики, Боря поднял грузку и пошел на Гену. Тот от неожиданности сначала замер, а потом, поняв, что Боря не шутит, под дружный смех зала выбежал из студии. Боря, как разъяренный бык на корриде, последовал за ним.
Первая студия «Останкино» находилась прямо напротив помещения нашего отдела телеоператоров. Поэтому, не увидев Крокодила в коридоре, разъяренный оператор вбежал в отдел. Там дежурил Том Паттерсон, обрусевший негр или, как сейчас принято говорить, афроамериканец. Если помните кинофильм «Цирк», так вот, на руках у актрисы Любови Орловой был маленький негритенок — это Джеймс Паттерсон, который впоследствии стал писателем, а Том — его родной брат и оператор нашего отдела.
— Еще и ты здесь, обезьяна, — рявкнул разъяренный Борис, держа в руке грузку, ничего не понимающему Тому и вышел.
Том так и остался сидеть с открытым ртом, пытаясь понять, что это такое сейчас было.
Выпустив пар, Боря вернулся в студию и продолжил работать. Крокодил смирился с прилюдным унижением и вел себя смирно. Сняв «Кинопанораму», Милан с Толей зашли к нам посмотреть, как идут дела. Шеф не очень удивился, узнав о произошедшем. Он неплохо знал характеры и того, и другого. Конечно, устроил для порядка нагоняй Борису, заведя его в отдел, где мирно играли в бильярд ждущие начала своей съемки операторы.
Вдруг я услышал, как Толя шепчет Милану, чтобы тот сделал его замом, а Борю в наказание отправил на его должность. Такая подлость, на мой взгляд, не должна была остаться безнаказанной. Отголоски армейской жизни тут же дали о себе знать (умение решать спорные моменты политесом и хитростью пришло позже). Сейчас же терпеть несправедливость я не стал и набросился на птеродактиля с кулаками. Игравшие в бильярд операторы оттащили меня, объяснив, что бить морду ему можно, но только за пределами телецентра, если, конечно, я не хочу быть уволенным. Быть уволенным из-за какого-то говнюка я не хотел, поэтому решил набить морду ему на улице.
Телецентр имеет несколько выходов и переход между зданиями под землей. Во втором здании тоже два выхода. Поэтому Толе удалось ускользнуть. Может быть, это было и к лучшему — как для него, так и для меня.
Первая «самостоятельная» съемка
Как-то раз в мой выходной (а выходные давали всем в разные дни, в зависимости от загрузки) раздался телефонный звонок. Звонил один из мэтров среди операторов. Он был сильно выпивши, и поэтому я не сразу понял, что он от меня хочет. А хотел он, чтобы я вместо него поехал на съемку. Снимать предстояло известного спортивного комментатора Маслаченко, который должен был сказать в камеру свой текст, и затем нужно было наехать на табло стоящее далеко за ним. Снимать на камеру ТЖК (телевизионный журналистский комплект) в то время доверяли только избранным. Таких камер было очень мало, и их абы кому, типа меня, не доверяли. Поэтому работать на этой камере я не умел. Объяснив это, попробовал отказаться, но не тут-то было. Мой собеседник заплетающимся языком, но безапелляционно заявил, что за меня все сделает инженер ТЖК: и баланс возьмет, и пропишет ГЦП, а мне надо нажать только красную кнопку, которую он же мне и покажет, и снимать обязательно со штатива, а не с плеча. «Ничего себе! Только нажать… А фокус? А наезд на табло?» — подумал я. Но деваться было некуда, пришлось ехать.
Инженер и в самом деле все сделал за меня, даже камеру на штатив поставил. Подошел Маслаченко. Выставили план. Нажал красную кнопку, началась запись. Я стоял, напряженно вцепившись в камеру. Фокус вроде был, но еще предстояло наехать на табло. «Хорошо, что сейчас солнечная ясная погода, — думал я. — Потому что чем светлее, тем меньше шансов потерять фокус, укрупняясь на табло». Но это в теории, которую я с грехом пополам уже знал. А вот как получится на практике? Это большой вопрос.
Правда, все получилось с первого дубля. И только когда остановил мотор, с удивлением увидел, что семикилограммовая камера вместе со штативом оторвана мною от земли. То есть когда укрупнялся, панорамируя на табло, от напряжения сделал это на весу, подняв камеру вместе со штативом. Правду говорят, что человеческие возможности в критическую минуту воистину велики!
Шаболовка
Нас, четверых ассистентов-новобранцев отправили на обучение в ВИПК (Всесоюзный институт повышения квалификации), который находился в здании старого телецентра на Шаболовке.
Преподаватели были из разных вузов, имеющих отношение к нашей профессии. Можно рассказать про них много интересного: люди были неординарные, талантливые, которые многому нас научили. Один из них, назовем его Иннокентий, преподававший цветометрию, был большим шутником и перед началом своей лекции рассказывал нам забавные притчи, в которые можно было верить, а можно и нет. Парочку я попробую повторить.
— Что такое симпозиум? — вопрошал Иннокентий с хитрой улыбкой на веселом веснушчатом лице никогда не унывающего человека.
Выслушав наши рассуждения, он всегда предлагал свою версию. Она звучала так: в Древнем Риме симпозиумы отличались от греческих тем, что они были больше похожи на пиршества, где патриции возлежали вокруг накрытого стола, окруженные наложницами, и, произнося тосты, выпивали. Один из тостующих, по версии Иннокентия, ставил наложницу в определенную позу для совокупления и, поднимая бокал, провозглашал: «Сия поза». Остальные повторяли то же самое со своими наложницами, и начиналась оргия.
Вторая притча, которую я запомнил, была такая. «Знаете ли вы, что такое стимул? — звучал вопрос. — Так слушайте». В том же Риме искали инструмент для наказания рабов, которых не считали за людей. Палки о них ломались, бамбуковые стволы расщеплялись. И тогда придумали высушивать бычий член, из которого при соответствующей обработке получалось что-то вроде нынешней полицейской дубинки.
— Теперь, идя «налево», вы смело, нисколько не обманывая жену, можете говорить ей, что идете со стимулом на симпозиум, — завершал он и переходил к лекции.
Другой преподаватель, Николай Иванович, обучал нас азам световых схем. Он был замом начальника нашего отдела и, что любопытно, поступил во ВГИК в сорок пять лет и, успешно закончив его, стал, помимо работы, преподавать.
Однажды он дал нам задание выставить несколько вариантов света на гипсовой голове Каракаллы, снять это на фотоаппарат, напечатать фотографии и сдать ему для получения зачета фото вместе с негативами. Рядом с Шаболовкой был парк культуры и отдыха имени Горького. Так как времени на установку света нам было выделено три часа, мы с Алексеем решили прогуляться по парку, выпить пивка, а только потом уже заняться делом.
Леша, молодой парень крепкого телосложения, с небольшим выпирающим животиком, по всему было видно, любил испить кружечку-другую этого напитка. Погода была хорошая, пиво вкусное, девчонки симпатичные, и мы даже не заметили, как пролетели два часа. На все про все оставался час.
Добежав до Шаболовки и взглянув на часы, поняли, что каждому выставить свой собственный свет не получится, поэтому решили свет делать вместе, а вот снимать на разные фотоаппараты с разных точек и ракурсов, чтобы ввести в заблуждение Николая Ивановича. Так и поступили. Только я, проявляя и печатая дома фотографии, делал всевозможные «маски», печатал с разной выдержкой и применял прочие хитрости, которым был обучен еще когда занимался в фотокружке, а Леша напечатал без прикрас то, что было снято.
Утром пришли сдаваться Николаю Ивановичу. Первым протянул ему свои работы Алексей.
Стопка фотографий была небольшая, и, просматривая их, преподаватель комментировал:
— Это фигня. Это совсем никуда не годится. Эту вообще лучше бы не показывал.
Понимая, что меня ждет та же участь, я приуныл, протягивая свои работы. Их было больше, чем у Леши, поэтому стопка получилась увесистой.
Разложив их на столе и внимательно изучив, Николай Иваныч вынес вердикт:
— Вот учись, Кирилов, как надо снимать!
Лешина фамилия была Кирилов, и он, открыв рот от неожиданности, недоуменно смотрел то на меня, то на мои фото. Я не удержался и прыснул от смеха.
Во как
Пришло время сдавать экзамены. Необходимо было снять сюжет на одну минуту. Да не просто снять, а монтажно (без последующего монтажа и озвучки).
Местом съемки был выбран Старый Арбат. Задача непростая, но выполнимая.
Дома я придумал сюжет, сделал к нему экспликацию и отхронометрировал каждый план. Удовлетворенный сделанным, лег спать. Утром, уверенный и спокойный, приехал на место съемки. Погода стояла солнечная, безветренная. Люди прогуливались, рассматривали картины, выставленные художниками прямо на улице, играли и пели музыканты. Экзаменуемых было четверо, а камера одна.
Мастер нашего курса выделил каждому по часу. Небезызвестный вам Леша начал первым. Наблюдая за ним, что и как он делает, я понимал, что мой сюжет интересней и точнее. Вторым пошел снимать Александр — двадцатилетний красивый парень с оленьими глазами и правильными чертами лица, который нравился многим девушкам на телецентре. Он не блистал умом, но был упертым и добивался своей цели любым путем. Взяв камеру, снял среднестатистический сюжет. Там была минимальная вероятность сделать что-то не так! Третьего экзаменуемого звали Владимир. О нем можно писать бесконечно: настолько он многогранен, интеллигентен и целостен как личность.
Володя подошел ко мне и спросил:
— Кто следующий: ты или я?
Мне всегда было интересно за ним наблюдать. К тому же мой сюжет никуда не денется.
— Снимай ты, — предложил я.
Володя взял камеру и, за тридцать минут сняв свой сюжет, передал ее мне. Бывает же такое — он снял план в план мою домашнюю заготовку! С одной стороны, мне польстило, что одаренный человек мыслил так же, с другой — оставшись без плана на съемку, я не знал, что делать.
Мы шли по Арбату.
Слушая стук своего сердца, лихорадочно соображал, что же мне делать и как быть? Сказать, что готовил такой же сюжет, — глупо, да и некрасиво это выглядело бы. Если сейчас мастер спросит: «Почему не снимаешь?» — я пропал.
Начал тянуть время: взял баланс на камере, проверил звук, записал ГЦП… Времени на съемку оставалось все меньше. Надо было что-то предпринимать!
Шел, лихорадочно оглядываясь по сторонам, и вдруг прямо посреди мостовой увидел люк. Обычный люк, которых тысячи в Москве. В этот момент у меня родилась идея нестандартного начала съемки.
Открыв его и написав на внутренней стороне: «Дипломная работа», я залез внутрь. Попросил ребят закрыть за мной крышку и потом, по команде, поднять ее. Получилось неожиданно и неординарно, когда из полной темноты поднимается крышка люка, на которой мелом выведена надпись. Неплохо! Но что делать дальше? Тут я вспомнил, что не так давно снимал здесь клип Юрия Антонова на песню «Переулочки Арбата». Это была моя «халтура», за которую я получил гонорар. Можно было задать вопрос людям, какие здешние переулки они знают! По моему сценарию, который спонтанно пришел мне в голову, выходило, что один из опрашиваемых не знает ни одного, второй — только частично, ну а третий назовет все. Сказать легко. А вот угадать, у кого спрашивать, — очень сложно. Ведь права на ошибку не было! Но ничего другого в голову не приходило, и я решил рискнуть. Первого вычислить было довольно просто. Выпивший мужчина в расстегнутой клетчатой рубашке, с засученными рукавами, с красными, мозолистыми, натруженными руками и черноземом под ногтями, явно попал сюда впервые.
Вторым был парень из породы вечно спешащих куда-то студентов. Как большинство из них, он знал много всего, но не до конца. Часть переулков он назвал, перековеркав некоторые названия. «То, что нужно!» — подумалось мне. Третьего, знающего все переулки Арбата, вычислить казалось невозможным. Хоть таковых и немного, но даже я, москвич, все не знал. И тут моя авантюра увенчалась успехом — из переулка на Арбат вышла бабушка с коляской! Подбегая к ней, рассуждал так: «С коляской она не могла прийти издалека, значит, гуляет с ребенком недалеко от дома. На вид интеллигентная, должна знать!».
Когда она, не напрягаясь, назвала все, у меня наступила эйфория. Ребята, уверенные, что это домашняя заготовка, не понимали, чего я так радуюсь. И только проницательный Володя, видимо, что-то почувствовавший, смотрел на меня все понимающим взглядом.
Несчастный случай
В работе операторов много интересного, но иногда и опасного. Съёмки ведутся в воздухе, под водой, под землей, в пустыне, на Северном полюсе, в зоне боевых действий и даже в космосе. Постоянная жизнь на колёсах, смена климатических поясов, подстерегающие опасности. Никогда не знаешь, куда забросит тебя судьба на этот раз. Это только со стороны кажется, что у операторов сладкая жизнь. Но мы любим свою работу, хотя иногда бывает нелегко и не всегда все зависит от тебя.
Вот и от Виталия не зависело то, что произошло во время съемок одной из передач.
Он снимал из вертолета, который должен был зависнуть невысоко над землёй. Десантникам, находившимся внутри, нужно было выпрыгнуть из него на баскетбольную площадку и начать показательные выступления. Случилось то, чего никто не ожидал. Вертолет зацепил хвостовым винтом баскетбольный щит, упал и, переворачиваясь, покатился в овраг.
Как известно, в военном вертолёте внутри находится дополнительный бак с топливом. Он загорелся. Находящаяся на площадке съемочная группа видела, как ребята погибают, но ничем помочь не могла. Один из десантников, погибших там, был уже демобилизован и собирался ехать домой, но решил напоследок принять участие в показательных выступлениях и сам попросился в этот вертолёт. Видимо, такова была его судьба. А для Виталия это был обычный рабочий день оператора. Только закончился он для него трагично.
Халтура
В нашей молодежной компании появился еще один парень. Звали его Андреем. Он был очень шебутным от переизбытка энергии и очень деловым. С его характером он мог бы стать успешным предпринимателем.
Однажды он предложил нам подзаработать. Зарплата ассистента телеоператора была очень маленькой, поэтому мы с радостью согласились. Все, кроме Володи. Ему тоже не хватало денег: он жил вдвоем с мамой и едва сводил концы с концами. Ходил в старых заштопанных брюках и экономил на обедах, чтобы поехать к морю в Пицунду в отпуск. До сих пор не знаю, почему он отказался. Думается, потому что был очень скромным и имел свои принципы. Я же к тому времени был уже женат, и у нас родилась дочка. Надо было обеспечивать семью, а зарплаты не хватало. Жена постоянно «пилила» меня, ставя в пример моего школьного товарища, который работал на конвейере часового завода и получал триста рублей в месяц. Пришлось ходить на железнодорожную станцию «Бескудниково» к пяти утра, подрабатывать, меняя шпалы. Затем идти на основную работу. А потом ехать на Шаболовку учиться. Спал по четыре-пять часов в сутки. Было тяжело, но от своей мечты стать оператором я не отступал. Поэтому предложение Андрея было для меня как нельзя кстати. Заключалось оно в следующем: он где-то на «Мосфильме» добывал пленку в бобинах, раздавал ее нам; мы ее заряжали в свои фотоаппараты и ехали по адресам, указанным им же, снимать маленьких детей. Единственное, на что пришлось потратиться, — это купить осветительный прибор и штатив. С каждой квартиры мы получали от Андрея по два рубля пятьдесят копеек. Работали в основном в свои выходные. В день обходили квартир по десять. Нетрудно сделать простой математический подсчет: двадцать пять рублей в день. Получалось халтурить дней десять — уже двести пятьдесят рублей. Плюс зарплата восемьдесят. Триста двадцать рублей в те времена мало кто получал! Мы становились «богачами».
Я перестал работать на железнодорожной станции. В общем, жизнь налаживалась.
Песня-84
Потихоньку я чему-то научился в профессии, и даже небезызвестный вам Крокодил перестал ругаться на меня и начал доверять сложные съемки. Меня стали замечать и приглашать на свои работы и другие маститые операторы-постановщики.
Однажды один из них позвал снять в составе его бригады программу «Песня-84». В этой концертной программе были собраны лучшие песни за год. Декорации были роскошными, певцы — знаменитые, ответственность — огромная. Облажаться было нельзя. Я весь собрался и отработал хорошо. После съемок в те времена было принято устраивать всеобщий, как бы сейчас сказали, банкет.
Только тогда все это было проще, по-домашнему. Прямо в гримерке накрывали стол. Танцоры из Грузии своими кинжалами рубили докторскую колбасу, музыканты накрывали на стол, певцы снимали с себя грим. Режиссер Сережа, спросив у ведущего оператора, надежный ли я парень, и получив утвердительный ответ, послал меня за водкой. Это означало, что отработал я хорошо и принят в коллектив.
Пронеся незаметно водку на телецентр и войдя в гримерку, обратил внимание, что операторы Шорох и Шепот смотрят на меня с нетерпением. Олег Шорох был ведущим оператором этой программы: невысокий, веселый, вечно улыбающийся человек среднего возраста. Полной противоположностью ему был Пал Макарыч Шепот — огромный, пожилой, немногословный, бывший успешный профессиональный боксер. Тем не менее они неплохо уживались в одном коллективе.
— Наливай, — сказал Шепот и подставил граненый стакан, казавшийся стопкой в его кулачище.
— Вам сколько? — спросил я.
— Мне?! — удивленно вскинув косматые брови, спросил он и через паузу ответил. — Мне много!
Короче, вечер, что называется, удался. Если не считать того, что режиссер Сережа от количества выпитого не мог ходить. Пришлось отвозить его домой. Доведя до квартиры, прислонили к двери, нажали на звонок. От греха подальше спустились на пролет ниже, чтобы нас не было видно, и стали слушать. Дверь открыла жена, и Сережа плашмя рухнул в прихожую.
— Свинья ты после этого, а не режиссер! — услышали мы, и дверь захлопнулась.
Слет «удался»
Меня назначили так называемым «вожаком» комсомольской организации отдела. Назначение вроде бы почетное по тем временам, но эту обязанность брать на себя никто не спешил, так как нужно было бегать за комсомольцами и собирать с них взносы. Комсомольцы получали мало и даже с этими копейками расставались неохотно. А уж разбирать конфликтные ситуации было совсем неприятным и неблагодарным делом. Но в этом назначении, как рассказывали «вожаки» из других отделов, была и приятная сторона. Так называемые комсомольские слёты, которые по сути превращались в бесплатный отдых и пьянку за деньги организации. Вот на такой слет меня и отправили.
Комсомольская организация сняла отель в Дагомысе для конференции молодых комсомольских лидеров, которые прилетели со всех уголков нашей необъятной Родины. Ребята оказались контактные и любознательные, некоторые из них видели море впервые. Мы купались, загорали, ездили на экскурсии. Было здорово. Но завтра наступал час расплаты: где мы, в душном конференц-зале, должны будем делать умные, одухотворенные, заинтересованные лица, слушая всякую пафосную белиберду. Да еще потом и самим нести околесицу, делая при этом не терпящее возражений лицо, уверенное в незыблемой правоте комсомола.
Однажды, работая еще на старой работе, я какое-то время не платил взносы. Не потому, что было жаль двух несчастных копеек, а потому, что их надо было платить вовремя! А я забывал. Ведь была куча других забот, на мой взгляд, гораздо важнее этой. Вот и решил: заплачу сразу двадцать четыре копейки за весь год. Но тамошний комсомольский вожак отказался принять за год и настаивал на том, чтобы я вовремя вносил по две копейки. Он считал, что это дисциплинирует комсомольца. Мое мнение было, что это полная бредятина. «Положено заплатить за год двадцать четыре копейки — на, получи! А тратить свое время на то, чтобы найти его, да еще вовремя, бросая другие дела, может быть, более важные, я не буду!» — так ему и сказал. «Ничего важнее комсомольских дел нету!» — с пафосом заявил он. Я улыбнулся в ответ.
Такое поведение, видимо, взбесило его. Меня «пропесочили» на собрании и чуть не исключили из комсомола. Я смотрел на этих лживых приспособленцев, пресмыкающихся перед «вожаком», и мне вдруг стало их жаль.
«Неужели я становлюсь таким же?» — думалось мне вечером, сидя с комсомольцами в баре отеля. От расстройства заказал себе «текилы бум». Сказал бармену, что приготовлю ее сам, и попросил у него стакан с толстым дном. Когда приготовил напиток и стукнул стаканом о стойку бара, чтобы пошла реакция, ко мне потянулись любопытные комсомольцы. Оказывается, они не знали, что такое «текила бум». Не торопясь выпив и смачно закусив солью с лимоном, я пояснил, как и зачем готовится такой напиток. Что тут началось! Все стали обезьянничать и готовить текилу, стучать стаканами о стойку бара и, выпив ее, смачно закусывать солью и лимоном. Понимая последствия, которые могут грозить этим людям с непривычки, я пытался остановить их, но куда там. Им понравилось! Они пили один стакан за другим, а я, махнув рукой, пошел спать.
Утром на конференцию почти никто не пришел. Молодые комсомольские лидеры валялись под пальмами, на пляже и в любом другом месте, где их застало действие коварной текилы.
«А ведь и они иногда бывают живыми людьми», — подумал я.
Крупный план Аллы Пугачевой
Вернувшись на работу, я сидел и играл в шахматы с маститым оператором Борисом. Его часто приглашали снимать телеспектакли, и многие считали лестным для себя работать с ним. Я же пока не мог даже надеяться быть удостоенным такой чести. Мне просто интересно было с ним общаться, а ему, видимо, нечем было заняться. Поэтому мы играли в шахматы. Правда, по прошествии многих лет уже я приглашал его на свои проекты. Но тогда я не мог представить себе это даже в самых смелых мечтах. Борис походил на известного киноактера Георгия Вицина, был умным, интеллигентным и творческим человеком. Правда, некоторые в отделе его недолюбливали, якобы за снобизм. Я же, впоследствии работая с ним, такого не замечал. Подходили операторы, сдавали комсомольские взносы.