Жизнь как авантюра

Пицунда

Пришло время отпуска.

Поднакопив денег на «халтуре», я мог позволить себе нормально отдохнуть. Мы с Володей решили поехать в Пицунду. Это был мой первый нормальный отпуск после армии. Мы ехали в поезде и под стук колес строили планы. Пицунда встретила нас хорошей погодой, запахом хвои и ласковым морем. Прямо на берегу стояли красивые многоэтажные гостиницы. По наивности мы сунулись туда, но получили отказ. Свободных номеров, конечно же, не было. Поиски жилья в частном секторе к вечеру увенчались успехом.

Мы арендовали небольшой летний двухкомнатный домик недалеко от моря. Правда, домиком его назвать можно было с большой натяжкой. Скорее, это был приведенный в порядок, облагороженный сарайчик. Но нас, молодых, нетребовательных и оптимистичных, все устроило; главное — море рядом.

Договорились: завтракать дома, обедать в столовой, а вечером — чай с бутербродами. Готовили завтраки по очереди. Правда, я старался сачкануть, делая вид, что сплю, и тогда Володя пытался меня тактично разбудить. Он работал над своим голосом, пробуя говорить мягким баритоном. Поэтому утром я слышал, как он разминает голосовые связки звуками типа: «А-А-А-О-О-О-Э-Э-Э». Но пробудить лентяя не удавалось! И тогда он со вздохом принимался готовить завтрак. Позавтракав и выйдя во дворик, мы всегда натыкались на хозяина, который изо дня в день любовно мыл и натирал свою машину.

Поздоровавшись с ним, отправились к морю. Вода была теплая, и я с удовольствием плавал и катался на водных лыжах, пытаясь окатить волной сидящего на берегу Володю. Мне показалось (и это было лишь предположение!), что тот по неизвестной мне причине боится воды. Оказалось, что он не умеет плавать.

Рядом с пляжем находились два теннисных корта. Пообедав столовским борщом и котлетой, запив весь этот нехитрый, но зато достаточно дешевый обед компотом из сухофруктов, мы отправились туда. Володя играл неплохо, я же только начинал, поэтому очень старался не ударить в грязь лицом. Мои ужимки и неуклюжие прыжки рассмешили играющих на соседнем корте девушек. Услышав одобрительные возгласы, а затем смех и аплодисменты, я поспешил с ними познакомиться. Девушки оказались молодыми симпатичными хохотушками.

Поиграв пара на пару, отправились гулять по берегу. Любовались красивым закатом, купались, собирали разноцветные камешки.

Как часто бывает на море, неожиданно поднялся ветер и начался дождь. Наш домик находился недалеко, и было решено спрятаться у нас. Вечер переставал быть томным. Сама природа подыгрывала мне в моем естественном желании переспать с красивой девушкой. Та, судя по всему, тоже была не против. К этому располагал умиротворяющий шум прибоя за окном, еле слышный звук капель дождя и выпитое вино. У нас было две комнаты, поэтому никто никого не стеснял. Каково же было мое удивление, когда Володя поднялся и пошел под дождем провожать вторую девушку.

За любовными утехами время пролетело незаметно, и только под утро я обнаружил, что домой он так и не вернулся.

Нашел Володю на пляже. Когда я спросил его: «Почему ты не идешь домой?», он ответил, что ему неудобно нам мешать. И тут стыдно стало мне. В этом был весь Володя — тактичный, интеллигентный, скромный.

Утром я сам приготовил завтрак, заварил чай и терпеливо ждал, когда он проснется. В этот день у нас было запланировано посещение концерта органной музыки. Очень давно хотелось послушать орган, что называется, вживую.

После завтрака, выйдя во двор, мы, как всегда, встретили хозяина, намывавшего свою машину. Он пригласил нас поехать с ним завтра на рыбалку на катере. Нам эта идея очень понравилась, и мы, поблагодарив его, конечно же, согласились. Искупавшись и позагорав, отправились в Пицундский концертный зал. По дороге Володя рассказывал мне, что построен он в тысяча девятьсот семьдесят пятом году и орган там очень хороший — немецкий. Купив билеты на самые лучшие места, чтобы не упустить ни одного звукового нюанса, уселись и стали слушать. Объемное звучание заполнило весь зал. Раньше не слышав ничего подобного, я заслушался.

После концерта, гуляя по городу, мы обсуждали прослушанное. Оказалось, что Владимир еще и в музыке неплохо разбирается. «Здесь она пальцанула, — объяснял он мне. — А вот здесь…».

«Да, — подумал я. — Чтобы общаться с людьми такого круга, надо самообразовываться. А то как-то неудобно».

Рыбалка

На следующее утро, встав в пять утра, отправились на рыбалку. Море немного штормило. Аиэт (так звали нашего хозяина) объяснил, что в такую погоду в море выходить запрещено.

Увидев, что мы пригорюнились, он задумчиво почесал в затылке и, посмотрев на небо, задал нам неожиданный вопрос:

— Знаете, что означает мое имя?

Мы отрицательно покачали головами.

Аиэт — невысокий, кряжистый, лысеющий мужчина средних лет с мозолистыми руками — с гордостью пояснил нам:

— Морской бог!

На рыбалку очень хотелось, и, зная гордыню абхазцев, я решил спровоцировать его:

— Если ты бог, тем более морской, то волны тебе нипочем. Поехали ловить рыбу.

Еще раз внимательно взглянув на небо и на волны, наш гордый абхазец пошел звонить пограничникам. Естественно, они все были знакомы, и разрешение было получено. Залезть в катер с пирса при сильном волнении моря оказалось делом непростым. Лодку сильно подбрасывало на волнах, и надо было сохранять равновесие, чтобы не упасть за борт. Володя отказался от этого сомнительного и для него опасного эксперимента, так как не умел плавать.

Вдвоем вышли в открытое море. Лодку сильно качало, того и гляди перевернемся. Моя очередная авантюра могла закончиться плохо. Аиэт, привычный к качке, вел себя спокойно и деловито. Пытался что-то рассказывать, но за шумом мотора понять что-либо было сложно. Прохладный утренний ветер солеными брызгами освежал лицо. Пока добрались до места, ветер почти стих, небо прояснилось, и выглянуло солнце.

Рыбалка в корне отличалась от привычной мне рыбалки в средней полосе России. Выглядела она следующим образом: удочка с катушкой и леска, на конце которой довольно увесистое свинцовое грузило; далее шло штук десять блестящих крючков без всякой наживки, которые при помощи катушки даже не забрасывали, а просто опускали в море и, подергав пару раз, поднимали обратно. Каково же было мое удивление, когда почти на каждом крючке висело по ставридке!

Вдруг рядом с нами появился пограничный корабль.

Аиэт сказал:

— Не волнуйся, они всегда выслеживают меня и встают рядом ловить рыбу. Знают: там, где я, рыба ловиться будет.

Так, незатейливо опуская и поднимая леску с пустыми крючками, за пару часов наловили рыбы полную крышку от мотора.

В лодке лежал молоток, и мне было интересно: зачем он здесь? Ответ не заставил себя долго ждать. В очередной раз поднимая леску, на одном из крючков я увидел необычную рыбу: длиной сантиметров тридцать, с крупной головой, высоко посаженными глазами и шипами на спинном плавнике. Когда я опустил ее на дно лодки, Аиэт вдруг поджал ноги и стал бить ее молотком.

— Это ядовитый морской дракон, — объяснил он.

Тут я тоже поджал ноги, потому что рыба извивалась и подпрыгивала. В конце концов, кое-как выбросив ее обратно в море, завели мотор и пошли к берегу. На море уже стоял полный штиль, нас сопровождали дельфины.

Коптили ставриду. Запах стоял умопомрачительный. Беседовали. Я рассказывал Володе о ядовитом морском драконе. С удовольствием полакомились рыбкой, пошли купаться и загорать. Поплавав и растянувшись на берегу, закрыл глаза. Слушая морской прибой, думал: «Жизнь хороша!».

«Камо»

Перед самым моим отъездом в отпуск Борис предложил мне снимать вместе с ним телеспектакль, да еще вторым оператором! Для ассистента это было сказочное везение. Спектакль назывался «Камо», и состоял из четырех серий. В нем рассказывалось про известного революционера. В те времена патриотические спектакли и фильмы снимались часто.

Борис дал мне задание: во время отпуска сделать раскадровку и экспликацию всех серий. Чем я на пляже, под палящим солнцем, и занимался. Работы было — непочатый край! Учитывая то, что я плохо рисовал, дело, доверенное мне, было очень серьезным и ответственным, поэтому не сразу заметил, что рядом со мной присели две молодые девушки, которые, улыбаясь, смотрели на мои каракули.

— А что это за кружочки с носиками и квадратики? — спросила одна из них.

Я с гордостью объяснил им, чем занимаюсь, и посетовал на неумение рисовать. Одна из девушек (ее звали Наташа) предложила помочь мне.

Угощая их мороженым в кафе, я незаметно рассмотрел обеих. Впрочем, как всегда бывает: одна толстенькая, страшненькая, а вторая, Наташа, — просто чудо. Высокая, стройная, с огромными зелеными глазами, слегка вьющимися русыми волосами, немного влажными после купания. Особенно меня умиляли веснушки, которые делали ее лучезарную улыбку озорной.

Володя не знал, что к тому времени мы с женой уже развелись. Сложно сказать, кто в этом был виноват. Наверное, я. Слова начальника отдела при поступлении на работу оказались пророческими.

Он сказал мне:

— Добро пожаловать в отдел потенциальных алиментщиков.

— Почему? — спросил я.

— Потом поймешь, — был ответ.

И действительно — постоянные командировки, ненормированный рабочий день, работа ночами… Мало кто из жен выдерживал.

Пытаясь оградить меня от измены, Володя тактично указывал на недостатки Наташи. Говорил, что ее движения не пластичны. Но меня это не остановило, и между нами начался, как говорят, курортный роман. Мне повезло, я совмещал приятное с полезным. Чередуя прогулки с любовными утехами, а вечерами, выпив вина, занимались раскадровкой сценария. Эта работа показалась ей интересной и увлекательной, она даже решила поступать на сценарный факультет.

Так, незаметно и с пользой, пролетел отпуск. Пришло время расставаться. Прощание с Наташей затянулось. Я чуть не опоздал на автобус. И, вскочив на подножку уже отъезжающего, увидел немой укор в глазах Володи. Мне опять стало стыдно.

Первый гонорар

Вернувшись из отпуска, встретил Милана, который шел в кассу получать гонорар. Идя с ним по коридору «Останкино», рассказывал, как провел отпуск и что Борис пригласил меня вторым снимать телеспектакль. Операторы-постановщики, коим являлся Милан, не любили, когда из их команды переманивали людей. Но, понимая, что это улучшит мою квалификацию, он, поморщившись, все же дал добро.

Чтобы смягчить напряженность момента, я попросил его рассказать что-нибудь из жизни операторов. У него было много интересных историй, которые он частенько любил мне рассказывать.

Вот одна из них.

Сейчас могу напутать: где, в каком городе и с кем это происходило, но история была подлинная. Как-то раз в командировке в номере гостиницы они прожгли диван кипятильником. Дырка была большая, и замаскировать ее не получалось, поэтому было принято решение распилить его и вынести в кофрах от оборудования. Когда пришло время уезжать и сдавать номер, горничная обнаружила, что дивана нет. Ее удивлению не было предела. Операторы же уверяли, что его здесь и не было.

— Как же не было? — вопрошала горничная. — Вот же на полу следы от его ножек!

— Ну что съели мы его, что ли?! — отвечали операторы.

Так и уехали, оставив персонал гостиницы в полном недоумении. Подобных историй было великое множество, и рассказ о них впереди.

Получив деньги в кассе, Милан пересчитал бумажки и, повертев в руках юбилейный рубль, протянул его мне.

— На, сбереги его. Это твой первый гонорар.

Генерал

Среди операторов, как я уже говорил, было много неординарных личностей. Операторы вообще — харизматичные, свободолюбивые, творчески одаренные люди, и иногда, давая выход всему этому, любят, что называется, погусарить. Об одном из них и будет мой дальнейший рассказ.

Звали его Юрий Алексеевич. Приближаясь к пенсионному возрасту, он в душе не переставал быть неординарно-изобретательным мальчишкой. Рассказывать о нем можно бесконечно. Я же выбрал всего лишь несколько историй. Этот человек не мог жить по нормам и правилам того времени. В нем было сильно развито чувство противоречия. Иногда он поступал неправильно, но, как мне сейчас кажется, чувства и энергия, переполняющие его, просто искали выход, и выход этой энергии им не управлялся. Он просто жил, как чувствовал и как умел — не уподобляясь, не пресмыкаясь, не приспосабливаясь.

Операторы дали ему кличку «Генерал» — почему, не знаю, это было до меня. Могу лишь предположить, что за его бескомпромиссность и дерзкий нрав. Такой же вольнолюбивый и иногда неуправляемый был и Борис. Тот самый Борис, который, помните, гонял на глазах удивленных зрителей с грузкой в руках режиссера.

Боря узнал, что Милан дал мне первый гонорар — юбилейный рубль, и предложил это дело отметить.

Мы шли втроем по улице Горького, ныне Тверской, и у нас с собой было. Проблема заключалась лишь в том, что быть-то было, а выпить негде. Могло последовать суровое наказание за распитие в общественном месте, я не говорю уже о письме на работу. За это могли и выгнать.

Итак, нам с Борисом не терпелось выпить. «Генерал» же не проявлял никаких признаков нетерпения, более того, сказав, что ему нужно купить пиджак, зашел в магазин одежды. Мы, выругавшись, последовали за ним.

— Нашел время, — шептал Борис, любовно ощупывая бутылку водки в сумке.

«Генерал» не торопясь выбрал пиджак и пошел с ним в примерочную. Мы материли его про себя. Через пару минут оттуда раздался голос:

— Идите, посмотрите, как сидит пиджак.

Еще больше распаляясь, мы зашли в примерочную… Пиджак висел на вешалке, а на стуле лежало на газетке аккуратно нарезанное яблочко и стоял раскладной стакан. Выпив и закусив яблочком, вышли и повесили пиджак на место.

Институт культуры

В нашем отделе сменился начальник. Описать его не составляет труда: он был практически двойником председателя правительства Российской Федерации Евгения Максимовича Примакова. Только звали его Анатолий Петрович, и фамилия была не Примаков. Так вот, невзирая на то, что молодые ассистенты операторов уже несколько раз отучились во Всесоюзном институте повышения квалификации, он отправил нас поступать в «кулек» — институт культуры. Спорить было бесполезно, и мы всей дружной компанией отправились туда.

Сначала было собеседование. Войдя в аудиторию, я увидел сидящего за столом маленького подвижного человека. Ему как будто не сиделось на месте, он постоянно двигался. Создавалось впечатление, что он чего-то или кого-то ищет. Маленького роста, вертлявый, с бегающими глазками. Про себя я почему-то окрестил его хорьком. Увидев меня, он улыбнулся плотоядной улыбкой, в которой не было радости и доброжелательности, а скорее, она выражала насмешку или иронию. Не предложив мне даже сесть, «хорек» задал первый вопрос:

— Что сказал Ленин о кино?!

Ответ на этот вопрос в те времена знали, наверное, все. Правда, вариантов было два. «Видимо, здесь есть какой-то подвох», — подумал я и на всякий случай решил озвучить оба.

Звучало это приблизительно так:

— Кино является важнейшим из искусств всех времен и народов. Или: кино является важнейшим из искусств на данный момент.

Мой ответ вызвал у преподавателя почему-то негативную реакцию.

И в ответ я услышал что-то типа:

— Сильно умный, что ли?! — и, достав черно-белую фотографию, спросил. — Чей бюст изображен на ней?

— Карла Маркса, — ответил я неуверенно.

Качество фотографии оставляло желать лучшего, да и Маркс с Энгельсом похожи, и оба бородатые. Тем более бюст, а не портрет!

— Правильно, — с улыбкой, не обещающей ничего хорошего, ответил он и, выдержав паузу, спросил. — А из какого материала сделан бюст?

— Мрамор, — еще неувереннее ответил я.

— А теперь назовите сорт мрамора, — был следующий вопрос.

Тут я понял, что человек по какой-то, одному ему известной причине, меня просто «валит». «Возможно, мучается от простатита», — подумалось мне. Терять было нечего, и я ответил, что сорта мрамора не знаю, так как поступаю в институт культуры, а не в геологический.

— Очень плохо, — ответил «хорек». — Оператор сорт мрамора должен уметь определять по блику на камне.

Возможно, где-то и есть такой оператор, но, отработав более сорока лет в профессии, в разных странах мира, с операторами со всех частей света, такого так и не встретил.

АПБ

Возвращаться в отдел в хорошем настроении от того, что не поступил в «кулек», было даже к лучшему. Во-первых, можно было целиком отдаться работе над телеспектаклем, а во-вторых, честно говоря, не хотелось тратить пять лет жизни на третьесортный институт, готовящий в основном массовиков-затейников.

В отделе сидел чем-то озадаченный Борис. Решив, что моя экспликация ему не понравилась, поинтересовался: как обстоят дела с нашим проектом?

— Все идет не так, как я хотел, — ответил он.

И объяснил, что новый начальник не разрешает ему брать меня вторым оператором на эту съемку, так как квалификация ассистента не соответствует данной работе. Это прозвучало для меня как гром среди ясного неба. Мечта рушилась! Пытаясь, как утопающий, уцепиться хоть за что-нибудь, я говорил о том, что мне не нужен гонорар за эту работу, неважно, как буду писаться в титрах, хоть разнорабочим, и еще много чего. Борино лицо просветлело, и он сказал, что пойдет и попытается уговорить Анатолия Петровича.

И потянулись дни неопределенности, ожидания и надежды.

У Милана больших работ в это время не было, поэтому каждый человек из нашей команды работал сам по себе.

Тут надо пояснить, как строилась работа отдела. Если какая-нибудь из групп, состоящая из четырех человек, не работала на многокамерной съемке, то на это время она разделялась, и операторы снимали то, что укажет в расписании руководство отдела. Ассистентов же в основном отправляли в АПБ (аппаратно-студийные блоки), находящиеся в эфирном здании через дорогу. Эти аппаратные «эфирили» на так называемые «орбиты», то есть на Дальний Восток и другие часовые пояса тогда еще большого СССР. Работать приходилось в основном ночью. Каждому оператору выделялось по несколько АПБ, в маленьких студиях которых, в перерывах между программами, просто показывали под музыку фотографии с пейзажами или дикторы объявляли следующую программу. Операторы с дикторами по большей части дружили, но были и всевозможные казусы. О парочке таких конфузов я и расскажу.

Однажды пожилой диктор, которого мы любя называли дядя Володя, проработал несколько месяцев по обмену в Японии и на все заработанные там деньги по недоразумению купил только галстук. Вернувшись в Москву, пришел в нем в студию АПБ. Галстук был немыслимо дорогим для советского человека! И поэтому я не преминул поинтересоваться, зачем он потратил на него все свои деньги? А дело было так.

Перед отъездом из Японии дядя Володя решил пройтись по магазинам, купить подарки друзьям и родственникам. (Сейчас могу что-нибудь перепутать, ведь со времени его рассказа прошло лет сорок.) Зайдя в один из магазинов и выбрав понравившийся ему галстук, он с удивлением заметил, что магазин закрыли и в нем началось непонятное движение. Собрался весь персонал, галстук ему вынесли на серебряном подносе, соблюдая определенный церемониал. Уточнили, не разонравился ли он ему и точно ли он будет его брать? Решив, что это какая-то провокация, дядя Володя утвердительно кивнул. Тогда ему объявили цену и упаковали галстук вместе с серебряным подносом. Цена была настолько высокой, что все деньги, заработанные им за полгода работы в Японии, пришлось отдать за него. Как потом выяснилось, это была вовсе и не провокация, просто магазин, в который он случайно зашел, был одним из самых дорогих. В нем продавались роскошные вещи, выпущенные в единственном экземпляре, и приобретали там что-либо только очень обеспеченные люди.

Так вот, сидя в студии, он и поведал мне эту историю. Я в это время выставлял на него свет и очень старался. Закончив, повернул монитор к нему. Мужчины-дикторы, в отличие от их коллег женского пола, обычно не так трепетно относятся к своему изображению на экране телевизора. Одобрив увиденное, дядя Володя позволил себе усомниться в правильности цветопередачи галстука, которым он, по известным причинам, очень дорожил. С ним можно было шутить, время до выхода в «эфир» еще было, и я, на голубом глазу, предложил ему пойти в аппаратную, где более правильные мониторы, и оценить цвет галстука.

Зайдя в аппаратную, он увидел пустое кресло, ведь он вышел из кадра. Я на всякий случай готов был убежать, но, вернувшись в студию, он так заразительно смеялся, что не мог ничего сказать, а лишь грозил мне пальцем. Приступ смеха скосил нас обоих до икоты, и лишь перед самым выходом в «эфир» еле остановились. Так дядя Володя и объявлял дальнейшую телепрограмму — с красным от смеха лицом и слезящимися от него же глазами.

Но бывало и по-другому.

Когда я первый раз шел работать в АПБ, опытные операторы узнав, что работать мне придется с диктором Светланой, перекрестили меня и дали наставления: не связываться с ней.

В студии сидела молодящаяся женщина, которую я, конечно, часто видел по телевизору. Там она улыбалась лучезарной улыбкой и была очень мила. Трудно было поверить рассказам операторов о ней.

Поздоровавшись, подошел к камере и тут же услышал ее неодобрительное ворчание, типа: опять плохого оператора прислали. Мы виделись впервые, и судить о том, какой я оператор, она не могла. Я молча увеличил крупность плана, чтобы взять фокус. В мониторе появилось ее лицо. И что тут началось! Она взвилась, осыпая меня оскорблениями, потому что, якобы, так крупно ее лицо показывать нельзя. Я и не собирался этого делать! Мне просто нужно было взять фокус. Памятуя о наставлении друзей перед этой работой, промолчал и лишь увеличил крупность до одного глаза, под которым были видны старческие морщинки. Это ее окончательно взбесило, и в мою сторону посыпался отборный мат.

Сдержавшись и тут, «включил дурака» и ответил:

— У меня инструкция: фокус берется по блику в глазу.

И это было правдой. Хотя, конечно, можно было взять его и по-другому. Увидев перед собой полного идиота, она вся обмякла, и я понял, что стал для нее врагом. Имея хорошие связи на самом верху — и не только у руководства телецентра, а и гораздо выше, ведь на экране это был «ангелочек», любимый народом нашей необъятной Родины, — она могла пожаловаться на меня, и с ней не стали бы связываться. Проще было уволить молодого, никому неизвестного ассистента. Но все обошлось.