Река

К 10 годам мальчик уже умел если не все, то очень многое, и родители часто оставляли его на хозяйстве. Когда они уезжали на ярмарку торговать, он назначался главным в доме и очень этим гордился. В его обязанности входило следить за порядком и младшей сестрой, с чем Алеша успешно справлялся. В такие моменты к нему обязательно прибегал его дружок Петя, который был здесь частым гостем, и они втроем играли во взрослых и стерегли хозяйство. Семья у Петьки Степанова не была зажиточной, отчасти поэтому ему очень нравилось приходить в гости к Алексею и играть с домашним скотом, доброй части которого у него не было. К тому же, сердобольные родители Алеши его всегда угощали чем-нибудь вкусным. Так они и росли, бок о бок.

Теперь от этого счастливого безоблачного детства не осталось и следа. Алексей вырос и по воле судьбы стал офицером русской императорской армии. Даже медаль получил. За храбрость.

Сейчас по сельской дороге на гнедом коне ехал красивый мужчина средних лет. Он был крепкого телосложения, невысокого роста, его мускулистую фигуру аккуратно подчеркивала повседневная форма Императорской армии. Оранжевые нашивки на погонах шинели говорили о занимаемом чине – младший унтер-офицер гвардии Его Величества. Из-под фуражки с кокардой, надвинутой на широкий лоб, выбивались отросшие в пути густые русые волосы, которые за годы службы Алексей привык стричь коротко. Теперь они непослушно лежали на висках и прилипали ко лбу, но это совсем не портило мужчину. Наоборот, в сочетании с аккуратными усами это наделяло его суровый солдатский образ долей легкости и обаяния. Отдельной привлекательности Алексею добавляли густые черные брови, которые на контрасте с песочными волосами давали непривычное для северных краев сочетание: видимо, в каком-то далеком колене, которое уже никто и не упомнит, подмешалась южная кровь. Брови изгибались острой ломаной линией, придавая смотревшим из-под них серым проницательным глазам ощущение силы и уверенности. Они были выражением непреклонного характера своего обладателя и его целеустремленности. Смягчало это впечатление нависшее веко, добавлявшее и без того выразительным глазам цвета стали глубины и мудрости.

На фоне отжившей свой век разграбленной барской усадьбы трое служивых выглядели как плохая шутка злой судьбы. С этим помещичьим домом можно было сравнить всю рухнувшую Империю, которой они преданно служили. Подумать только, старый государственный строй обрушился так же быстро, как опустело это поместье. На смену ему пришел новый, равно как и в эти пустующие стены явились иные хозяева.

Поддерживал ли Алексей большевиков? Скорее нет, чем да. Он разделял их стремление дать землю крестьянам и фабрики рабочим, но был категорически против методов, которыми действовали красные. Мужчина не одобрял того, что новая власть гребла всех под одну гребенку и одинаково обирала каждого. Наравне с помещиками практически все изымалось у бедняков, которых голод и так гнал к отчаянию, у середняков, своим трудом сколотивших маленькое, но крепкое хозяйство. А ведь они не эксплуатировали других крестьян, почему их грабят, словно господ? Справедливости в этом он не видел. Уравняли так уравняли. Алексею не хотелось, чтобы все то, что его семья нажила собственным трудом, кто-то пришел и забрал. Просто так. Потому что правила игры теперь другие.

Еще одной причиной, почему он не одобрял красных, было убеждение, что у власти должны стоять образованные и дальновидные люди, а большинство вставших теперь у руля на местах и грамоты не знали. Зато спеси и самодурства было не меньше, если не больше, чем у так горячо нелюбимых ими господ. Алексея это приводило в смятение и даже в раздражение. Но он понимал, что это новая реальность, в которой ему предстоит устраивать свою судьбу, и с ней надо уживаться. Если, конечно, белые не отобьют Петроград, во что он не верил, оценивая их общие успехи. Да и будет ли лучше, если империалисты победят?

- Селище это чай Порожками зовется, - из тягостных дум Алексея вывел суховатый голос деда Митяя.

- А почему так назвали, отец? – задал вопрос Буджал, с любопытством разглядывая поселение.

- Потому что тут река в одном месте в пороги уходит, сынок, - ответил провожатый. – Бежит-бежит гладенькая, как масличко, а потом как начнет бурлить и кипеть, что аж дух схватывает. А то потому, что камни под ней, она об них спотыкается и сердится, не нравится ей это, вот и бурлит. Умные люди это порогами называют, потому что на дверной порожек похоже, об который так же споткнуться може. Потому и село Порожками покликали.

Старик замолчал, как будто что-то припоминая. Задумался, словно оценивая, стоит ли озвучивать внезапно пришедшие мысли, но спустя мгновение продолжил.

- Прямо перед водопадиной, что на краю деревни, мельница наша стоит. Она работала дюже много годков, покамест род помещичий тут жил. Они управляли, а где силушка нужна была, батраков из местных нанимали. Не обижали баре нас никогда, в хатах всегда зерно и мука были, за труд их давали.

По лицу старика пробежала грусть. Он шмыгнул носом, с громким хрюканьем вытер его рукавом и продолжил:

- А теперь она стоит как бельмо, сгнивает только без догляда. Мы-то не шибко умные, как ее ворочить, не знаем. Новая власть тоже все вокруг нее ходила, репу чесала, а так ничего и не додумалась. Бросили ее.

Дед Митяй замолчал и пару минут задумчиво глядел на проплывающую под ним землю. Пережив чувства, вызванные нахлынувшими воспоминаниями, он заговорил вновь:

- С тех пор у нас муки хорошей и не бывает, бабы сами в домашних жерновах перетирают зерно, когда оно случается, но не сравнить это с господской мукой. И с зерном беда: барские поля-то мы все равно пашем, вот только теперь у нас все подчистую отбирают. Радуешься, если умынкул чуток и не заметил никто. Вот так и живем.

- Вам теперь хуже, чем прежде, живется, отец? – спросил Алексей.

- Как сказать, сынок, - пожимая плечами, ответил старик. - Раньше мы очень тяжело трудились, но зато в наших хатах хоть что-то было. Ноне мы трудимся так же тяжело, но за это у нас нет ни шиша. Еще и изымают последнее из дворов. Голод у них там в городах. А у нас нет голода? Мы так же с голодухи пухнем, только с нас все жилы все равно тянут. Може, оно и верно, что все у нас так поменялось, ибо не всюду баре добрые были, как наши. Може другим шибко туго было и таперича, даже при этих обираниях, им лучше живется. Тогда грешно нам жаловаться, може потерпеть. А може и нет. Кто ведает, что из этой новой управы получится. Пока только в уши льють о равноправии, хорошей житухе, но сейчас ихнее равноправие – это только отобрать все и у всех. Может им просто самим туго таперича, дальше они и нам помогать начнут. Один Боженька ведает.

- Да, отец, - задумчиво начал Петро. – Одному Богу известно, что будет дальше. Может и лучше будет, а может и нет. Сложно сейчас в будущее глядеть, но то, что все поменялось без возврата – это к бабке не ходи.

Дружная процессия ехала по песчаной дороге. Как они сами думали, по главной улице поселения. Из-за заборов своих дворов на них любопытно, но опасливо выглядывали люди - нечасто в этих краях увидишь конную процессию офицеров. Диковинка. В сторону одной из хат с коромыслом на плече дорогу переходила женщина. От ее тяжелого шага деревянные ведра мерно покачивались, из них крупными каплями выплескивалась вода. Вдруг Пушок, весело виляя хвостом, со всей дури подбежал к селянке и начал радостно прыгать возле нее, тявкая во все собачье горло.

- Пушок, охолони! – строго, но мягко прикрикнула на него женщина. – Иначе сейчас ведро воды на тебя вылью, и будешь как курень облезлый ходить!

- Тихо ты, Пуша, не кричи, - обратился к нему хозяин. – Ко мне!

Женщина остановилась и снизу вверх осмотрела пришлых.

- Слухай, Митяй, а кого это ты привел? – обратилась она к земляку. – Чай ни одного лица знакомого.

- А тебе какая нужда, Михална? – по-хозяйски оборвал любопытную дед Митяй. – Твое дело ведра тащить и воду не расплюхать. Вот и иди отседова! Любопытная какая нашлась. Не суй свой бабий нос в мужчиновы дела!

- Вона как, ну-ну, - хмыкнула женщина и поудобнее подкинула коромысло на плечи. – Осторожнее будь. Сам знаешь, каково чужих приводить.

- Знаю. Шагай уже!

Важно качнув пышными бедрами, селянка бросила на старика полный неудовольствия косой взгляд и отвернулась, направляясь к своей хате.

- Кстати, про чужих, - немного помолчав, заговорил дед. – Вам бы надо к местному председателю наведаться. Показаться, что вы проездом. Все равно прознают, что в село офицеры приехали, та же Михална растреплет, а они дюже как не любят вас, сынки. Вы для них как два пальца в глотку, вызываете тошноту и трясучку. Бояться они таких, как вы, особенно если вы не из красных. Трухают. А у меня сын из ваших, – старик на мгновение замолчал, но затем продолжил, - Дабы они вас не трогали, лучше самим прийти, чтобы узрели, что намерения у вас не враждебные. Но это завтра с утречка. Уже время обед, сначала поесть, поспать и переодеться надо.

- Как скажешь, отче, - ответил ему Алексей. - Если ты считаешь, что так лучше, то сходим, хоть мы и не думаем у вас надолго задерживаться.

Старик кивнул и махнул рукой, указывая в сторону маленькой покосившейся избы, стоявшей в середине улицы.

- Мы приехали. Вот моя хата.

Обветшалый домишко был окружен забором, плетенным из ивовой лозы. Плотной вязью ограду опутывал полевой вьюн. В это время года живая зеленая изгородь уже была усеяна белыми цветами, по своей форме напоминавшими граммофон. Несмотря на свою простоту, за счет цветов этот палисад был одним из самых красивых на улице, чем дед Митяй очень гордился.

- Кхе-кхе, видали где такую плетенку цветастую? – гордо выпрямившись и довольно улыбаясь, сказал старик. – То жинка моя начудила. Хочу, говорит, красивый двор. А я ей, пошто он тебе на старости лет, и так сил нет уже дела хозяйственные делать, а тут еще цветник на заборе. Кумекал, что дурь это. А она уперлась. Накопала в поле вьюна, как только снег сошел, высадила под плетенку, и вот он как разросся. Красиво дюже. Я сперва думал, что заскоки это бабьи, а таперича самому глаз радует. Ни у кого такого больше нема! Вот что значит женщина.

- Да, молодец твоя хозяйка, - снисходительно улыбаясь, ответил Алексей, спешиваясь у калитки. – Красивый забор сделала. Только подскажи, старче, куда коней-то заводить?

Под разговоры о заборе они подъехали к самому дому.

- А ты заводи за воротца, там к березке привяжем. Сеней просторных нет, не серчайте. Сейчас все покажу, - ответил провожатый.

Дед Митяй довольно проворно для своих лет соскочил с коня и в сопровождении хвостатого провожатого посеменил к неприметной калитке, которая одна не была увита растениями. Старик распахнул ее и впустил путников внутрь. После собаки: все-таки Пушок, как вихрь, ворвался первее.

Трое офицеров ввели своих коней в небольшой, но аккуратный двор. Посередине его стоял хозяйский дом, а вокруг находились маленькая банька и пара пристроек. Вероятно, раньше они служили хлевами для скота, но после прихода к власти большевиков зверья почти не осталось. Только две потрепанные курицы и не менее жалкий петух бегали по двору, а в поле, как сказал старик, паслась старая и едва живая корова. Больше у них животинки не водилось. Трава на дворе была аккуратно выкошена, а на небольшом участке земли вокруг дома старик со своей женой пытались выращивать овощи. Виднелись грядка с репой, луком и морковью и все. На этом скромный урожай семьи заканчивался.

- Вы проходите, проходите, сынки, - суетился старик. – Марья, ну где ты там копошишься? Выходи, у нас гости!

Марьей звали жену деда Митяя. Гремя посудой и громко охая, она показалась на крыльце дома с чугунком в руках. Это была маленькая сухая старушка с толстой седой косой, перекинутой через плечо на грудь. Простое крестьянское платье было стареньким, но содержалось аккуратно, потому женщина выглядела очень опрятно. Край передника был поднят и заткнут за пояс, а на согнутом локте висело кухонное полотенце. Марья спустилась с крыльца, шаркая ногами в износившихся калошах, и направилась в сторону гостей.

- Митька, а кто это у нас? Откуда? – настороженно обратилась она к мужу.

Все-таки опасно вот так приводить в дом гостей, особенно из числа армейцев. Как бы вопросов от председателя не было, а то у него быстро до беды дойдет. Или вдруг это разбойники какие переодетые, которые их обманут и оберут. Опасные времена нынче.

- Это, жинка, друзья мои, они мне жизню спасли! – хлопнув себя ладонью в грудь, сердечно-запальчиво воскликнул Митяй.

И он рассказал супруге всю историю, которая приключилась с ним в лесу. По мере того, как старик продвигался вперед в изложении событий, ее лицо становилось теплее, и, в конце концов, женщина окончательно поняла, что от этих людей зла не будет.

- Спасибо вам, сынки, - обратилась она к офицерам, которые уже привязывали своих коней к березе, росшей в углу двора. – Выручили моего деда! Вовек благодарны будем! – а потом, засуетившись, добавила. - Чего же вы стоите? Проходите в хату!

- Спасибо, хозяйка, - отозвался Петро. – Мы признательны вам за ваше гостеприимство! Постараемся шибко не стеснять и долго не гостевать.

- Ой, ну что вы, мы вам так благодарны, что оставайтесь, сколько нужно! – затараторила женщина. – С нас не убудет!

С этими словами все прошли в дом, оставив Пушка бегать по двору и гонять мух. Нарезвившись вдоволь, он, вывесив язык, подошел к оставленной для него миске с водой, жадно вылакал все до капли и лениво улегся в тени березы, по-хозяйски оглядывая кур и лошадей. Пока хозяина нет на дворе, он главный, ответственный за сохранность добра. Сторож.

Домик, в который вошел Алексей с товарищами, начинался с сеней, где хранился хозяйственный инвентарь. В углу виднелась собачья лежанка, собранная из соломы, старых тулупов и прочего тряпья. Рядом стояли деревянные миски с водой и едой. В холодное время года и при плохой погоде Пуша всегда приходил в сени и оставался там, чтобы не мерзнуть на улице. Все-таки в доме теплее, не дует.

Из сеней, открыв скрипучую дубовую дверь, гости прошли в прихожую, плавно переходившую в небольшие кухню и комнатку. Дом, как и все прочие в этих широтах, был построен по-северному: между горницами в нем не было дверей, чтобы тепло от печки равномерно распределялось по всем помещениям. Уединенность создавалась занавесками, висевшими в дверных проемах, которые днем собирались подхватом к косяку, чтобы не мешали ходить. В уголке, отведенном под кухню, стояла небольшая беленая русская печь с плитой, на которой готовили еду. За железной заслонкой пряталась жаровня. В хорошие времена в ней пекли хлеб, пироги и парили дичь. Теперь там бывала в лучшем случае картошка. Несмотря на довольно скромные размеры, печь могла похвастаться и местом для сна, прикрытым цветастой шторкой. Традиционно на Руси эта лежанка была хозяйской, но также в знак гостеприимства ее обыкновенно уступали гостям.

Вокруг печи пространство было аккуратным: чисто выметенный пол устилали заботливо положенные хозяйской рукой половики, сотканные из обрывков разноцветной ткани, вдоль стен стояли лавки, а перед ними, ближе к печке, крепкий шершавый стол. В красном углу на расшитом причудливым орнаментом ручнике располагалась икона.

Разувшись у порога, офицеры составили ружья в угол и прошли в кухню. Ступать босыми ногами по мягким дорожкам было приятно: вспоминалось забытое ощущение родного дома. За время пути ноги уже настолько привыкли к сапогам, что прикосновение к теплым и ворсистым половикам показалось чем-то волшебным и необычным. Мужчины по указания деда Митяя робко сели на лавки, в глубине души радуясь долгожданному периоду отдыха и наслаждаясь уютом.

Марья сновала по кухне, что-то тихонько приговаривая себе под нос. Это были обычные женские сетования от того, что ничего не готово, нечем потчевать гостей, дома беспорядок и как сложно все успевать. Женщина расставила на столе глиняные плошки, потом подошла к печи, взяла ухват, отодвинула заслонку и одним ловким движением руки подцепила чугунок. Еще несколько секунд, и запеченная в мундире картошка уже стояла на столе, сводя с ума голодные желудки служивых.

- Берите картошечку, ребята, - обмахивая пар с чугунка, сказала женщина. – Сейчас еще лучка порежу и грибочки в засолке принесу. Больше у нас потчевать-то и нечем, уж не серчайте.

Она поставила ухват в угол избы и вдруг всплеснула руками:

- Ой, забыла, глупая моя голова!

Сокрушительно хлопнув себя по бедрам, Марья быстро вышла в сени. Спустя минуту она вернулась, принеся гостям накрытую белым куском льна крынку молока.

- Вот, молочка попейте, давно не пивали небось, - она поставила своим гостям по глиняной кружке и, разливая белую жидкость, залепетала. – Корова-то у нас худая совсем, уже старая, шибко много молока и не дает теперь, не серчайте. Творогу и подавно нет, масло иногда делаем, когда Зорька надоя больше приносит. Но это нечасто бывает. Была у нас еще корова одна, Руська, так ее большевики угнали. И козочек забрали, и почти всех курей. Вот оставили парочку и петуха, чтобы мы совсем не померли.

Старуха потерла глаз, как будто растирая наворачивающуюся слезу. Офицеры тактично промолчали. Не знали они, чем помочь этим людям и как утешить хозяйку. На помощь пришел дед Митяй.

- Ну, вы чего сидите-то? Кушайте, гости дорогие, - обратился он к офицерам. – Алеша, сынок, как старшина покажи товарищам пример, а то дюже стесняются.

Так к Алексею не обращались уже давно. Ему снова вспомнились отец и мать, от которых не было вестей. Но он отогнал грустные мысли прочь: голод – не тетка, не щадит.

- Спасибо, отец, - обратился он к Митяю и взял картошину из чугунка. Она была в мундире, горячая, ароматная. За ним за картошкой потянулись Петро и Буджал.

- Ну что ты, мир не без добрых людей, - ответил старик.

- Это да, - заговорил калмык. - Скажи, старче, а как вы вообще живете? Вы же, похоже, тут совсем одни? Есть ли, кому вам помочь?

- Ой, ну как же. Не одни мы. Сын у нас есть, Василий, - ответил дед Митяй. – Он, как и вы, служивый. Тоже в Имперской воевал. Просто не добрался домой еще.

На этих словах старики поникли.

– Вот мы все ждем, когда он домой воротится. А пока на своем хозяйстве жить пытаемся. Я вот в лес по зайцам хожу, силки на птиц ставлю, с Марьей по грибы по ягоды охотимся.

- Сейчас домой сложно, отец, - сказал Алексей. – Вот мы год уже идем из Европы, все пешком почти, потому что не на чем. Да и воевать опять не охота, потому приходится быть осторожными, а это все время. Может и ваш Василий так же идет. Или за Петроград борется с какой-нибудь стороны.

- А вас-то как не забрали на внутрянку? – спросила Марья. – Сейчас насильно тащут туда, а вы – офицеры, вы ж дороже золота!

- Да, но мы и опасны, - ответил Алексей, - потому что добрая часть офицерского состава не расположена к новой власти. А не мобилизовали нас еще потому, что мы пока что для советов потеряны. После расформирования царской армии толком и информации никакой о численном составе полков не осталось. Была такая анархия, что многие документы и формуляры с фамилиями были утрачены, потому кто знает, живы мы или мертвы. Мы как пропавшие без вести: о нашей судьбе сведений нет. Вот мы и пользуемся этим пока, чтобы не проливать братскую кровь и быстрее добраться домой. А когда уже прибудем туда, разумеется, придется встать на учет, и там видно будет, как дальше.

- Убереги вас Бог от этой междоусобицы! – произнесла старушка и осенила мужчин крестом.

- А как вы сложную работу делаете? – спросил Петро, явно желая перевести тему. Ну, дрова поколоть, например, или воды принести?

- Так это мы сами по полешку или по плошечке носим, много нам не по силам уже, - вмешалась в разговор хозяйка. – Иногда соседи, кто помоложе и силушкой не обделен, помогают.

- Вот что, хозяева, - подумав, решительно сказал Алексей. – Завтра мы вам поможем, в чем скажете: дома что починить, что подлатать, дров нарубить, воды натаскать, травы накосить. Отблагодарим за гостеприимство.

Дед со старухой оторопели.

- Ну что вы, не нужно, - попыталась вежливо отказаться Марья. Мы не пропадем. Вы же гости, сами устали с пути, воевали, вы покой заслужили.

- Нет, мать, мы поможем, - спорить с Алексеем было бесполезно. – Сегодня передохнем немного, а завтра все переделаем. Долго вам докучать не будем своим постоем, но пока мы здесь, пользу принесем.

На том и порешили.

Пообедали скоро, но сытно. Печеной картошки с молоком и солеными грибами оказалось солдатам более чем достаточно, чтобы перестать чувствовать голод. После вкусного обеда их неминуемо разморило и потянуло в сон, а хозяева предложили им теплое место на печи. Забравшись на ложе, мужчины разместились там вплотную друг к другу и уснули. В тесноте, да не в обиде.

Глава 3. Встреча.

Поспать вдоволь им не удалось. Из дремоты мужчин вывел шум, приключившийся в сенях: не прошло и часа, а уже кто-то громко стучал в дверь и требовал войти. Хозяин же беспокойно суетился, шоркая ногами по половицам и медленно вынимая засов.

- Открывай, говорю!

Стук становился все сильнее, как будто дверь ломали. Властный голос безапелляционно приказывал впустить в дом.

- Ой, да иду, товарищ председатель, - бормотал Митяй. – Погоди чуток, не ломай дверь!

А сам при этом подозвал к себе жену, взглядом указал на печь, где дремали гости, и шепнул: «Предупреди!»

Марья быстро все поняла и метнулась к печке, откуда на нее, уже отдернув занавеску, вопросительно смотрел Петро. Он лежал на самом краю ниши и был ближе товарищей к происходящему в доме. Из-за его плеча, потирая глаза, выгладывали Алексей и Буджал.

- Что стряслось, хозяйка? – спросил Петро.

- Председатель пришел, - торопливо, очевидно нервничая, ответила женщина. - Сам пожаловал. Чую я, по ваши души. Видать из местных кто донес, что солдатики в царевой форме прибыли.

- Ну, что ж, раз по наши души, встретим, - отозвался Алексей. – Слезайте, ребята. Будем знакомиться. Надевайте кители.

- Ох, не было печали, - выдохнул Буджал, лежавший на печи дальше всех, у стеночки. – Но я бы удивился, если бы никто не пожаловал. Правда, я надеялся, что хоть поспать дадут.

Меньше чем через минуту служивые уже невозмутимо сидели на лавке в полном обмундировании.

Наконец хозяин, умышлено мешкавший с засовом, чтобы дать своим гостям время собраться, открыл дверь. На пороге появилась высокая фигура, черты которой было сложно разобрать из-за бившего ей в спину солнечного света. Долговязый человек неуклюже согнулся, чтобы не стукнуться головой о низкий дверной косяк, и вошел в жилое помещение.

В прихожей стоял худой мужчина довольно неприятной наружности. Его остро очерченное лицо имело желтоватый оттенок, а впалые щеки покрывали бурые пятна, вызванные чрезмерным употреблением алкоголя. Маленькие бегающие глазки буквально ввалились в глазницы, отягощенные синими мешками. Брови и ресницы были настолько тонкими и бесцветными, что казалось, будто они и вовсе отсутствуют на этом лице, а маленький и тонкий рот от постоянной привычки фальшиво улыбаться несколько перекосило. Увенчивал это несуразное лицо большой крупный нос картошкой, ноздри которого раздувались так, будто пытались разнюхать все тайны мира и использовать их для собственной выгоды. Голова его была маленькой и как-то странно болталась на длинной худой шее, а жирные соломенные волосы неопрятными паклями свисали из-под фуражки со звездой. Мужчина был одет в гимнастёрку и шаровары, какие носили красные, а под мышкой держал какой-то папку с бумагами.

Не разувая грязных сапог, он прошел в дом прямо по половикам, оставляя на них комки земли, и, деловито осматривая чужаков, встал напротив них.

- Ну-с, папаша, - цокнув языком, нахально обратился он к деду Митяю. – И кого это ты в наше село притащил? Чай псы белые?

- Мы не белые и не красные, - уверенно ответил ему Алексей, которого возмутила наглость председателя. – И уж тем более не псы, как вы изволили выразиться. Мы солдаты, прошедшие Имперскую, и мы просто идем домой. А вы бы, товарищ председатель, хотя бы сапоги у порога сняли.

Дед со старухой пугливо переглянулись.

Желтое лицо председателя мгновенно покраснело, под кожей заходили желваки, маленькие крысиные глаза налились злобой.