Человек и эпоха. Часть вторая. Кричащая нежность

Глава третья

Художественная выставка, ставшая самым радостным событием за последнее время, проходила в здании Дома культуры, помещение которого было переделано под огромные экспозиционные залы. Газеты, доселе публикующие нечто трагическое и сенсационное, украсили свои первые полосы объявлением о предстоящей выставке. В заметке одного из ведущих журналистов своего времени, к мнению которого прислушивались приверженцы разных идеологий, было написано следующее:

Известный художник Мразефович, вернувшийся из годового путешествия по Монголии, уже в этот понедельник представит полотна, написанные там, — увидеть их вы сможете на выставке, которая пройдёт в здании бывшего Дома культуры. Естественно, ожидается нечто сногсшибательное и ошеломляющее, наши эксперты находятся в предвкушении, ведь Мразефович — личность феноменальная и сумасбродная, стоит только вспомнить его выходку на Парижской выставке, когда он облил краской художника, раскритиковавшего его картины за чрезмерную откровенность и непристойность! Мразефовича называли безродным парвеню, нуворишем и снобом, но, тем не менее, интерес к его творчеству с каждым годом нарастает всё больше и больше! И все мы, ценители современного искусства и апологеты постмодерна, с нетерпением ждём этой выставки, чтобы соприкоснуться с новомодным искусством, вкусив его прелесть!

Николай и Сергей, открыв деревянную дверь, очутились в холле, набитом людьми. Посетители художественных выставок, за редким исключением, были похожи на римлян республиканского периода, которые, не понимая ценности искусства, воспринимали его материально — как некую роскошь, служащую элементом состоятельности, — и заставляли художников писать на заказ. Ведь заказчик требует написания не природы, не семейной саги, а себя, принявшего величественную позу и заимевшего, к удивлению Божию, совершенные пропорции тела! Художники данного периода походили на Мурильо, творящего для интеллигенции, желающей видеть на холстах только собственную персону в идеализированном виде и не приемлющей натуралистической правды!

Обездушенное общество радовалось ваучерам и финансовой пирамиде «МММ», наблюдая культурный упадок; и никто не бил тревогу, потому что человек перестал быть личностью: он разорвал связь с искусством, найдя общий язык с безудержным потреблением. Теперь всё — дружба, любовь, привязанность, отчаяние, жизнь в целом — измерялось у него в деньгах! Разница между постсоветским и советским временем была такая же, как между эсперанто и волапюком. Как говорил в пиретериуме революции Малевич: «Наша жизнь ни единым днём не похожа на прошлую, разве только схожа волнами и убийствами…»

Заправлявшие выставками арт-дилеры напоминали церковь после контрреформации, ищущую нового Рубенса, чтобы чувственностью проиллюстрировать бесстрашные библейские тексты, — но выходили лишь произведения мове-жанра, отравлявшие всё хорошее, что каким-то чудесным образом появлялось и тут же исчезало…

К такого рода низкопробным творениям можно отнести экспонат, выставленный на общее обозрение в 1996 году Дэмиеном Хёрстом: он представлял собой половинки свиньи, помещённые в аквариумы с формальдегидом, — стоит отдать должное, что безобразие, обуявшее Штаты и Европу, начинало потихоньку просачиваться и в терзаемую потрясениями Россию, впитывающую в себя всё, что отрезвляло её. Каждый современный художник знал, что, будь он одарён недюжинным талантом, но не имей дилера, — ничего не добьётся…

Поэтому художники, желающие выжить в эпоху пауперизации, были вынуждены лавировать между значительными арт-дилерами и зажиточными клиентами, сулящими им хорошую выгоду…

Сдав вещи в гардероб, Николай и Сергей направились к искусствоведу, стоящему около лестницы, — это была осанистая женщина с подведёнными ресницами и рыжей чёлочкой, спадавшей на узкий лоб.

— Подскажите, пожалуйста, — начал Николай тоном ценителя. — На каком этаже проходит выставка Лаврентия Мразефовича?

— На втором! — несколько надменно ответила она, беспокойно смотря на входящих в холл людей.

— А не могли бы вы нас проводить? — спросил смущённо Сергей. — Мы здесь никогда не были и ориентируемся прескверно, тем более, мы художники.

Женщина, посмотрев свысока, заметила:

— Здесь почти все художники — и как-то разбираются. Подойдите к кому-нибудь, спросите, и не мешайте мне: я занята.

— А чем вы, собственно говоря, заняты? — ради интереса решил осведомиться Николай.

— Я жду, когда придёт Мразефович! — сказала она настолько кичливо, что можно было подумать, будто её поставили встречать самого президента.

— Хорошо, извините за беспокойство, — проговорил Николай, отведя Сергея в сторону.

— Давай тут постоим, — предложил он, косясь на искусствоведа. — Всё равно там Мразефовича нет.

— Но ведь картины висят! — резонно заметил Сергей, всю неделю до этого грезивший о посещении выставки.

— Хорошо, — продолжил Николай. — Ты знаешь, в каком именно зале они висят?

— Нет.

— Тогда куда мы пойдём?..

— А давай, — предложил Сергей, зардевшись, — мы спросим вон ту девушку в атласном платье?

Повернув голову, Николай заметил худенькую светловолосую девушку, очарованно взирающую на мужчину, которого она держала под руку. Казалось, представительный мужчина в смокинге, о чём-то увлечённо разговаривавший с себе подобным денди и чем-то напоминавший его лицом, не замечал свою спутницу, с ноткой затаённого восхищения смотрящую на него.

— Полагаю, что мы только потревожим её, — сочувственно констатировал Николай.

— Эх… — тяжело вздохнул Сергей, продолжая разглядывать девушку.

В его пристальном, изучающем взгляде сквозили восхищение, симпатия и обожание, приправленные деликатной нежностью и добротой; и если бы Николай не перевёл его внимание на входящего в холл Мразефовича, то Сергей бы, забыв о замечании друга, подошёл к девушке, получив предсказуемый отказ, и со страдающим сердцем возвратился обратно.

Мразефович, подавая пальто гардеробщице, пустым взглядом окидывал подходящих к нему людей, которые пытались пожать ему руку. Один мужчина, судя по всему, являвшийся рьяным поклонником творчества художника, хотел заключить его в объятия, но тот, испуганно уклонившись, промямлил: «Отойдите, я вас не знаю… вы меня чуть не убили!» Из-за впалых щёк, ещё сильнее западающих во время открывания рта, Мразефович говорил с большим трудом, сам до конца не понимая, что произносил… Его восковой лоб, усеянный поверхностными морщинами, имел круглую форму, отчего патлатые седые волосы закруглялись в районе висков. Взгляд Мразефовича, ничего не несущий в себе, отдавал чем-то мертвенным и давно ушедшим, лучше своего выразителя понимая, что время, когда он был многообещающим и лучистым, прошло… Ехидно сомкнутые губы и зловещие носогубные борозды, оттягивающие жировые грыжи век, делали лицо художника похожим на сморщенную картофельную кожуру. В целом болезненная худоба Мразефовича, горб квазимодо и тонкая жилистая шея выдавали в нём неврастеника, думающего найти спасение в живописи!

Увидев подходящую к нему женщину, Мразефович бросился к ней, с трудом переставляя свои тощие ноги, и, схватив за руку, что-то прошептал ей на ухо, после чего они пошли по лестнице.

— Последуем их примеру? — спросил Сергей Николая, сгорая в предвкушении.

— Да, хорошо, — ответил тот.

Только они собрались идти, как к ним подошёл мужчина в смокинге, больно схватив Николая за руку.

— Показывай, что это у тебя в тряпку завёрнуто! — приказал он, отдёрнув руку.

— Это картина, — сдержанно проговорил Николай, пытаясь сохранить выдержку; лицо Сергея, наблюдавшего за этим, стало бледным и беспомощным.

— Нет, парень, так не пойдёт, — грубо настаивал мужчина. — Картину эту придётся унести или же самому удалиться вместе с ней, потому что все картины, участвующие в выставке, утверждались заранее! Тьфу ты, провинциальщина, вечно из кожи вон лезут! — фыркнул он.

— Во-первых, я столичный; во-вторых, я не собирался экспонировать свою картину, я хотел показать её на оценку Мразефовичу! — решительно заявил Николай.

— Мразефовичу? — изумился мужчина, прыснув от смеха. — Интересное дело, интересное… Ну, что же… Проходите… Я сопровожу вас, чтобы сообщить наблюдателям, что это не украденная картина, а ваша!

— Мы не против! — согласился Николай.

Поднявшись на второй этаж, мужчина подвёл юношей к какой-то старушке, что-то сказав ей, после чего она, утвердительно кивнув, пропустила молодых людей в зал.

Оказавшись там, Николай и Сергей занялись изучением выставленных картин.

Сергей, легонько тронув Николая за плечо, растерянно показал ему на картину, изображающую телесный разврат и верх человеческой низости, сдобренный откровенностью и бесстыдством. Подойдя поближе, Николай испытал отвращение, чуткостью своего девственного сердца угадывая недопустимость претворения аналогичных сюжетов, пускай и талантливо исполненных, но вызывающих неприязнь и отчуждение; ведь искусство, призванное освещать прекрасное, не может себе позволить опуститься до низменностей и пошлости, свидетельствующих не о следовании реализму или натурализму, а о наличии у художника грязной эротомании, выражаемой таким образом.

— А почему им восхищаются? — вырвалось у Николая.

— Насколько я помню, к нему пришла известность после того, как он написал портрет Горбачёва на фоне американского флага; репродукция этой картины разошлась тиражом в сотни тысяч экземпляров!

— А насколько я могу заключить из этой картины, — парировал Николай, — предметом его интересов являются не главы государств, а нечто другое…

— Странно… — задумчиво произнёс Сергей. — О нём хвалебно отзывались в прессе!

— У… — протянул Николай, махнув рукой, — были бы деньги, и про тебя бы каждый день в газетах писали!

Приблизившись к следующей картине, они увидели не менее ужасающее зрелище, описать которое не представляется возможным в силу наличия самоцензуры у писателя настоящего романа.

— Не знаю, как ты, а я намерен уйти… — негодующим тоном заявил Николай. — Это не искусство, а профанация! Всякое желание самому писать после такого пропасть может! Это… это какой-то психически больной человек! — воскликнул он, обратив на себя внимание экспонентов.

— Давай… ещё посмотрим? — предложил Сергей, настолько сильно ожидавший этой выставки, что сразу не мог принять действительного положения вещей.

— Хорошо! — поддержал Николай, пойдя на поводу у друга.

Когда они направились к очередной картине, в центр зала вышла женщина, с которой они уже имели честь познакомиться в холле, и сказала, что через десять минут в зале, располагающемся напротив, начнётся встреча Мразефовича с поклонниками.

Николай и Сергей решили посетить её. Очутившись в этом зале, они сели на кресла, находящиеся на заднем ряду, и устремили взгляд на сцену, на которой с минуты на минуту должен был появиться прославленный художник.

— Николай! — окликнул его кто-то.

Посмотрев назад, он заметил Григория, машущего ему рукой.

Это был ражий парень со старательно зачёсанными назад светлыми волосами. Из миндалевидного разреза виднелись глубоко посаженные изумрудные глаза, светившиеся азартом и прытью. Его остроконечный подбородок, предварявший приподнятые скулы, был небрит, в то время как губной желобок зарос обильной растительностью, едва не зацепив щёчную область. Римский пористый нос, придающий импозантность натурам целеустремлённым, венчался резкими бровями, находящимися на аристократическом лбу. Одетый в туфли-кирпичи, вельветовые штаны и свитер с надписью «Boys», Григорий чем-то напоминал бойскаута.

Подойдя к Николаю и Сергею, он пожал руку первому, потрепав за волосы второго, и сел рядом с Николаем, укорив:

— Вот те на, друг называется. Ты почему мне не сказал, что на выставку пойдёшь?

— Я не до конца был в этом уверен, — виновато проговорил Николай.

— Да, ладно, я не сержусь, — сказал Григорий, по-дружески хлопнув Николая по плечу. — Понимаю — дела. Я, честно говоря, всё сомневался: идти, не идти. Всё-таки Мразефович… это Мразефович, — величественно произнёс на распев он, — а не хухры-мухры… На какого-нибудь Ляпкина-Тяпкина я бы, конечно, не пошёл, а тут, сказывают, талант, даже гений!

— А ты помнишь, героем какого произведения был Ляпкин-Тяпкин? — поинтересовался Сергей, утомившись ждать Юзефовича.

— Так это не настоящий человек! — потрясённо воскликнул Григорий. — А я-то думал, это художник такой был, ну, само собой разумеется, писал всякую мазню, в ус не дуя, вот его и прозвали: Ляпкин-Тяпкин!

— Это Гоголь… — на глубоком выдохе проговорил Николай, слегка цокнув языком.

— Ах… Гоголь! — протянул Григорий.

— Это пьеса «Ревизор»! — добавил Сергей, почувствовав самодовольство.

Когда зрителей собралось предостаточно, на сцену вышел ведущий, объявив на американский манер:

— Встречайте, Лаврентий Антонович Мразефович!

Из-за кулис вышел старичок с безучастным лицом, какое встречается у статуэток в древнеегипетских гробницах. Он неспешно подошёл к микрофону, видимо, не до конца уверенный, что находящиеся перед ним люди живые, и, окинув стеклянным взглядом публику, начал:

— Раньше я работал учителем труда в школе… поэтому привык говорить стоя… У меня так мысль лучше работает, а то сидя… вообще… (Насколько плохо у него мысль работает сидя, если он считает, что стоя — хорошо? — задался про себя вопросом Николай) Не обессудьте. Если кому-то не нравится — милости прошу, покиньте зал, — проговорил он, рукой указав на дверь; после воцарившегося молчания, Мразефович продолжил. — Писать картины, это дело… интересное дело, прямо скажем! Казалось бы: краски, холсты, палитра… Ещё же что-то было… Впрочем, упустим. Остановимся только на этих вещах. Тут же нужно знать, что к чему и как… Потому что, бывает… Некоторые на холсте разводят краски… Вульгарно! Невоспитанно! Это кощунство… Хотя Моне разводил краски на холсте, стоит отметить, он был импрессионист — ему всё позволено. Так вот, Мане… — уверенно заявил художник, — так мог, а другим нельзя, нужно быть лучше наших отцов… ну, вы поняли, отцов, как основателей…

Аудитория заворожённо смотрела на художника, не замечавшего её. В его виде угадывались ранние признаки деменции. Скрючившись в три погибели, Мразефович пытался бахвалиться своим талантом, за которым стояла развязная пустота.

Помолчав минут пять, он, судя по всему, собравшись с мыслями и совладав с пространством, тяжело вздохнул, жалобно посмотрев за кулисы. Чтобы не сеять подозрения в рядах аудитории, к Мразефовичу осторожно подошла молоденькая девушка с висящим на груди бейджем и что-то сказала на ухо. Художник встрепенулся, словно прозрев, и схватил микрофон так, будто это был последний жизненный оплот…

— Я был в Монголии, господа! — тщеславно воскликнул Мразефович, в надежде, что публика разразится овациями, но над залом висела гробовая тишина. — Я был в Монголии! — повторил нервно художник, особо выделив «я». — Там я общался с местными жителями, — продолжил он, всем своим видом показывая, что разочаровался в аудитории и не хочет более иметь с ней дело, рассуждая как бы наедине с собой. — Как хорошо, что я посетил эту страну. Вы не представляете, как были рады местные жители, увидев меня. Они никогда в жизни не встречались с таким… с таким высоким искусством! Я им буквально на пальцах объяснял элементарные вещи. Вот, казалось бы — темпера… каждый из нас знает, что это такое! А мне понадобилось два часа, чтобы объяснить им, что имеются в виду водяные краски, а не термометр, температура, темп и иже с ними! Удивительная, конечно, страна… Когда я там был — светило солнце. Монголы говорили мне, что до этого месяц лил дождь, а с моим приездом… Да, — резко произнёс он, словно испугавшись кого-то из сидящих перед ним, — дожди во время моей командировки были страшными, поэтому я вынужден был работать, не выходя из хижины… Нет, всё-таки, это была лачуга, а не хижина… Вам не понять подобных различий, а во мне они отзываются зубной болью! — кое-как завершил он мысль, порадовавшись, что придумал афоризм. — Я сделал некоторые зарисовки Монголии, точнее, её жителей. Безусловно, сама Монголия там представлена; мне посчастливилось дни напролёт рисовать на природе, — погода нам благоволила! — воскликнул он, окончательно запутавшись. — Боже, Монгольское солнце, солнце, гревшее Чингисхана, хана Батыя, хана Узбека…