На крови

Дорога до своих покоев занимает у нее от силы около тридцати минут, за которые она успевает обогнуть стражников и их косые взгляды, наткнуться на «Гончих» у комнаты Сантолии, услышать гневные визги Вольдена с тренировочной площадки и стащить с кухни жареную куриную ножку. Как только дверь за ней захлопывается, она стягивает сапоги и падает на кровать, садясь в позу лотоса и раскладывая перед собой книгу, вновь украденную из библиотеки.

Быстро пробегаясь по оглавлению глазами по диагонали, она вычленяет довольно любопытные факты, хоть рукописный шрифт в целом довольно тяжело воспринимать.

Ее глаза подробно изучают строчки «этот порошок действует, как природное успокоительное для истощенных нервов», затем взгляд падает на строчку с побочными эффектами: «зависимость, учащенное сердцебиение, ухудшение аппетита, проблемы с сердечным аппаратом, нарушение психического здоровья» — это кажется ей наиболее занятной информацией. Она изучает текст, где сказано, что пристраститься к этому злополучному порошку в среднем можно за пару недель не самого активного употребления, и это сеет злорадные семена плана в ее темноволосой головище.

Пробежавшись по разделам с курительными смесями, Эрея удовлетворенно откладывает книгу и выдыхает — она нашла, что искала. Обведя контур губ пальцами, она переводит дотошный пристальный взгляд за окно. Время клонится к обеду, самое время спуститься и, обмыв жирные руки, отлакомиться чем-нибудь с королевской кухни, а затем можно снова вернуться к себе и приступить к чтению книг, которые она ранее украла — одолжила — в библиотеке мистера Боксеса.

Босым ходом она вышагивает из покоев, тихонько прикрыв дверь, и шлепает к главной лестнице, попутно обтирая жирные руки о штаны. Встречные стражники все, как один, кланяются и отвешивают формальное «Ваше Высочество», хотя Эрее думается, что их формальности — прикормка для глупых монархов, ведь что о ней думает народ, сегодня она узнала на самом деле. От этого воспоминания грудь сдавливает железными раскаленными прутьями, воздух словно выкачивают, и приходится остановиться, чтобы перевести дух и собраться с мыслями — разобраться со своим народом, который формально ей не принадлежит, она планирует позже. Как раз после того, как ей удастся чудом выжить в пелео с братом.

Она даже не может сказать, что ее заботит больше: ее несостоятельность, как будущего монарха — что, конечно же, всегда висит под вопросом — или же схватка с Вольденом. Она ненадолго выходит к главным створчатым дверям замка, приоткрывает с трудом, пока стражники таращатся на нее с подозрением и настороженностью, и щурится, пытаясь разглядеть тренировочную площадку.

Вольден отшвыривает огонь стражника и с ревом кидается вперед — видно, у них бой магией, раз повсюду летают то и дело огненные струи.

— Ваше Высочество! — испуганно пищит стражник, сбрякав со скрежетом железной полированной брони на землю, когда Вольден нависает над ним с бешеными нечеловеческими глазами. — Пощадите, молю!

Одному Богу известно, сколько стражников он зарубил в пылу битвы в своей маниакальной одержимости сражаться лучше любого воина королевства — Ольрана, закрыв глаза, спонсировала открытие анонимного кладбища за лесом, куда поджаренных бедолаг доставляют почти каждую неделю. Наверное, поэтому в замке никто не хочет работать?..

Вольден откидывает с лица черные надоедливые пряди волос, взмокшие от пота, и выпрямляется, потушив огонь на ладони.

— Вставай, — рычит он, в его голосе сталь и иглы. Стражник торопливо встает, снимая шлем и тут же падая в колени.

— Спасибо, спасибо! Ваше Высочество! Спасибо! — стенает он, сложив руки словно в молитве. Вольден отмахивается, грубо отпнув его от себя.

— Не прикасайся. Зовите новых! — рявкает он, одергивая пояс на кольчуге и латы. Его волосы развевает потоком стремительного ветра. — И пошевеливайтесь! Бесполезные уроды!

Стражники, уставшие и измотанные, разбегаются, как тараканы — их латы постукивают со звоном, извазюканные в грязи и с копотью на серебряных тесненных узорах. У кого-то видно алую кровь, которая сверкает в солнечных лучах, как капли гранатового сока — Вольден хрустит позвонками шеи, разминает суставы предплечий и запястий, прикрыв глаза и давая себе минутку, чтобы выдохнуть.

Он занимается здесь после того, как навестил с утра Эрею — наглая девчонка взбесила его своим неповиновением настолько сильно, что за это пострадало уже несколько единиц его личной стражи. И он готов искалечить еще столько же, лишь бы утолить свою жажду крови.

Вольден не может точно сказать, взбесило его больше то, что Эрея пригрозила рассказать родителям о его маленьком проступке с личными вещами принца Эледила, или то, что ему так и не удалось украсть себе достаточно порошка — с утра он проверил собственный мешочек, в который отсыпал украденный порошок, и обнаружил, что он заполнен ровно на половину. Половина, как рассуждает Вольден, это вдвое меньше, чем могло бы быть, а значит, он в минусе — это нестерпимо бесит. Тем более, что эффект от употребления так сказочно заставляет его чувствовать себя всемогущим.

Вольден выдыхает, ловко стирает белую полоску из-под носа, раздувая ноздри, и разводит руки в стороны — их обволакивает диким, ярко-оранжевым огнем, словно художник случайно залез кистью в банку с краской так сильно, что испачкал даже деревянный черенок. Он опускает руки, его глаза медленно открываются — черные зрачки почти скрывают приглушенную зеленую радужку, успокаивая зелень темнотой. Кто знает, что таится в его вольной голове? Только мать — и то не всегда.

Вольден складывает нехитрую печать, узнанную с утра в новом свитке, доставленном ему лично по заказу от мистера Боксеса, вытягивает руки, раскрывает рот и чувствует, как огонь вырывается наружу стремительным потоком в небо, закручиваясь в высокую спираль — его пробирает восхищением от собственной уникальности, ему удалось развить свою магию до небывалых высот — он буквально чувствует вес короны на своей голове. Для этого даже необязательно убивать Эрею на глазах у всего королевства.

Он рычит, огонь из его рта похож на пламя дракона — это вдохновляет.

Стражники молча пятятся прочь, боясь лишний раз не так вздохнуть — не приведи господь разозлить молодого принца, возжелавшего победы над своей родной кровью.

Когда новая партия стражников, заранее проинструктированных и подготовленных, ровным строем подходит к нему, чтобы по очереди занять свое место на импровизированном ринге, Вольден выдыхает и с дьявольской насмешкой поворачивается к ним через плечо.

— Ваше Высочество, мы можем начинать. Я пойду первым, — говорит капитан Эзил, вдумчивый хмурый верзила со шрамом через глаз.

— Нет, — Вольден взмахом руки останавливает его — длинные статные пальцы сжимаются в кулак. — Оставайтесь все.

Голос его гремит над головами стражников повелительно, они переглядываются, напуганные тем, что расслышали.

— Вы уверены, Ваше Высочество?.. — Эзил кротко поджимает губу.

— Я сказал, остаются все! — разозлить Вольдена — легче легкого: он тут же швыряет залп огня в толпу стражи, заставляя их ощетиниться мечами. — И оставляйте мечи! — гавкает он, расставляя обе руки и поворачиваясь к ним уже всем телом.

— Как прикажете, милорд, — Эзил послушно и безлико опускает голову, выдергивая свой меч из ножен с лязгом.

Стражники вытягиваются стройным полукругом вокруг принца, выставляя перед собой клинки, но немного побаиваясь нападать. Вольден хохочет, как сумасшедший.

— Вперед! — рычит он, с его языка срывается огонь, руки судорожно складывают печати. — Эрея ждать не станет! — добавляет он с истерией в тоне, стражники сконфуженно переглядываются вновь.

— Вы слышали приказ, — обращаясь ко всем, гундосит Эзил и делает шаг вперед, чтобы совершить выпад.

— Вперед!!! — с нажимом повторяет Вольден, его кулаки объяты огнем, он нетерпеливо переступает с ноги на ногу, чувствуя странный прилив сил в крови.

Стражники кидаются на него — кто-то из них целится в ноги, чтобы сбить его на землю, но Вольден спешно ограждается стеной огня и, дождавшись, пока они отшатнутся, выпрыгивает навстречу обнаженным мечам. Верзила Эзил парирует огонь, будто бы отсекая острием своего клинка, и Вольден в бешенстве и маниакальной эйфории пытается достать его, как самого ценного противника на арене.

Кто-то из стражников безрассудно совершает выпад вперед, все-таки успешно подсекая ноги принца: Вольден валится на спину, его зрачки чернее полярной ночи, но тут же вскакивает, орошая градом огненных пуль того, кто посмел так сделать — они маленькие и похожи на магму, объятую пламенем, легко проедают доспех и впиваются в мягкую плоть, как камень в воду — слышится первый пораженный крик боли и отчаяния. Вольден кружит вокруг стражи.

— Ваше Высочество, это безумие! — кричит кто-то из них, не сильно желая сражаться.

— Бред! Скажи это моей ублюдской сестре! — орет Вольден, словно психопат, из его рта вырывается поток стремительного пламени, который, закрутившись вновь в ошеломительную белую спираль, обдает сказавшего с ног до головы — в прорези забрала видно, как быстро и до мяса обгорает кожа, еще один стражник падает на колени и медленно впечатывается в сухую пыльную землю.

— Ваше Высочество, Вы прикончите всех моих людей! — сетует Эзил нервно, делая выпад и оттесняя Вольдена к решетчатым стенам — тот под натиском обоюдоострого меча отступает, скалится, как дикий зверь.

— Я должен выиграть! — кричит он надрывно, его взгляд затуманен и совершенно расфокусирован.

— Не ценой жизней моих людей! — вторит в такт ему Эзил, приставляя острие ножа к горлу принца опасно близко — Вольден словно с цепи срывается: его силуэт можно уловить только боковым зрением, когда он, обезумев, с яростным первобытным воплем кидается на всех подряд — он без устали обжигает оставшихся стражников, заставляя металл плавиться и сдавливать ни в чем не повинные человеческие черепа. Слышатся истошные крики, отчаянные оры и плач — пахнет жареным мясом и свежей тяжелой кровью, сухую землю орошает каплями, словно дождем. Поднимается легкая пыль от суматошных метаний по арене, еле живых, Вольден все равно добивает их — кому-то вонзает в щель забрала кинжал, кому-то сворачивает с глухим хрустом шею.

Одного из стражников, схватив за грудки и подняв над землей, Вольден одаривает дьявольской ухмылкой — его рука ложится на забрало, открывает его со скрипом и лязгом, а в следующую секунду дикий красный огонь срывается с ладони, словно поток воды, и втекает под доспехи, заживо воспламеняя бедолагу. Стражник кричит, срываясь на хрип, не чувствуя конечностей, но ощущая тошнотворный запах жженых волос и жареного мяса. Его мутит, он хочет блевануть, но Вольден вставляет несколько пальцев в его открытый от воплей рот и с нажимом выпускает прямо внутрь тела огонь — пара мгновений, и стражник мертвым мешком падает на землю, дымясь.

Тяжело дыша, Вольден пятерней загребает назад растрепанную челку, его глаза не просто дикие — они бешеные.

— Что Вы наделали?! — Эзил ужасается, оббегая трупы, чтобы найти хотя бы одного живого. — Что. Вы. Наделали?!

— Что должен был, чтобы выиграть, — рычит Вольден, как голодный исхудавший волк на охоте. Он оборачивается к Эзилу через плечо, застает его на коленях у очередного трупа и тихо шипит. — Еще слово — и ты отправишься вслед за ними. Мы поняли друг друга? Веди новых… СЕЙЧАС!!!

Эрея звучно захлопывает створчатые двери, упирается в них лбом и переводит дух — сердце бьется так громко, что ей кажется, будто весь замок слышит ее, как она ловила каждое слово Вольдена мгновение назад. Кровь холодеет в жилах, в желудок проваливается неприятный сдавленный ком, словно кирпич — он готов убить десятки, лишь бы не проиграть. Лишь бы сразить ее.

Она переводит дух, аппетит как рукой снимает — тут не до жареной курицы, когда собственный брат нацелился на тебя, как на глупую мишень на охоте.

Сглатывая с шумом, она с опаской смотрит на стражников — их взгляды безучастны, но сочувствующие. Это давит больнее всего — они знают, что у нее практически ноль шансов выжить в схватке на пелео. Ее шансы фактически равны единице в ожесточенном бою с Вольденом.

Она выдыхает, словно в трансе, плетется шлепающими шагами прочь, дальше по коридору, ловя на мертвенно бледном лице отблески факелов на стенах. Этот проклятый огонь горит даже днем — даже днем ее преследует призрак длани брата, нависший над горлом.

Свернув за угол, Эрея срывается на бег — ей снова хочется бежать так долго и так далеко, как она только может: чтобы спрятаться от всего на свете, от жестокой матери и безучастного отца, от прогнившего насквозь брата и собственной судьбы великомученицы, которая получит завершение на пелео огненной стрелой прямо в рот. Она представляет живо, как могут свернуться внутренние органы и кровь внутри организма, когда туда попадет огонь — кровь забурлит, зашипит и вспенится, слизистая органов воспалится и тут же обуглится, как воздушный пузырь у рыбы, обжаренной на костре.

Ее подташнивает, она рывком влетает в кухню и, расталкивая встречных поваров, мчится к черному ходу — скорчившись на заднем дворе за стогом сена, Эрея блюет, оставляя на пыльной земле съеденные с утра клецки в молоке. В висках безжалостно давит — так страх влияет на людей? Ей больно даже дышать.

Капли слюны и блевотины попадают на голые ноги, к ним липнет пыль и крошки сена, но плевать она хотела на то, как выглядит сейчас — когда тебе в затылок огнем дышит сама смерть, внешний вид тебя заботит меньше всего.

Эрея с трудом дышит, на ватных ногах добирается до решетки и на силу протискивается через прутья, падая с обратной стороны — настороженным взглядом ее провожает конюх, случайно вышедший на шум копошения во дворе. Она лежит на земле под палящим солнцем, стараясь дышать полной грудью, но все, что у нее стоит перед глазами — обезумевший брат, спаливший человека изнутри, желавший, чтобы на его месте оказалась она.

Секундой позже, словно очнувшись, она вскакивает на ноги, как подстреленная в бедро дикая лань, и несется прочь — босые ноги молотят по пыльной земле, поднимая ее тонким шлейфом. Она убегает прочь. Тропа ведет до леса, по лицу хлещет высокий жесткий рогоз, словно вицы для рабов, и она чувствует, насколько холодная и липкая спина — это не тот страх, что она испытала, когда Эледил сжал ее в руках, и не тот страх, когда мать отвесила пощечину.

Это тот страх, когда она увидела, как Вольден спалил пятнадцать человек ради тренировки своих навыков только для того, чтобы быть уверенным, что она не уйдет с пелео живой.

Эта мысль гонит ее в чащу леса до самого озера без передышек, без остановок, без лишних вздохов — кожа все еще бледная и липкая, как у покойника, она рвано дышит, чувствуя, как горят легкие, и на секунду в голове мелькает мысль — «стражник почувствовал это же, когда ему в рот залили огонь?»

Вопрос остается без ответа, потому что она истерично хнычет, заставляя себя бежать дальше — ее босые ноги лихорадочно наступают на пожухлую хвою вперемешку со свежей, цепляют коряги и получают занозы от трухлявых пней. Она чувствует, как давятся ягоды и склизкие грибы под ногами, но все равно не останавливается — что такого ей может сделать гриб, когда взор Вольдена устремлен в ее затылок, словно гарпун арбалета?

Она вылетает из леса и, спотыкаясь, падает вниз на песочный берег, как выброшенный из повозки мешок с овощами — ее кости хрустят, она катится по мокрому прибрежному песку, цепляя за собой гальку и острые нити травы, в голове шумит. Ее выбрасывает к воде, руки падают на поверхность, она судорожно дышит, чувствуя, как с губы капает слюна. Она никогда не выглядела хуже. Даже тогда, когда побиралась «Гончими» для своих развлечений — сейчас она морально почти уничтожена, осознавая, насколько опасно выходить на пелео.

Следующие несколько часов она без устали ворочает воду по всей поверхности озера, сотрясая песочные влажные берега — потоки то стремительно выходят из краев, стараясь расшатать волну и разогнаться, то несутся назад, чтобы впиться в илистое дно и смочить иссушенные водоросли. Эрея взмахивает руками почти в бессознательном коматозе, еле держась на ногах — дыхание сбивается, кровь нервно курсирует по телу от одной затекшей мышце к другой. Она чувствует, как взмокло тело, как налипли на лоб пушковые волосы, как капли пота скользят по вискам, огибая скулы и проваливаясь под ворот рубашки — она чувствует, но никак не реагирует на это. Голова занята только предстоящей схваткой с братом — тяжело сказать, уверена ли она в собственном проигрыше, но чем больше и глубже она погружается в трясину этих теорий, тем яростнее становятся взмахи руками.

Она мало знает о водных печатях, способна складывать лишь по наитию всего несколько штук, но все, что у нее есть, она использует, чтобы судорожно доказать самой себе и своему внутреннему голосу, что она не умрет на пелео, не падет под огненной стрелой Вольдена.

Когда лимит сил почти исчерпан, она делает еще несколько нервных взмахов, почти конвульсивных и настолько надрывных, что мышцы, сдаваясь, тянутся, щелкая и растягиваясь, принося с этим ощущением нестерпимую жгучую боль. Во рту стоит привкус крови, когда она неосознанно прикусывает язык. Обработанное легкое рассечение на лбу расходится от напряжения кожи — кровь стекает на косматую бровь, окрашивая черные волоски, протекает по изгибу ресниц и капает на щеку. И даже тогда она не успокаивается.

Нужно больше, быстрее. Сильнее. Ей нужно быть сильнее — она сводит кулаки вместе с таким усилием, что скрипят ребра — водные стены, пошатнувшись, с ощутимым ударом сходятся, пронося по земле тучу брызг и волну от столкновения. Ее отшвыривает на спину, она падает, прикладываясь затылком о полированные гладкие гальки, и пялится в небо пустыми глазами, как двумя маленькими осколками зеркала, в которых отражается лишь бездна.

Сердце стучит, Эрея слышит, как с пенистым шумом вода входит в берега, опустившись на влажное дно озера, как в ветках секвой щебечут черно-синие сойки со смешными хохолками, как по земле, извиваясь, ползают ящеры. Она не может закрыть глаза, не может заставить себя сделать это, потому что, стоит ей чуть немного сомкнуть веки, как в голове встают образы Вольдена, заливающего огонь в невинного человека. Это откровение настолько потрясает ее даже по прошествии времени, и хочется орать от собственной беспомощности перед лицом королевской жестокости. И жестокости судьбы.

«Если бы мы не были родственниками, мы бы не стали врагами,»— проносится в голове, когда Эрея, не моргая, разглядывает помутневшим взглядом хвойные ветки вверху.

Пение соек звенит в ушах, как колокольный набат — звук настолько тревожный и предостерегающий, что невольно хочется расплакаться, и соленые горячие слезы уже понемногу скапливаются надоедливо в уголках глаз. Она смахивает их, с трудом подняв руку, грязная от песка и пота, и слышит смутно что-то, чему не может дать описание.

— Ты в порядке?! — Гейн таращится, подскочив к ее лежащему телу, падает на колени, осторожно проводит руками по холодным розовым щекам и слегка бьет, чтобы привести в чувства — вид у Эреи такой, словно она побывала на том свете. — Что с тобой случилось?! Кто это сделал?!

Она не может ответить, не может даже подумать внятно — образ Гейна, подсвеченный лучами дневного солнца, так скудно падающими через кроны секвой, сейчас долетает до нее не сразу. А когда долетает, она решает, что уже окончательно свихнулась, раз ей повсюду мерещится Гейн.

— Ты слышишь?! — он трясет ее за плечи, с силой дернув к себе — ее голова, будто поломанная шарнирная конструкция в кукле, безвольно наклоняется вперед, ударяясь лбом в его острое плечо. Кровь со лба, загустевшая и начавшая застывать в одинокий подтек, смазывается на его одежды. — Эрея, ты слышишь меня? — он берет ее лицо в свои руки без страха испачкаться, без страха быть отвергнутым грубой рукой. Но со страхом потерять своего хорошего друга — в его глазах ничего, кроме беспокойства, их зеленая глубина искрится непониманием и глубокой степенью сожаления.

Она моргает, как осьминог, попавший в стеклянный аквариум без щелей, через которые можно сбежать — ей липко, неприятно и мокро, она чувствует давление как внутри, так и снаружи.

— Эй, — он прикладывает ладонь к ее лбу тыльной стороной, пытаясь на ощупь смерить температуру. Она горячая, словно печь, и влажная, будто купалась все то время, что они не виделись. Ее кожа блестит от пота, сверкает носогубная складочка и купидонова ямка над губой, но лицо остается неподвижно-застывшим, почти по-кошачьи глупым, будто она давно утратила связь с реальностью.

Эрея моргает, ее слипшиеся в лучики ресницы медленно опускаются вместе с веком, когда она силится взять себя в руки.

— Попей, — он аккуратно одной рукой расчехляет фляжку свежей воды, которую купил для отца, и прикладывает горлышко к ее сухим приоткрытым губам.

«Как странно,»— думает он, выпаивая ей воду и второй рукой поглаживая мягко по щеке. — «Папе была нужнее эта вода…»

Эрея шумно сглатывает, и, когда вода прокатывается по телу изнутри, ей становится немного полегче. Она снова моргает, замерев на мгновение, чтобы насладиться этим интимным чувством, пока Гейн одной рукой гладит ее кожу.

— Тебе лучше? — он убирает фляжку в поясную сумку, щелкнув пряжкой, его взгляд не отрывается от нее. — Что произошло? Можешь говорить?

— Ничего страшного, — хрипит она, словно покойник с разодранным горлом. Гейн возмущенно прыскает.

— Ничего?! По берегу будто ураган пролетел, у тебя кровь на лбу и щеке, ты выглядишь белее, чем Итмерийский хлопок! Это все еще «ничего страшного»? — его тон не обвиняющий, скорее недоумевающий, и в этой ситуации даже спокойный — он не стремится кричать на нее, он хочет понять, что произошло.

— Я… Вольден… Вольден убил стражника… И стражников… Он убил много стражников… — несвязно хрипит она, пытаясь установить контроль над собственным голосом, хотя выходит довольно скверно.

— Вольден убил много стражников? — переспрашивает Гейн настороженно, его вид меняется за секунду: из вдумчивого заботливого друга он превращается в настороженного подозревающего невротика. Один глаз подергивается.

— Да, — она с трудом кивает, не осознавая, что он все еще держит ее лицо одной рукой. Они смотрят друг другу в глаза.

— Зачем?..

— Он тренировался.

— Тренировался? Зверье! Он убивал простых людей ради тренировки?!

— Да.

Гейн хмурится, между жидких темных бровей залегает неглубокая морщина.

— Он трогал тебя?

— Нет, — ей не хватает сил помотать головой. Гейн заметно выдыхает, прикрыв глаза на пару мгновений.

— Хорошо. Это хорошо, — куда спокойнее отзывается он. Эрея сглатывает накопившуюся во рту слюну.

Неловкое молчание прерывается, когда Гейн методично начинает вытирать кровь с ее щеки большим пальцем, на который натянута ткань рукава его педантично чистой рубашки.

— Откуда кровь? — спрашивает он словно между делом, но тон его чуть серьезнее, чем ожидается.

— Рассекла лоб недавно. Разошлась царапина, — она скашивает взгляд в сторону, чтобы видеть движения его рук.

— Почему разошлась?

— Перенапряглась малость.

— Малость? — он вскидывает бровь, молча, но многозначительно поворачивается почти со скрипом позвонков, чтобы бросить немой взгляд на раскорчеванный берег.

— Да, — Эрея задумчиво следит за его большим пальцем.

— Ходить можешь?.. — со вздохом сдается он.

— Могу.

— Тогда вставай, — он засучивает рукава аккуратно и не спеша, затем поднимается на ноги и ждет, когда она встанет следом.

С неимоверной болью в мышцах Эрея вскарабкивается сначала на свои колени, затем старается поставить на стопу одну ногу для шага, затем рывком встает, чувствует, как стреляет в мышцах, и пошатывается.

— Аккуратнее, — Гейн с уверенностью ловит ее плечо, чуть сжимая. Его хватка крепкая, но совершенно не больная. — «Могу ходить».

— Я могу, — заверяет она, пытаясь не моргать так часто. В горле зарождается зевок, она втягивает губы внутрь рта.

— Давно меня ждешь?

— Тебя? Пару… Минут тридцать, не больше, — врет она в последний момент, решив пока не вдаваться в детали и не огорошивать Гейна полученной информацией, которая так и крутится на языке.

— Приемлемо. Прости, что задержался — я помогал отцу латать пол в доме и брешь в крыше.

— Понимаю, — хоть она никогда таким не занималась, но сейчас и впрямь может поставить себя на место Гейна и понять, почему он задержался.