- -
- 100%
- +
Вечером мать Аманды пришла поскандалить с моей маман и заявила, что ее дочь приличная пионерка, и что ей завтра с такими зубами выступать с докладом перед школьным коллективом. Я понимала, что получилось нехорошо, я не знала про доклад, впрочем, как и сама школа была для меня чем-то далеким и непостижимым. А с другой стороны, ну покрасила она зубы, но она ведь плохим человеком от этого она не стала?! Моя маман заступилась за меня и сказала, что волноваться не стоит, краска с зубов Аманды скоро сама сойдет, и они станут белыми, как прежде. Также она сказала, что девочки веселились, детство для того и нужно, чтобы было потом, о чем вспомнить. Мать Аманды присмотрелась к татуировкам на теле моей матери и покачала головой, она еще что-то сказала, а потом ушла. После чего Аманде запретили дружить со мной и приходить ко мне в гости. Возможно, ее мама боялась, что Менди рано или поздно тоже захочет себе татуировку, а моя маман не устоит и набьет ей что-то в её стиле, например, череп с серпом и молотом.
Горько мне было от разлуки с Амандой. Я часто видела ее из окна своей комнаты на втором этаже. Я махала ей рукой, иногда она махала в ответ. Я видела, как Менди садится в школьный автобус с остальными детьми, они общались, обменивались какими-то сувенирами, веселились, а я нет.
Ты только не подумай, что я не училась, я училась, только на домашнем обучении. Со мной занимались онлайн, читали лекции, я готовила домашние задания, доклады. Мне очень нравилось, когда учителя приходили ко мне домой, я всегда очень хорошо готовилась и старалась приятно удивить их своими знаниями. Не все предметы я знала одинаково хорошо, что-то мне давалось лучше, что-то хуже. Хочу отметить учителя по физике, технике и электромеханике, это был молодой и очень творческий парень. Выданные им учебники я прочла за две недели, почти сразу во всем разобралась самостоятельно. Мы с ним занимались в домике на дереве, молодой учитель почти всегда просил меня доказать одну и ту же теорему разными способами. Так я училась не заучивать формулы и цифры, а размышлять и анализировать. Это было сложно и интересно. Возможно, этот педагог и будущий учитель творчества капитан Киттинг подтолкнули меня к решению создать летающее авто.
В выходные дни, чтобы я не грустила дома, папка брал меня на работу. С самого раннего детства я торчала в мастерской, наблюдала, а позже помогала папке собирать, перебирать, ремонтировать двигатели. Его коллеги: антропоморфный робот Марк с тускло фиолетовыми волосами и в дерматиновой жилетке, седоволосый бородач – байкер Стив – и вытянутая высокая темнокожая байкерша Лила подружились со мной и уважительно ко мне относились. В то послереволюционное время еще существовали и партия, и руководящие должности, потому на втором этаже мастерской располагался кабинет директора, который редко спускался к рабочим, зато часто вызывал их к себе. Тогда еще была бартерная система, и я получала свои карманные деньги, помогая папке ремонтировать авто. Я сама не ремонтировала, но вполне хорошо помогала механикам, подавала инструменты, детали, запчасти. На карманные деньги, которые я там заработала, мы с папкой купили земли для сада, удобрения и семена, а также разные садовые принадлежности. Помню, как на папином байке мы мчались домой, я сидела впереди, перед ним. В лицо мне дул теплый ветер, а сзади тарахтел небольшой прицеп с покупками.
Правда, никакие цветы не могли мне заменить живого общения со сверстниками. Когда школьный автобус забирал детей в школу, я выглядывала в окошко и наблюдала, как те садятся и уезжают. Робот-водитель, сидевший за баранкой, увидев меня, махнул мне, зазывая тоже поехать с ними. Но я лишь отрицательно покачала головой. Родители холодно отнеслись к моему предложению пойти на следующий год в школу, даже когда врачи сказали, что дефективное сердце, вроде, стало работать лучше.
Было еще одно воспоминание, которое отпечаталось в моей памяти. Было мне 13 с половиной лет, я услышала, как маман с папкой общаются на повышенных тонах. Они так раньше никогда не делали, и это меня шокировало. Я быстренько спустилась с домика на дереве, вбежала в кухню и встревоженно поглядела на родителей. Маман злобно смотрела на папку, тот стоял напротив нее и растерянно смотрел в экран телевизора. Маман громко сказала: «Куда ты собрался? Хочешь оставить нас с Габриэллой одних?! Ты уже раз сидел за участие в митинге, мало тебе?» – на что папка грустно ответил, что идти надо, ведь это важно – отстоять свои интересы. Я подошла поближе, не понимая, почему они ссорятся. На мой вопрос о причине их ссоры – оба уставились в телевизор. Я тоже посмотрела на экран, что же там такого важного могли показывать? А там говорилось, что во всем мире люди выходят на площади, чтобы свергнуть партийное руководство, судей, министров, чиновников. Я тогда в этом ничего не понимала, лишь позже узнала, что это было судьбоносное решение народа. Папка подошел к маман и тихо спросил: «Для чего ты отморозила свои пальцы, стоя в окопах, и чего ради я сам схлопотал дозу радиации во время революции? Для чего мы шли на жертвы, чтобы жить пролетариями, чтобы наша дочь жила пролетарием? Не из абстрактных размышлений философов возникло у нас желание жертвовать здоровьем, а из нашей жажды к свободе, из наших нужд и потребностей, из нашего стремления к равенству…»
Когда папка закончил свой монолог, маман посмотрела на меня с горечью и сказала, что тот хочет идти на митинг, будто кроме него некому. Видимо, она боялась, что с ним произойдет там что-то плохое. Папка клялся, что постоит где-то в сторонке, поддержит митингующих издалека, но маман ему не верила. И мы отправились туда все втроем. Помню, шли мы по улице в центре города в сторону здания советов, туда со всего района стекались местные жители, были среди них и старики, и молодые, роботы и люди. Помню, я шла и слышала людей, эмоционально переговаривающихся между собой, отрывки их фраз врезались мне в память: «Сам факт, что человек имеет сознание, отличает его от других, порождает у него желание действовать свободно. Тяга человека к свободе и самовыражению – фундаментальная и преобладающая черта человека». Дальше еще парочка о чем-то спорила, я прислушалась к их разговорам: «Именно, товарищ, свободное от партии общество нужно создавать! Только свободный человек может стать во весь рост. Только свободным он научится думать, действовать и проявлять свои лучшие стороны». Когда мы почти подошли к Площади мира, в центре которой стояло здание советов, я услышала обрывок разговора трех женщин: «Да, именно! Нам нужна самоорганизация, нам нужно воспитывать сознательных граждан. Свобода необходима для полного расцвета интеллекта, творческого потенциала, достоинства человека. Подчиненный другим, человек отучается думать и действовать самостоятельно». Вторая женщина добавила: «Именно, подчинение душит новаторство и личную инициативу, ведя к однообразию и посредственности, потому общество должно строиться на добровольной ассоциации, а не на принуждении и власти».
Я не понимала толком, о чем говорят все эти люди. Но постепенно начинала понимать, о чем говорил мой отец со своими коллегами: Марком, Стивом и Лилой, которых он встретил на площади, они так решительно разговаривали на понятные мне темы, как свобода и равенство, что суть разговоров потихоньку доходила до меня. На этот раз говорил папка, обращаясь к коллегам: «В нашем сегодняшнем обществе лишь немногие – те, кто наверху иерархии – являются относительно свободными, а остальные – полурабы. Следовательно, без равенства свобода является посмешищем, а мы свободны лишь выбирать себе хозяина, как при капитализме». Маман рассказала мне, что народ выдвинул партийной элите ультиматум об упразднении власти, на что те забаррикадировались в здании советов на верхних этажах. Народ по всему миру проявил неслыханную ранее солидарность и сплоченность и выдвинулся свергать власть. Коммунистическую партийную власть, ту самую, которая победила капитализм, и которая впоследствии сама заняла место капиталистов и мешала строить настоящий коммунизм.
Помню, что огромная площадь вокруг здания советов была битком забита людьми и роботами. Над головами летали дроны, от них доносились фразы: «Не толпитесь, соблюдайте дистанцию, чтобы не возникла давка». Наша семья остановилась у стелы народов, родители стояли внизу, а меня папка подсадил повыше, и я взобралась на огромные буквы, которые барельефом выступали наружу из гранитного постамента. Ноги мои упирались в нижнее слово, а руками цеплялась в буквы слова верхнего. Мне стало интересно, что за слова выступают с монолитной стелы, я повернула голову, вытянула шею, поправила длинные локоны, которые растрепал ветер, и прочла верхнее слово – «Свобода». Слово, на котором я стояла, было «Равенство». Третьего слова уже не было, вернее, оно было раньше, но, видимо, его сбили кувалдами или чем-то похожим, и сейчас обломки этого слова лежали под стелой, аккуратно собранные в гранитную кучку. По следам на монументе оно угадывалось – третье слово было «Партия». Видимо, именно оно так не понравилось тем, кто его сбивал со стелы.
Папка спросил меня, вижу ли я что-то, потому как снизу мало что было заметно. Я вгляделась вдаль, туда, где к небу возвышалось невероятной красоты и величия здание с балконами и арками, с громадными панорамными окнами и с надписью: «Дом советов». Я долго всматривалась, папка теребил меня за штанину моих цветастых шароваров, и я наконец-то ответила, что к зданию подъехал большой черный автомобиль, и из него выходят люди в черной одежде. Эти загадочные люди в черных одеждах поравнялись с представителями народных масс и вместе направились внутрь. Я рассказала все это папке, взамен услышала от него пояснение, что эти люди в черном являются чекистами, они стали на сторону народа в этом противостоянии и сейчас направились на переговоры с представителями правящей партийной элиты. Минуты шли, ничего не происходило. Люди терпеливо ждали, коллеги папки из ремонтной мастерской предложили пробраться поближе к зданию, чтобы улучшить обзор. Папка изъявил желание пойти с ними, и даже маман с болью в сердце отпустила его, а сама осталась со мной у стелы. Но стоило папке пройти несколько шагов, он оглянулся, посмотрел на нас и передумал идти, вернулся к нам, а его коллеги продолжили путь, пробираясь поближе и выкрикивая лозунги: «Свобода, равенство, солидарность!»; «Выше, выше черный флаг, государство – главный враг!» Долго пришлось нам ждать, я уже даже начала подмерзать, стоя на этой стеле. Маман предлагала мне слезть вниз, но я, естественно, отказалась. Ноги уже начали ныть, да и руки затекли, – ты попробуй постой так, как я, полчаса, обхватив руками гранитную букву. Вдруг народные массы оживились, потянули указательные пальцы в сторону Дома советов. Папка сразу начал дергать меня за штанину с требованием рассказать, что там у здания происходит. Я смогла разглядеть, что наружу выходят люди в черных одеждах и ведут в наручниках каких-то мужчин и женщин в строгих костюмах. Арестантов вели вдоль живого коридора, кто-то яростно сопротивлялся, кто-то шел с гордо поднятой головой, одна женщина что-то громко и злобно вопила, но я не смогла расслышать ни слова.
Это воспоминание, пожалуй, одно из самых важных в моей жизни. Мы были свидетелями свержения апологетов власти, последних представителей авторитарного общества. После этого мероприятия жизнь начала стремительно меняться. Не стало начальников, директоров, судей и прокуроров, министров, президентов. На предприятиях, в больницах, школах, колхозах все вопросы решали сами рабочие путем самоуправления и самоорганизации. Папа с коллегами сами стали хозяйничать в автомастерской, а их бывший директор устроился на работу в рыбхоз.
Помню, как мои родители пригласили в гости коллег папки с работы, и подругу маман, и мы все вмести дудели, барабанили, бренчали на самодельных музыкальных инструментах – нам было очень весело. Так, мы праздновали уход старого иерархического мира и рождение нового Свободного мира.
Старые законы и правила менялись почти каждый день, нужно было внимательно следить за событиями во всем мире. Но кто менял правила, кто создавал новые законы? Все это делал сам народ. М.А.М. методом жеребьевки выбирала из народа делегатов еженедельных съездов, те готовились с докладами, тщательно изучали темы докладов и темы им сопутствующие. И на районных и также всепланетных референдумах обсуждали новые законы, упраздняли старые и принимали новые. Так, жребий пал и на мою маман, они вместе с папкой целую неделю усердно изучали что-то, а потом она поехала на съезд. Родители были воодушевлены событиями в мире. Все больше времени родители проводили за изучением новых законов, к этому процессу подключилась и я, и вот мы уже втроем сидим и изучаем первый том правил и законов под названием «Воля народа». Скажу так, я стала неплохо разбираться в политике, порой могла поддержать дискуссию со взрослыми, правда, далеко не на все темы, а лишь на те, что интересовали меня больше всего. Возможно, это помогло мне убедить папку отпустить меня в школу на следующий год.
Маман была не против моего перехода на стационарное обучение, а вот папка был непоколебим. Мое здоровье было на первом месте для него. Но разве могла я вести здоровую жизнь в изоляции от общества? Так однажды вечером я смогла его переубедить. Я заявила, что мне необходима и важна свобода и индивидуальность, которая делает человека личностью. Личность не существует оторванно от бытия и общества, она представляет собой социальный феномен. А вне общества индивидуальность невозможна: как, сидя дома, я стану полноценной личностью? Для развития индивидуальности нужны другие люди, нужен социум. После этих слов папка задумался, отвел взгляд и согласился со мной. Он похвалил меня за мою эрудированность и признал, что доля правды есть в моих словах.
Тем же вечером, когда я уже собиралась ко сну, со мной связалась М.А.М., она позвонила мне на мой коммуникатор, на дисплее появилось ее бледное женское лицо, спокойным голосом она спросила, действительно ли я хочу идти в школу, и я твердо ответила, что хочу. И как она узнала? Ничего от нее не скроешь. М.А.М. сказала, что завтра же свяжется с представителями ближайшей школы и узнает, возьмут ли они меня с первого сентября на обучение. На этом она попрощалась и отключилась. Я была счастлива, от пережитого всплеска эмоций долго не могла уснуть. Я все думала, как встречу в школе много новых друзей, какие они все будут разные, и как мне с ними будет интересно проводить вместе время.
Вскоре из ближайшей школы мне пришел ответ, что меня готовы зачислить в ряды учеников девятого класса. Помню, как вечером к нам пришли представители школы, учителя и ученики общей численностью 10 человек. Пришли они посмотреть на меня, познакомиться с родителями. Я волновалась и боялась выйти из комнаты, маман подбодрила меня и вместе мы спустились со второго этажа, где в гостиной нас ждали гости, среди них был высокий робот в экстравагантной пиратской шляпе. Также среди пришедших я заметила мою подругу Аманду, и учителя по физике, который приходил заниматься ко мне домой.
Помню, я стояла посреди гостиной, слегка напуганная, а маман и папка стояли в сторонке. Гости подошли ко мне, кто-то из учителей обратился ко мне по имени и фамилии: «Габриэлла Гребская, хочешь ли ты учиться в нашей школе №22 в Радостном районе?» Я покосилась на родителей и ответила, что хочу. Тогда робот в пиратской шляпе положил на стол свой портфель и достал оттуда какой-то сверток ткани красного цвета. Он, тяжело шагая, приблизился ко мне и спросил: «Хочешь ли ты, Габриэлла, вступить в ряды всепланетной пионерской организации?» На глаза накатились слезы, я наклонила голову, отвернулась и вытерла рукавом лицо. Робот положил свою механическую руку мне на плечо и произнес: «Спокойно, все хорошо, ты чего расплакалась, солнце?» Я, протерев глаза от слез, повернулась и, покивав головой, произнесла, что хочу, очень хочу. Я много раз видела в фильмах и на фото, что дети в школе носят пионерские галстуки, и пионерские значки, я знала, что это значит и с горечью понимала, что мне оторванному от социума ребенку вряд ли кода-то предложат вступить в ряды пионерской организации.
Робот в большой черной пиратской шляпе спросил, а есть ли кто-то, кто из пионеров и комсомольцев, кто может поручиться за меня. Я растерянно пожала плечами, но, видимо, робот спросил не меня, а гостей, тех, кто пришел вместе с ним. Тогда вперед вышла моя подруга Аманда и сказала, что она готова за меня поручиться, также вперед вышел мой учитель по физике и произнес, что тоже готов поручиться за меня. Тогда робот одобрительно кивнул и раскрыл красный свёрток, в нем был мой пионерский галстук, там же был и значок, и головной убор – красная пионерская пилотка. Глаза мои засияли, и лицо расплылось в улыбке. Я смотрела то на родителей, то на робота, то на Аманду. Робот спросил, знаю ли я торжественное пионерское обещание? Я знала, потому что много раз произносила его, стоя перед зеркалом, мечтая, как меня принимают в пионеры. Я выпрямилась и, сглотнув, начала говорить:
Я Габриэлла Гребская,
Вступая в ряды Всемирной пионерской организации
Свободного мира,
Торжественно обещаю:
Любить Свободный мир,
Беречь жизнь и здоровье людей и роботов,
Уважать их свободу, волю и равенство,
Ценить культурные и научные достижения общества,
Защищать природные богатства нашей планеты.
После этих слов робот приклонил одно колено, чтобы поравняться со мной в росте, взял красный атласный пионерский галстук, аккуратно повязал его на моей шее и завязал на узел, прикрепил на мой свитер пионерский значок. Пилотку просто вложил мне в руку, а я, не став медлить, сразу натянула ее на голову. Робот поднялся с колена. Когда он выпрямился, громко сказал: «Пионер, к борьбе за развитие Свободного мира будь готов!» А я поспешно ответила: «Всегда готова!» – и отсалютовала. Пришедшие в наш дом гости начали подходить ко мне по одному, поздравлять и пожимать руку. Подошла и Аманда, извинилась, что долго не общалась со мной, извинилась также за свою глупую мать. А еще она сказала, что очень хочет дружить со мной, как и раньше. Я не сердилась на Аманду, зная ее родителей, они ее наверняка строго наказали за те раскрашенные зубы. Жаль, только, что мы с подругой будем учиться в разных школах.
Первый мой день в школе я запомню навсегда. Я оделась ярко и красиво, мне показалось, что мой алый наряд сочетается с моим галстуком, который я так ценила. Когда учительница по высшей кибернетике завела меня в класс, многие мои будущие одноклассники ахнули от восторга, увидев меня. А может, это был и не восторг вовсе… Я села за первую парту, широко улыбаясь, я поздоровалась с соседкой, звали ее Хуонг, а она поздоровалась со мной. Я повернулась к ребятам, которые сидели позади, Бен и Ида, поздоровалась с ними, и они тоже поздоровались со мной. Мне показалось, что мы с этими ребятами станем хорошими друзьями… да уж, мне в те первые дни учебы много чего показалось. Я заметила, что я ниже ростом, чем все мои одноклассники, ниже на полголовы, хотя возраст у нас был один и тот же. Да, рост – это мелочь, но только для тех, кто нормального роста.
Если с соседкой по парте мы более-менее нормально общались, то Ида постоянно норовила меня поругать. Ей не нравилось все во мне, начиная с моей одежды, заканчивая моей прямолинейной манерой общения. Я заметила, что как только я поворачивалась к ним с Беном, то рука ее машинально тянулась к нему. Она хватала его за локоть, за рукав, будто боялась, что я его украду у нее. А вышло так, что не я ее Бена украла, а она украла «мои крылья».
Не хочу говорить об этом, сердце начинает ныть, когда вспоминаю. Как можно было пойти на такую подлость? Что я ей плохого сделала, почему она похитила у меня столь важную для меня вещь? Да и что рассказывать, вы же сами все знаете. Те трое вам наверняка уже все рассказали. Не срослось у меня со школой, забрал меня папка… После случившегося сердечного приступа и длительного лечения, в школу я уже не вернулась. Сидела дома, общалась с Амандой, занималась садом, выращивала цветы.
Преступление и наказание
Капитан Киттинг, какой же он великолепный преподаватель. Сколько идей, цитат, педагогических методик и практик было в его металлической голове. Думаю, мало кто из преподавателей сравнился бы с ним в педагогическом мастерстве. В то утро он был на удивление молчалив и пугающе печален.
Зайдя в класс, он, как обычно, сел в свое большое кресло, хотя нет, сел он не как обычно, а скорее рухнул, словно утомленный старик. Он снял свою великолепную черную пиратскую шляпу, вынул из подставки ножницы и принялся резать свой головной убор. Разинув рты, мы безмолвно наблюдали за этим душераздирающим зрелищем, и вот он закончил, перед ним на столе лежала горсть черных лоскутков. Каждому из нас он отдал по одному кусочку своей шляпы, а последний двенадцатый положил на парту возле меня, где ранее сидела Габриэлла. Киттинг вернулся в кресло и, глядя в окно, завел монолог, слова которого я до сих пор помню предельно хорошо.
«Десять лет храбрые революционеры самоотверженно сражались за нашу с вами свободу. Кто-то не смог пережить войну, но все они, так или иначе, боролись за наше, т.е. ваше будущее. Какими они хотели видеть вас? Свободными, счастливыми, сильными, смелыми, справедливыми, честными. Кто же такой свободный человек: свободный он, прежде всего, от пагубного воздействия других людей, аморальных, безнравственных, от законов, обстоятельств, обязанностей, которые они, пользуясь своим привилегированным положением, взваливают на него. Кто такой человек счастливый? Думаю, тот, кто ставит цели, добивается их, восхищается собой, плодами своей деятельности, потребности которого удовлетворены. Это тот, кто развивается, растет и помогает расти другим. Кто такой сильный человек? Это тот, кто умеет побеждать? Нет, это тот, кто умеет проигрывать, – это куда сложнее. А смелый, тот, кто сможет поведать о своей ошибке другим, признает, что был неправ. Справедливый человек – тот, кто не сможет жить с грузом на сердце, кто не будет оправдывать низменные поступки свои или своих друзей, постарается их искупить и призовет к искуплению остальных. Ну а честный, думаю, это человек, который, обладая всеми вышеупомянутыми качествами, может без стыда смотреть на себя в зеркало. Я дал каждому из вас кусочек этой замечательной, очень дорогой для меня шляпы, положите его дома, куда-нибудь на видное место. И, когда будете на него смотреть, невольно вспоминайте мои слова».
Остаток урока пролетел незаметно, последнее время я то и дело мысленно находилась где-то далеко. Скрывать свое ужасное душевное состояние, вызванное не только регулярными недосыпаниями, но и другими не менее весомыми причинами, уже не было сил. И на все были свои причины. После заседания комиссии по рассмотрению школьных проектов привычный размеренный образ жизни сменился частыми нервными потрясениями. Я ушла с уроков раньше, поскольку от усталости более не могла адекватно воспринимать информацию. В общежитии было тихо, поскольку все дети в данный момент находились на занятиях. В комнатке 4 на 4 метра я была одна. Рухнув на одну из кроватей, я посмотрела на себя в зеркало, увидела короткостриженую девчонку азиатской наружности. Но прав был капитан Киттинг, я не смогла совладать с собой и без стыда посмотреть себе в глаза. Я улеглась, пошарив рукой под матрасом, извлекла помятый, перепачканный блокнот.
Да, это я его украла. Когда Габриэлла отвлеклась, я незаметно утащила его из сумки и, выбежав на улицу, закинула в распахнутое окошко своей комнаты в общаге. Я – та самая Хуонг, которая сидела с ней весь год за одной партой. Но не спешите меня линчевать, дайте возможность пояснить мотив своего поступка, вернее преступления.
Тогда, во время заседания, презентация Габриэллы мне виделась в крайне мрачных оттенках. Я неоднократно отговаривала ее участвовать в мероприятии, советовала лучше подготовиться на следующий учебный год, возможно, и тему другую взять. Я отлично помнила, какой она тепличный цветочек. Как легко ее ранить, задеть за больное. Свой проект Габриэлла готовила целых пять месяцев, если не больше, все это время он являлся смыслом жизни для нее. Я подумала, что комиссия не оценит такой утопический проект, посоветует сменить тему, или раскритикует. А одноклассники будут сверлить ее взглядами, особенно Ида, и вот представьте себе, что всем дадут разрешение на реализацию их проектов, а ей одной нет! Каково ей тогда будет? В моем воображении эта радостная девочка мрачнела, взгляд ее постепенно угасал в омуте забвения, губы наполняла судорожная дрожь, держась за сердце, она падала в кресло, я и несколько неравнодушных учеников утешали бы ее.
Да, именно так я видела развязку ее презентации. Поэтому, не выдержав напряжения, отважилась на преступление. Мне думалось, что, не обнаружив блокнота, она слегка расстроится, понервничает, но отойдет через пару дней, а потом я случайно найду этот блокнот и верну ей, а может, она забудет о нем вовсе, переключится на что-то другое.