- -
- 100%
- +
Я – робот, сейчас в Свободном мире утверждение это звучит гордо, так же, как и утверждение: «Я – человек». Я – капитан Киттинг, и мои механические братья, сгорая в пожаре социалистической революции, отвоевали для себя равные с людьми права. Теперь мы вместе работаем, дружим, путешествуем, отдыхаем после работы, попивая бесплатные энергетики для роботов, витаминизированные напитки и бесплатные закуски для людей в прекрасном уютном кафе «Невеселый буржуй». Вечером здесь, как всегда, многолюдно, полным-полно как людей разных национальностей и рас, так и всевозможных роботов. Сижу я сейчас за стойкой с коллегой преподавателем, обсуждаем итоги учебного года, глядя, как мерцает за спиной робота-бармена неоновая вывеска. Красивая женщина-робот кладет свою механическую руку мне на плечо, делает комплимент моей большой черной пиратской шляпе, попутно зовет потанцевать. Я слишком задумчив, чтобы согласиться, а вот мой чернокожий коллега соглашается вместо меня, и в следующие пять минут я с улыбкой наблюдаю, как они резвятся на танцплощадке под ритмы ред-диско техно-данс.
Смотрю на них, а сам в это время мысленно очень далеко – в начале этого учебного года. Пришла в нашу школу одна интересная девочка, после длительного домашнего обучения, связанного с ее проблемами с сердцем, социализация ее проходила крайне медленно и тяжело. Крайне болезненным для меня стал итог ее непродолжительного пребывания в школе. Училась она очень хорошо, с энтузиазмом, добилась больших успехов в моем предмете. Загадочная пропажа ее блокнота подкосила хрупкое здоровье и поставила крест на школьном обучении.
Я смотрю на танцующего коллегу и задаю себе вопрос: «А зачем я дал Габриэлле тот злосчастный блокнот?»
Дело было в начале учебного года, я, как обычно, любил в выходные дни наведаться домой к своим ученикам и посмотреть, как те живут, что делают, чем интересуются, заодно прочувствовать атмосферу, царящую у них в семье.
В то воскресенье я планировал побывать у Иды. Несомненно, девочка была круглой отличницей, уверенной, напористой, но в то же время авторитарной и даже надменной. Стоило пообщаться с ней и ее матерью, женщиной, в прошлом занимавшей престижную должность в коммунистической партии.
Сразу заметил для себя, что в их доме довольно чисто, убрано, доминирует мебель в стиле конструктивизма, все обставлено довольно консервативно и минималистично. С матерью Иды мы пообщались на кухне, должен заметить сразу, женщина она несговорчивая, жесткая, на все имеющая свое мнение, при любой удобной ситуации оперирующая цитатами из марксистско-ленинских учений. Да, наверное, она искренне верит в то, что говорит, и также искренне не верит в общество, вероломно свергнувшее коммунистическую партию. Наверняка при партийном правлении жизнь этой женщины была лучше, насыщеннее, весомее, а сейчас по ее самолюбию нанесен непоправимый удар, она обычная женщина, как и все, обладает такими же правами и обязанностями. Ненавязчиво я порекомендовал ей посмотреть на ситуацию в мире глазами других людей и не принимать так болезненно и близко к сердцу отмену партии, бартера, руководящих должностей на предприятиях, добавил, что в конечном счете к этому и стремится коммунист. Каким путем он бы ни шел – марксизма-ленинизма или анархо-коммунизма – отмирание государства, иерархии, денежной системы – это неизбежный финал. Не знаю, насколько повлияли на нее мои слова, но я, по крайней мере, попытался наладить с ней контакт.
Закончив разговор с главой семейства, я попросил разрешения пообщаться с самой Идой. Девочка сидела у себя в комнате и занималась. Судя из личной беседы, далеко не все предметы ей одинаково нравились, но под давлением матери девочка готовилась ко всем очень усердно, хоть и без энтузиазма. В ее большой комнате был порядок, стол стоял у окна, здесь же располагалась полка с электронными книгами и два больших мощных компьютера, как сама Ида пояснила – для учебы. Полки на стенах поражали обилием сувениров из разных уголков света. Не вызывало никакого сомнения, что девочка много путешествовала и при малейшей возможности любила этим кичиться.
– Как дела твои, Ида?
– Нормально, то есть хорошо, капитан Киттинг.
– Не хочешь отдохнуть, во дворике посидеть поболтать? Погода хорошая. – Спросил я, указывая в окно, откуда с улицы в комнату лился теплый, солнечный свет, и тихий рокот проезжающих футуристических автомобилей.
– Нет, мне учиться надо, если пойду гулять с невыученными уроками, мама мне целую нотацию прочитает.
– Ясно, ну ты свои границы тоже отстаивай, если устала, то хоть отдохни.
– Спасибо, капитан Киттинг, я не устала, – поворачиваясь к монитору и уставившись в текст по тригонометрии, ответила Ида. Я понял, что общение наше будет не таким радушным, как я его рисовал в своем воображении.
– Как тебе ваша новенькая, Габриэлла? – решил спросить я прямо. Ида аж подскочила в кресле, будто я уколол ее в пятую точку.
– Да, обычная девочка… Как по мне, она зазнается, правда, но это пройдет, верно?
– Возможно… Слушай, Ида, а она не инфантильная? Не мещанка? Не индивидуалистка?
От моих вопросов Ида вжала голову в плечи, и я заметил, как побагровели ее щеки. Девочка поняла, что мои слова в точности повторяют сейчас ее фразы, которыми она в той или иной ситуации характеризовала новенькую. Ответа на свои слова я не дождался. Ида все так же сидела спиной ко мне и читала текст на экране, хотя, скорее всего, делала вид, что читала.
– Я вот подумал, может, поможешь ей освоиться в школе? С Хуонг они вроде сдружились, а как насчет тебя? Поддержишь ее первые шаги к социализации? – спросил я Иду в надежде на понимание. Та в ответ лишь кивнула, но что-то подсказывало мне, что не станет она этого делать.
Пообщавшись на отвлеченные темы, я попробовал разговорить ученицу, но, видимо, допустил ошибку в общении и упустил свой шанс.
Вышел на улицу и достал старомодный блокнот, щелкнул ручкой, решил сделать заметки. Постоял минут пять на автобусной остановке, так и не придумал, что написать об Иде. Ясно было, что Габриэлла ставила под вопрос статус Иды в школьном коллективе и вообще всю сложившуюся в классе иерархию. Впрочем, иерархия не совсем то слово, это сильно сказано, все дети были равны друг перед другом, это факт, только вот Ида считала себя чуть выше других, считала, что у нее есть привитое от матери право поучать, раздавать советы, критиковать и поощрять.
Я дождался общественного транспорта и, не сделав ни одной заметки в блокноте, снял пиратскую шляпу и сел в салон. Природа и климат Австралии уникальны. Здесь, на юго-западном побережье, жаркое сухое лето и прохладная влажная зима обусловлены средиземноморским типом климата. Помню, тогда была осенняя пора, длится она у нас с марта по май, характеризуется мягкой погодой, постепенным снижением температуры и красочным преображением природы. Автобус медленно катился вверх по ухабистым извилистым улочкам, мимо утопающих в утреннем тумане холмов. Углубляющаяся в лесные дебри дорога становилась все хуже, и автобус часто трясло и покачивало. За окном проносились высокие дубы с желтеющей листвой, аккуратно подстриженные кустарники. На миг взору предстало здание на холме, по всей видимости, строился то ли планетарий, то ли обсерватория. От завораживающей местности, по которой я ехал, преодолевая крутые подъемы и спуски, исходило некое необъяснимое чувство тоски или даже уныния. Взгляд заполоняли все новые и новые пейзажи, причудливые жилые строения, загадочные лесные рощицы, желтеющие луга, и небольшой кристально-прозрачный водоем, над которым мы проехали по старинному каменному, поросшему виноградной лозой, мостику. Автобус ехал вдоль улицы Лесистой, да, название свое она получила неспроста, ведь одинокие здания здесь чередовались с густыми эвкалиптовыми и хвойными парками, данный эффект дополняли кустарники и мелкие деревья, растущие на крышах и балконах жилых домов. Без особого труда поднявшись на пологий холм, автобус завернул за угол большого здания и, проехав еще метров сто, остановился на пятачке.
Прохладный майский ветерок обдал мой корпус, когда я покинул салон. Пройдя вдоль Лесистой улицы, я заметил бледно-зеленый двухэтажный домик с коричневой крышей, он немного выделялся на фоне остальных строений, потому как стены его были изрисованы яркими, разноцветными рисунками. В прилегающем к домику саду был холм с увядающей от надвигающихся холодов клумбой, аккуратно подстриженные кустарники, дорожки между которыми были посыпаны мелкими белыми камушками. Если смотреть на дом спереди, то по правую руку от него рос огромный старый дуб, среди ветвей которого, присмотревшись, можно было увидеть небольшой деревянный домик.
Вот она, Габриэлла, – силуэт ее на мгновение мелькнул в окошке домика на дереве. Оттуда слышался гул шуруповерта, стук молотка и детское кряхтение. Когда я вошел во двор Гребских, дверца небольшого деревянного здания скрипнула, и наружу показалась чернявая голова девочки.
– Это ты, капитан Киттинг! Рада тебя видеть! – Габриэлла выбралась наружу, встала на деревянном балкончике. Одета она была в дутую бежевую обрисованную цветными маркерами курточку, синие резиновые сапоги и яркие оранжевые бриджи на подтяжках, примечательно было то, что одна штанина показалась мне заметно короче другой, сантиметров так на пятнадцать. Габриэлла прикрыла дверцу домика на дереве и спустилась на газон, словно пожарник, по металлическому шесту. Она подбежала ко мне, остановилась на миг, посмотрев мне в глаза, и обняла.
– А ты пришел к родителям? Маман как раз в больнице, папка к ней собирается. Меня вот дома оставляют за старшую.
– Правда? А что с мамой? Очень надеюсь, что ничего серьезного! – спросил я с горечью в голосе.
– У нее пальцев нет на ногах, они… их ампутировали еще во время революции. Отмерзли они. Так вот, сейчас… – Габриэлла говорила сбивчиво и нескладно, было видно, что ей больно об этом думать, и я не стал настаивать на продолжении рассказа. Тем более что через мгновение из дома вышел отец семейства, крупный бородатый мужчина с длинными русыми волосами, собранными в хвостик. Он-то мне и рассказал, что дожидался меня все утро, не хотел брать в больницу Габриэллу, по крайней мере, не сегодня, ведь Кристен, матери семейства, должны сегодня-завтра сделать подготовительную операцию по восстановлению пальцев ног. Процедура весьма сложная, неприятная, но абсолютно бесплатная, хотя бартер в то время еще имел место быть.
Тадеуш, отец семейства, нацепил рюкзак на спину и сообщил, что планировал оставить Габриэллу на меня, добавив, что она девочка вполне самостоятельная. Габриэлла напоследок поинтересовалась у отца, когда выпишут маму, он развел руками, ответил, что пока неизвестно.
Меня эта новость не порадовала. Конечно, мне интересна была компания Габриэллы, но, во-первых, у меня еще наличествовали планы на вечер, а во-вторых, хотелось бы также пообщаться и с родителями ученицы.
Заметив мою неуверенность, Тадеуш пообещал уладить дела в больнице до обеда и вернуться пораньше. Он сложил руки на груди в молитвенном жесте, попросив меня побыть с его дочерью хотя бы до полудня.
Заревел двигатель мотоцикла, и Тадеуш, помахав нам рукой, покинул зелёный уютный дворик. Его трехместный байк, на котором они частенько катались всей семьей, вскоре завернул за угол и скрылся из виду, а Габриэлла устало вздохнула. Она повернула ко мне свое бледное лицо и сказала:
– Жаль, что меня не пускают к маме. Родители не хотят, чтобы я волновалась.
– Да, очень жаль. А тебе одной дома не скучно?
– Нет, я… привыкла. Тем более, я не одна, там в домике на дереве мой друг, мы с ним иногда общаемся.
– Да? Это человек или нет? – спросил я, догадываясь, что наверняка речь идет о какой-нибудь игрушке.
– Ох, нет, это паучок. Небольшой и безобидный, прекрасный слушатель. Я пока не дала ему имени.
На приглашение девочки посетить домик на дереве, я вежливо отказался, не так хорошо я лазил по канатной лесенке, да и габариты мои были для этого домика слишком уж велики. Потому мы прошли в дом, посидели, попили чай, вернее, она пила чай, а я энергетик для роботов. В разных уголках дома я заметил поразительное количество недорогих, потрепанных, но все еще красивых плюшевых, деревянных, пластиковых игрушек, настольных и интерактивных игр, художественных и научно-популярных книг, учебников. В доме Гребских негромко играла музыка, Габриэлла, хоть вокальными данными и не обладала, но активно подпевала.
– А парк аттракционов хочешь посетить? Там есть колесо обозрения, его видно из моего домика на дереве! – спросила меня девочка, заметив, что очередная пауза в нашем разговоре угрожающе затянулась. Не знаю, почему я согласился, это было не самое обдуманное решение, но через полчаса мы уже шли по мокрой от утреннего дождя улочке. Габриэлла не унималась и рассказывала, как она справно помогает на работе папке, так она называла отца. Кристен, работала в тату-салоне, туда девочку брали редко, а Тадеуш в автомастерской, где школьница регулярно пропадала на выходных. На мой бестактный вопрос по поводу ее оранжевых бриджей, почему одна штанина короче другой, девочка ответила, что укоротила ее сама. Та была безнадежно перепачкана внизу мазутом, а так ее одежда не просто чистая, а еще и уникальная, крафтовая.
Роботы и дети наполняли смехом и гулом каждый уголок парка аттракционов. Габриэлла довела до моего сведения, что она с родителями изредка бывала в этом парке и каталась на разных аттракционах, почти всех, кроме умопомрачительной «Орбиты», бешеных, на мой взгляд, американских горок «Квантовый скачок», ужасающего «Дома страха» и «Колеса обозрения».
– Может, на колесо обозрения? Поглядим на весь Доброжелательный район, – предложил я, но девочка поморщилась, поправляя воротник дутой обрисованной маркерами курточки, сморкнула носом и сказала, что ей нельзя на таких аттракционах кататься, это может быть опасно для сердца.
– А если не в одиночку, а со взрослыми? В этом колесе обозрения такие с виду надежные фуникулеры, только погляди, крепкие, застеклённые, ты высоты боишься?
– Не стоит рисковать, капитан Киттинг. У меня «бракованное», больное сердце, такой уж я родилась. Может что-то попроще выбрать, автодром или локомотив? – ответила Габриэлла, с грустью поглядывая на колесо обозрения. Она проследовала вперед, шагая по лужам в синих резиновых сапогах. Я достал блокнот, и ручку, думал сразу сделать пометку, но что написать? Про «бракованное» сердце? Эти слова больно аукнулись в моей металлической голове. Я повертел в руке черную шариковую ручку и, заметив Габриэллу возле ларька со сладкой ватой, спрятал письменные принадлежности в сумку и поспешил за ней. Я давно не катался на машинках, последний раз еще до революции, когда был роботом-няней для двоих избалованных буржуйских отпрысков в русском городе Санкт-Петербурге. Маняша и Павлик, их стройный высокий отец блондин в очках с черной оправой и невысокая кучерявая мать, с кучей силиконовых имплантов – их образы так и застыли у меня перед глазами, интересно, живы они или нет? Что с ними стало?.. Тяжело о таком думать… И зачем я об этом вспомнил? Габриэлла засмеялась: от удара о соседнюю машину, которой неумело управлял десятилетний конопатый мальчишка, сладкая вата выпала из ее рук и прилипла к лицу, что вызвало у нее еще больший смех. Я же едва помещался в узкой машинке и старался ездить аккуратно.
На локомотив ни меня, ни Габриэллу не пустили. Женщина-робот с круглой головой и вытянутым корпусом, усаживала совсем уж маленьких детишек в разрисованные яркие вагоны, и, глядя на хоть и не высокую, но все же девятиклассницу, сказала, что ни нас двоих, ни одну ее она прокатить не сможет, ведь в очереди, переминаясь с ноги на ногу и хныкая, дергая родителей за руку, локомотива ждут десятки малышей.
– Пойми меня, товарищ-машинист, она тоже ребенок. У нее здоровье… – обращался я к женщине-роботу, когда та садилась в кабину, – на взрослых аттракционах ей нельзя.
– Гражданин пират! – ответила она, глядя на мою большую черную шляпу. – Да ей неинтересно будет в этом локомотиве. Это же для совсем маленьких.
– Ей будет интересно, очень даже. Уж поверь! Она очень заинтересована в… – я обернулся, разыскивая взглядом Габриэллу, но ее рядом не оказалось. Когда она успела улизнуть, и где она сейчас? Женщина-робот, заметив мое замешательство, кивнула в сторону колеса обозрения. Там я и заметил стоящую в стороне от очереди фигуру в дутой бежевой курточке, разрисованной маркерами.
– Не убегай так от меня, я чуть на запчасти не посыпался, когда не обнаружил тебя рядом, – попросил я, подходя к девочке.
– Извини, капитан Киттинг. Я сказала, что к колесу отойду, просто ты был так увлечен спором с той женщиной-роботом, что, наверное, не услышал меня, – виновато посмотрела на меня девочка.
– Чего стоишь тут? Покататься решила?
– Не знаю, просто слушаю комментарии выходящих из фуникулеров. Может, у них плохие впечатления остались после этого аттракциона, хочу убедить себя, что это вовсе не так захватывающе, как может казаться со стороны.
– Да? И как успехи? – спросил я. Ответом для меня были восторженные отзывы двоих детишек, обращенные к матери. Троица покидала фуникулёр в приподнятом настроении, дети восторгались, говоря, что с самой вершины видно даже океан. Габриэлла провожала взглядом взволнованных, переполненных эмоциями детей и их довольную мать, при этом у самой девочки на лице читалась неподдельная тоска.
– Может сладкой ваты еще купить? – грустно спросила меня Габриэлла, доставая из кармана своей курточки мелочь.
– Пойдем, – сказал я, положив длинную механическую руку ей на плечо. И повел ее, но не к ларьку с ватой, а к очереди на колесо обозрения.
– Там на высоте совершенно нестрашно, просто смотри не вниз, а вперед перед собой, фуникулеры не раскачиваются и не скрипят, и тем более не падают, а я с тобой буду. Вместе с высоты полюбуемся районом, идет? – спросил я, и девочка, сутулясь и прикусывая губы, молча кивнула. – Страх и неуверенность, они лишь у тебя в голове.
– Тебе, капитан, легко говорить, у тебя вон какая шикарная пиратская шляпа, – прокомментировала Габриэлла, я так и не понял, при чем тут шляпа, но поспешил поддержать разговор.
– О! Шляпа, а ты знаешь, сколько мне пришлось отстаивать право носить эту шляпу? Сколько консервативное партийное руководство школы и такой же преподавательский коллектив травили меня за нее? Грозились даже уволить за мой внешний вид, но я смело переборол их всех и ношу свою шляпу с честью и гордостью. Это символ победы моего свободомыслия над их авторитаризмом и конформизмом. Ну и над моими собственными страхами. Ах, так это совсем непростая шляпа, это подарок от одного известного пирата, – соврал я. – Она помогает побороть все страхи. Вот давай-ка я дам тебе ее примерить, надевай! – сняв пиратский головной убор, протянул его девочке. В ее руках шляпа казалась гигантской, а надев ее на голову, девочка почти полностью лишала себя обзора, потому что придерживала край шляпы руками. Мы сели в фуникулер, и тот медленно стал поднимать нас вверх.
– Смотри, красота какая, и, правда, здорово. И совсем нестрашно, верно?
– Да, – улыбаясь, ответила девочка, придерживая шляпу руками.
– Страх как рукой сняло, – заметил я, облокотившись о спинку дивана и закидывая ногу на ногу. Я смотрел на появляющиеся перед глазами верхушки вековечных дубов, листьев которых уже коснулась желтизна, они образовывали густые кроны и своеобразный мягкий желто-зеленый ковер, из-под него кое-где выныривали вверх одинокие высокие белые здания. Вдалеке возвышался мост, пролегающий через поблескивающий в лучах Аделаида-Ривер-Порт.
– Совсем не страшно, – сказала Габриэлла, выглядывая из-под моей большой пиратской шляпы. – Правда, очень красиво. Дух захватывает. Мы будто летим над городом.
– Рад, что тебе нравится, а смотри, как отсюда хорошо виден наш район! Вот там группа колоссальных небоскребов высотой в несколько тысяч этажей. А там школа, видно спортивную площадку. Там кинотеатр и проспект Мира. Там вот где-то и мой дом. Какой шикарный ракурс, вот оцени блеск стадиона «Аделаида Овал» и скопление футуристических небоскребов за ним! – зачарованно говорил я, указывая пальцем в окно фуникулера.
Габриэлла лишь кивала в ответ, придерживая шляпу руками:
– Вот бы люди могли почаще так видеть город с высоты. Летели, любовались бы его красотой, смотрели сверху на океанические волны, кроны деревьев, и приземлялись на крыши домов.
– На самолетах?
– Нет, капитан, самолетом управлять очень сложно. А вот если бы на летающем мотоцикле или автомобиле, вот это было бы здо́рово.
– Охотно верю, думаю, такое транспортное средство скоро изобретут, возможно, даже такая умная, креативная девочка как ты.
– Я? Брось, капитан Киттинг, у меня идеи кое-какие есть, но куда мне… изобретать...
– Тысяча буржуев! Откуда эти сомнения? Шляпа наверняка испортилась, она же должна поселить в сердце своего владельца уверенность и прогнать все сомнения, – я театрально взмахнул рукой, как бы прогоняя все негативные эффекты с пиратского головного убора, трижды прошипел, щёлкнул челюстью, а затем искусственно заниженным голосом спросил: – Так лучше? Чувствуешь в себе уверенность?
– Ну, вроде чуть больше уверенности стало… – пробормотала девочка, улыбаясь и поправляя поля шляпы.
– Слушай, в школе под конец учебного года будет марафон школьных изобретений, участие добровольное, все необходимые материалы для детских проектов комиссия выделит. Вот ты, Габи, физику очень хорошо знаешь, сделай проект какого-нибудь летательного аппарата, возможно, грузового дрона. Вот, кстати, держи, – я достал из сумки свой блокнот, в котором за весь день так и не сделал ни одной заметки, и протянул ученице. – Это не магический блокнот, он самый обычный, а вот настоящая магия у тебя в голове. Начинай записывать, зарисовывать прямо сегодня.
Габриэлла обеими руками прижала к груди подаренный блокнот и с улыбкой смотрела на открывающийся перед нами пейзаж из рек, озер, холмов, желтеющих деревьев, зданий и бескрайнего голубого неба. Мы с Габриэллой договорились никому не рассказывать о чертовом колесе, особенно ее родителям, те наверняка не на шутку разозлятся.
Это воспоминание так отчетливо засело у меня в голове. Я снова в баре, заливаю в себя энергетические напитки для роботов и смотрю на танцующего коллегу. Как бы все сложилось, не сев мы в тот фуникулер, и не подари я ей свой злосчастный блокнот? Или во всем виновата старая пиратская шляпа?
Габриэлла
Помню, что меня мое детство вполне устраивало. Вышло так, что родилась я не совсем здоровым ребенком. Пришлось побыть частым гостем местной районной детской больницы, а также посетить несколько больниц на севере континента.
Мама с папой меня любили и оберегали. Наверняка намучились со мной, я единственный в семье ребенок, но им со мной одной хватает хлопот. Папка у меня музыкант, в юности, еще до революции, был гитаристом, а мама барабанщицей, так они и сошлись. Они любили листать старый голографический альбом и рассматривать снимки их юности. Я тоже усаживалась к ним поближе и всматривалась в детали. Родители говорили, что тогда было тяжело: бедно жили, и папке даже за решёткой пришлось посидеть за участие в антиправительственных демонстрациях, но и хорошее тоже вспоминали. А из хорошего: мои родители вспоминали, в основном, посиделки у друзей, путешествия, концерты. О революции говорили мало, уверена, им тяжело пришлось, маман обморозила пальцы на ногах в окопах, наверное, поэтому она стеснялась надевать открытую обувь.
Папка был высоким бородачом с длинными вечно грязными волосами. Его гардероб преимущественно состоял из рваных джинсов, кожаных штанов и байкерских футболок. А маман любила короткие волосы, даже машинкой стриглась. Я часто красила ей волосы в разные цвета, а она красила кончики волос мне. Маман была вся в татуировках и пирсинге, никогда не носила платья, по крайней мере, я не видела. Даже на свадьбе она была в шортах, а их медовый месяц они провели на байках, исколесив тогда полконтинента.
Баловали они меня. Построили домик на дереве, мы там втроем вместе сидели и выдумывали разные истории, читали, смотрели фильмы, смотрели на звезды в телескоп, подглядывали за прохожими.
Из-за моего больного сердца мне нельзя было расстраиваться, испытывать стресс, пугаться. Мне нельзя было физически перенапрягаться. Мой рацион питания тоже был несколько ограничен. Была у меня одна подруга детства Аманда, ну или Менди, как мы ее называли. Мы с ней отлично ладили, пока я не покрасила зубы в черный цвет. Да, ты не ослышался. Вот именно тогда папка и маман на мой двенадцатый день рождения устроили мне настоящее интерактивное костюмированное представление.
Папка тогда вошел в образ разбойника, даже костюм раздобыл с патронташем и ковбойскими сапогами, а маман была в костюме амазонки из кожи и меха. Вот тогда, чтобы дополнить образ разбойника, папка раздобыл грим для зубов и один из своих передних зубов выкрасил в золотой цвет. Это меня так впечатлило, у него получилась великолепная имитация золотой коронки, правда, сейчас уже давно такие не ставят, но в старых фильмах я неоднократно такие видела. Позже я пробралась к папке в комнату и нашла этот набор красок для зубов. Это был такой театральный грим, с его помощью актёры театра могли делать себе имитацию серебряных, золотых коронок, а также имитацию выбитых зубов. Вот последняя мне понравилась больше всего. Краска была совершенно безвредна для эмали. Я решила повеселить родителей и нанесла краску сначала на один зуб, далее выкрасила еще один, а потом не удержалась и раскрасила весь рот. Я напугала родителей, сказав, что упала с домика на дереве и выбила все зубы, затем демонстративно показала им свой рот. В ответ родители расхохотались. Самый обычный грим для зубов можно было снять простой чисткой, но этот был для каких-то особенных целей и продержался у меня дня три. С Менди мы чаще всего встречались у меня во дворе и сидели в домике на дереве, иногда ходили на пляж, либо к ручью, и она тоже захотела раскрасить зубы. Я стащила набор красок для зубов и раскрасила Менди все зубы разными цветами. Когда она посмотрела на свое отражение в ручье, мы так смеялись. Жаль, что это был последний день, когда мы общались с ней.