Братья Луйк

– Деточка, у тебя же нет двух тузов! У тебя только один туз.

– Я думала, что у меня несколько королей и сингл, и это даст тебе возможность сыграть, – оправдалась Мерлин не без кокетства.

– Благодарю за доверие. Ладно, попытаемся выжать все что можно, – успокоил Сильвер больше себя, чем партнершу, и погрузился в размышления.

Однако составить план игры он так и не успел, потому что в бильярдную, где во время затянувшегося перерыва в танцах публика развлекалась бриджем, ворвалась, как бешеная, Тийа Метс. Быстро оценив обстановку, она подошла к столу, наклонилась к уху Сильвера и что-то прошептала. Сильвер выслушал, кивнул, положил карты, не открывая, на стол и встал.

– Прошу прощения!

Все запротестовали.

– Когда игра складывается, он утверждает, что важнее маленького шлема может быть только большой шлем, а когда я сам собираюсь оставить его без двух, он исчезает в неизвестном направлении! – рассердился Сёрен Халлик.

– Тийа, что тебя так напрягло? Не понравились объятья русского медведя? – пошутил Тоомас Китсе.

– Нет, появилась жена Кулламаа, – нанесла ответный укол Мерлин.

Тийа быстро передумала.

– Произошло нечто чрезвычайное, – сказала она приглушенно. – Кто не боится неприятностей, может пойти со мной.

Излучаемое ею возбуждение передалось и другим, они бросили карты на стол и последовали за Тийей сначала в фойе, а оттуда – через низенькую дверь в длинный коридор. Там Тоомас Китсе решил обзавестись более подробной информацией.

– Куда ты нас все-таки ведешь?

– Кто-то поднял на башне обсерватории сине-черно-белый флаг. Надо его снять, пока народ не увидел.

Халлик присвистнул, а Мерлин пришла в неописуемый восторг.

– Потрясающе! И кто бы мог быть этим героем?

– Не героем, а ослом, – парировала Тийа.

– Сама ты ослица! – вскрикнула Мерлин и остановилась. – Метс, ты ведь это не серьезно говоришь, что идешь снимать флаг?

– Головой подумай, Теэяэр, какой скандал из-за этого разразится!

У подруг было заведено называть друг друга по фамилиям – как часто бывает у эстонцев.

Китсе засомневался.

– А если нас кто-то заметит? Как мы докажем, что не мы этот флаг водрузили?

– Советую поискать где-нибудь красный флаг и воткнуть его рядом с сине-черно-белым, – балагурил Халлик, но глаза его излучали страх.

– Так вы идете или нет? – начала терять терпение Тийа.

– Просьба дамы – закон, – произнес Сильвер Луйк и пошел впереди.

Тийа поспешила за ним.

– Надеюсь, вы не станете объявлять на весь зал о том, что увидели? – бросила она через плечо, опасаясь, что сомнение Сергеева насчет надежности ее коллег, кажется, оправдалось.

– Пока мы еще ничего не видели, – пробормотал Халлик и двинулся вслед за Луйком.

– Разве не примечательно, что все государства придают такое большое значение символике? – пустился теоретизировать Китсе.

Мерлин еще колебалась.

– Черт возьми, они его сорвут раньше, чем я успею его увидеть, – сказала она в сердцах и поспешила за остальными.

В башне обсерватории их приветствовал сквозняк – одно из окон было нараспашку.

– Кто-то здесь был, – произнес Сёрен Халлик, указывая на три стула посреди помещения.

– Потрясающее наблюдение! – прокомментировала Мерлин не без иронии. – А может, ты думаешь, что флаг с неба упал?

Сильвера обнаруженное почему-то озаботило. Все бросились к окну, а он сел на корточки и зажег спичку.

– Что ты ищешь? – спросил Халлик скорее недоверчиво, чем из любопытства.

– Пятна крови, – сдержанно ответил Сильвер и что-то спрятал в карман.

– Какой красивый флаг! – раздался восторженный голос Мерлин. – У меня рука не поднимется его снять.

– А у меня не только не поднимется, но и не достает, – протянул Китсе. – Боюсь, без крана здесь делать нечего.

– Разрешите? – сказал Сильвер и ловко запрыгнул на подоконник. – В армии меня заставляли заниматься альпинизмом. Ни за что бы не поверил, что это мне когда-нибудь пригодится, – весело сообщил он, вылез на карниз, а вскоре вернулся с флагом в руках.

– Покажи! – потребовал Халлик. Взяв в руки кусок ткани, он исследовал его с особым интересом. – Любопытно, кто его сюда воткнул. Не лесные же братья? Поговаривали, что прошлым летом последнего выловили.

С окончания Второй мировой войны прошло почти тридцать лет, и вооруженное сопротивление, которое оказывала советской власти часть коренного населения, давно было подавлено.

– Герилья бессмертна, какое бы название она ни носила: партизаны, гайдуки или финские партизаны сиссы, – счел нужным сказать Китсе.

– Например, маки, – сказал Халлик, передавая флаг Китсе. – Парадоксальная история. Иной раз партизан называют героями, а иногда они остаются в истории как бандиты. Все зависит от того, одерживают они в конечном счете победу или нет. ИРА считают террористами, но если они когда-нибудь придут к власти в Северной Ирландии, английская королева протянет им руку для поцелуя.

– А нельзя отличать героев от бандитов по тому, воюют они только с оккупационными войсками или вредят и гражданскому населению? – включилась в дискуссию Тийа.

– Идеалистка! – ухмыльнулся Китсе, передавая флаг Мерлин. – Битв, в которых не пострадал ни один невинный человек, не бывает. Наоборот, самая большая жестокость обычно проявляется по отношению к гражданским лицам, потому что они безоружны и неспособны защищаться.

– Я думаю, что стремление давать явлениям моральную оценку уводит вас от сути проблемы, – вмешался в разговор Сильвер Луйк. – Каков основной признак партизанской борьбы? Регулярная армия воюет с негосударственной. Одна – великолепно организованная, другая, по объективным причинам, – гораздо хуже. Таким образом, соотношение сил предопределено. Это как битва двух армий из разных эпох. Или сафари, если хотите. Сторона, пытающаяся установить свой порядок, воюет, опираясь на собственные законы. Партизаны в открытую битву вступить не могут и вынуждены ограничиваться ударами из-за угла. То есть пользуются подлыми приемами в благородных целях. Подумайте сами: что это за герои, которые убивают женщин и детей, оправдываясь тем, что это коллаборационисты? С другой стороны, какие они бандиты, если живут в землянках и питаются брусникой?

– Не понимаю, куда ты клонишь, Сильвер, – бросила Мерлин.

– Я хочу сказать, что причины возникновения партизанского движения надо искать глубже. Например, в склонности человека действовать из соображений не разума, а мифологии. Любая власть – это реализация какого-то мифа. А если сталкиваются два мифа, начинается герилья. И чем ближе миф к зародышевой стадии, тем упорнее за него цепляются.

– Значит, наш миф весьма развитой, от него уже ничего не осталось, – пробормотал Халлик.

– Как это ничего? – возразил Сильвер. – А это здесь? – Он снова забрал флаг у Мерлин. – Это, по-твоему, постельное белье?

– Флаги не стреляют, – не сдавался Халлик.

– Поживем – увидим, – произнес Сильвер, свернул триколор и сунул во внутренний карман. – Если будет позволено, я подарю его своему отцу, он обожает все антикварное.

Вернувшись из обсерватории, небольшая компания смешалась с гостями. Около входной двери Тийа заметила нервно топчущегося Сергеева и поспешила к нему, а внимание Сильвера привлек некий молодой человек, который перед зеркалом приводил в порядок свою битловскую прическу. Оставшись, наконец, доволен результатами этой, казалось, весьма важной процедуры, он посмотрел вниз и, наверное, обнаружил, что его остроносые танцевальные туфли не совсем чистые, потому что достал из кармана элегантную портативную сапожную щетку и поставил ногу на урну.

Сильвер незаметно подкрался к нему.

– Привет, братишка! Где это ты так туфли испачкал?

Мартин Луйк испугался, но быстро оправился.

– Не на той остановке вышел, пришлось несколько километров по проселочной дороге топать, – соврал он, поорудовал еще немного сапожной щеткой и выпрямился. – Так эти ленинградцы прибыли или нет?

– Прибыли. Пойдем, я тебе одного представлю.

Не дожидаясь ответа, Сильвер направился к выходу. Мартин, несколько удивленный, последовал за ним, на ходу засовывая в карман сапожную щетку. На крыльце Сильвер быстро и оценивающе огляделся, убедился, что поблизости никого нет и достал из кармана сложенный флаг.

– Твоя работа? – резко спросил он.

– Что? – Мартин притворился, что ничего не понимает.

– Не пытайся мне врать. Я видел, как ты с приятелями крался к обсерватории.

Луйк бросил быстрый взгляд туда, где должен был висеть флаг, ничего не увидел и нахохлился.

– Кто тебя просил… – начал он, но осекся, увидев ухмылку на лице старшего брата.

– Попался! Не умеешь врать. Я же тебя, как говорят русские, на пушку взял, а ты поверил, – сказал Сильвер и спрятал флаг за пазуху.

– Ничему я не поверил, да и не собирался ничего скрывать, – упорствуя, сообщил Мартин.

– И чего вы надеялись этим достичь? Думаете, народ увидит и придет в восхищение?

– А почему бы и нет? Все-таки символ свободы, – продолжал упрямиться Мартин.

Сильвер поправил очки.

– Не все так считают. Например, Мурель Деэмант утверждала в речи на последнем торжественном собрании, посвященном ноябрьским праздникам, что буржуазная республика высасывала кровь у трудящихся.

Мартин молча пожал плечами, как бы желая сказать: что мне какая-то Мурель Деэмант?

– Как ты думаешь, чем закончилась бы ваша акция, если бы счастье обнаружить твой символ свободы выпало Мурель? – продолжил Сильвер.

Луйк упорно молчал.

– Я тебе скажу, что бы произошло. Научной карьерой Мурель точно бы рисковать не стала. Она бы тут же позвонила в милицию, а та, в свою очередь, подняла бы на ноги КГБ. Через час двор кишел бы черными «Волгами». Нас бы всех допросили. И первым под подозрение попал бы ты, поскольку не работаешь в институте.

– Я летом помогал анкетировать, – возразил Мартин.

– Да? А ты не боишься, что если этот факт начнут расследовать, то могут всплыть неприятные нюансы? Юлле Кала пару недель назад спрашивала у меня, не сам ли ты заполнил анкеты. У Тоомаса Китсе при кодировке сложилось такое мнение.

Мартин почувствовал, что краснеет: упрек попал в цель. Получив в институте пачку анкет, он не помчался искать опрашиваемых, а позвонил знакомой балерине, они вместе поехали на пляж, а когда задождило, отправились в театральное общежитие. В одном из этих мест – то ли на пляже, то ли в постели балерины – Луйк и ставил галочки против приемлемых, по его мнению, вариантов ответа. Он недавно написал первые в своей жизни стихи и убедил себя, что для развития творческой фантазии полезно представлять себе, как оценивает автобусное сообщение семидесятипятилетний пенсионер или шестнадцатилетняя школьница.

– Так что не надейся, что они тебя защитят, – продолжил Сильвер. – Между прочим, никакой пользы от этого не было бы. В КГБ не любители работают. Они просят показать, что у тебя в карманах.

Мартин облегченно рассмеялся.

– И что они там найдут?

Он вывернул карманы пиджака – для обозрения проявились пачка «Мальборо» и коробок спичек. Сильвер усмехнулся и тоже сунул руку в карман.

– Надеюсь, ты согласишься, что, кроме тебя, здесь вряд ли кто курит такую редкую марку. Если да, то смотри. Как думаешь, где я нашел эти окурки?

Потрясенный Мартин молчал.

– Вот так, господа конспираторы! – съязвил Сильвер.

Он выбросил окурки за ограждение крыльца, как бы признавая серьезный разговор оконченным, окинул младшего и более высокого брата насмешливым взглядом.

– Ты, кажется, собирался съездить в Ленинград? – спросил он дружелюбно.

Мартин не ответил.

– Пошли!

Они нашли Тийу одиноко сидящей за столом в полупустом баре.

– Куда твой русский медведь пропал? – поинтересовался Сильвер.

Тийа усмехнулась.

– Грабит улей.

Сергеев стоял у стойки бара и с восхищением смотрел, как ловко бармен смешивает коктейль «Белые ночи».

– В порядке ответной услуги, – подмигнул Сильвер Тийе, – пристрой моего младшего братца на автобус наших питерских коллег. У Мартина завтра экзамен по истории театра, хорошо бы ему не опоздать. А я, с вашего позволения, пойду потанцую немного.

Простившись с братом, Сильвер направился в зал и в дверях столкнулся с Хаимом Лурье.

– Коллега Лурье, где вы оставили свою партнершу? – спросил он, притворяясь равнодушным.

Лурье, в таких же сильных очках, как и Сильвер, грустно улыбнулся.

– Юлле пожаловалась, что мой танцевальный стиль ее утомляет.

– Полагаю, она хотела сделать тебе комплимент, – утешил Сильвер друга, хотя почувствовал, что от радости его сердце готово выпрыгнуть из груди.

«Сегодня или никогда», – подумал он и решительно поправил узел на галстуке.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Губернский город Ревель

Глава первая

Поэт на государственной службе

Середина 90-х

Проклятая тюремная камера! Комната, где разбиваются сердца, где разум порождает чудовищ, «оставь надежду всяк сюда входящий»! Словно прокуратор Иудеи, Луйк ненавидяще оглядел, правда, не город Иерусалим, а четыре стены, два окна, стулья и книжную полку с «Речами спикера», словом, свой кабинет. Что еще делать спикеру, если не держать речей? Не снимая пиджака, он сел за стол и стал набирать номер шефа-приятеля. Этому надо было положить конец, этому надо было немедленно положить конец! Он не чиновник, он не создан для государственной службы! Что было, то было, но сейчас, когда сосняк...

- Департамент видов на жительство.

Красивое название, не правда ли? Хотя точнее было сказать: видов на жизнь... Есть вид – живи, нет... Если жить запрещено, то умереть все-таки позволено?

Подавив саркастическое настроение, Луйк придал голосу мягкость:

- Алло, можно Андреаса?

Это именно Андреасу он посоветовал поставить перед главным зданием департамента гильотину, чтобы избавить оставшихся без вида на жизнь от мук длительного умирания – Андреас даже не улыбнулся, он был начисто лишен чувства юмора.

- Кто его спрашивает?

Чертова стерва, можно подумать, она его не узнала.

- Мартин.

- Секундочку... Андреас занят. Перезвони, пожалуйста, через полчаса.

И все. Такова жизнь подчиненного. Луйк встал, снял пиджак и повесил его на плечики – в кабинете было жарко. Весна, а топят как в январе. Конечно, деньги казенные, виски на них не купишь... Правда, в Эстонии назвать весенним месяц май можно лишь весьма условно... Он подошел к окну и бросил тоскующий взгляд на большой декорированный, в основном, мусорными ящиками внутренний двор, где, как обычно, копошились беззаботные клошары. Они ни у кого не спрашивали разрешения на жизнь, но были ли они несчастнее него? В следующую секунду он почувствовал, что находится в кабинете не один, повернулся и увидел, что без стука вошла Реда. От нее не спасет ни плотно закрытая дверь, ни замок – если надо, она пройдет и сквозь стену. Гордая, холодная, высокомерная и костлявая. Входит без спроса, не здоровается, не извиняется. Поди определи, кто начальник, а кто секретарша.

На его стол легла папка. Без единого слова!

- Что тут?

- Представления. За особые заслуги.

После этого исчерпывающего объяснения Реда удалилась. Для нее Луйк был чем-то вроде червяка. Госслужащий по случаю. Все эти типы приходят и уходят, а она остается. За четыре с половиной года Луйку привелось работать в подчинении трех секретарш, и все они относились к нему точно так же. Четыре с половиной года, подумал Луйк, неужели так много? Как будто только вчера он, грязный и нервный, тащился в древнем тряском вагоне из Ялты на многострадальную родину, дабы сдернуть с гвоздя пылившееся на стене хутора дедушки Юлиуса охотничье ружье и ринуться в неравный бой с танками ГКЧП. Четыре с половиной года на госслужбе. Для мужчины сорока пяти лет стаж, конечно, смехотворно короткий – но что поделаешь, если раньше не было государства, службой которому он мог не побрезговать? Империи Луйк не служил ни дня, с ней он только боролся, да, но когда в один прекрасный день ему начнут насчитывать пенсию, этого ведь никто учесть не подумает? Значит, он все-таки вел себя правильно, когда, следуя рекомендациям папы Харальда, и во время оккупации пристраивал то туда, то сюда трудовую книжку, без своей скромной персоны, разумеется.

И чем же в те времена занимались те, кто ходатайствовал теперь о гражданстве за особые заслуги? Он хотел уже открыть папку и взглянуть на представления, но затрещал коммутатор.

- Мартин, телефон!

Это звучало почти как приказ. Мартин, телефон! Мартин, совещание! Мартин, почисть мои сапоги!.. Последнее было небольшим поэтическим преувеличением, но только небольшим. «Харальд, почисть мои туфли! Харальд, вынеси мусорное ведро! Харальд, сходи за хлебом! – сколько раз он слышал в детстве, как мать дает отцу указания?

- Никогда раньше я так не любил жизнь! – пропел Луйк про себя и нажал на кнопку.

- Марц?

Голос Андреаса звучал, как всегда, надменно, демонстрируя, что ему все обрыдло, и пользовался он тем же примитивным сокращением, что и в школьные годы.

- Я слушаю.

Несмотря на фамильярность шефа-приятеля, Луйк добавил голосу мелодичности.

- Марц, мне нужно тебя видеть!

- Наше желание обоюдно.

- Я написал текст опровержения. Послушай: «Как объяснил Андреас Хабитус, сравнивая Эстонию с Таджикистаном, он имел в виду только общую историческую судьбу этих двух стран, но никак не сиюминутное политическое положение». Годится?

- Вполне, - сказал Луйк веско. – Твое счастье, что тебе не пришло в голову провести параллели с Литвой или Латвией, тогда бы ты так легко не отделался.

- Вот и хорошо. Я хочу, чтобы ты прочел это целиком. В четыре у меня.

- Я могу и сейчас, - сказал Луйк быстро.

- Сейчас я занят.

Из динамика послышались гудки – попрощаться было выше душевных сил шефа-приятеля.

Интерес к представлениям увял так же быстро, как и возник. Чего такого занимательного они могли содержать? Родился, учился, работал, вступил в партию... О последнем, конечно, уже не упоминали, это надо было выяснять ему, как и насчет отношений с определенными органами, не внутренними, разумеется. Он посмотрел на часы: ровно половина одиннадцатого. С минуты, когда он за костлявой спиной Реды прокрался в кабинет, прошло всего лишь четверть часа. Немного маловато, чтобы уйти – но с другой стороны, чего ради держать цирк открытым, если клоун снимает грим с лица? Он встал, вынул из кармана пиджака подаренную ушедшим приятелем Варраком вечную ручку, снова сел за стол и написал своим каллиграфическим почерком заявление об уходе.

- Я иду в Большой дом, - обронил он, проходя мимо Реды.

В конце концов он не обязан отчитываться перед секретаршей, к которому часу его туда пригласили.

Ну что, дружище, это, кажется, наша последняя совместная поездка, подумал Луйк, направляясь к средству передвижения с номерным знаком 777 МАХ, которое он, в зависимости от настроения, называл или Храбрым портняжкой (777 одним махом), или портвейном «Три семерки". Однако никакой печали от предстоящего расставания он не чувствовал: в отличие от многих он не любил машину, как друга, и не обожал, как любовницу, а презирал и боялся, как раба, который вынужденно работает на тебя, но в душе готов в любую секунду тебя предать или даже убить, и которого ко всему прочему надо кормить, поить и даже – о ужас! – мыть. Луйку никогда не нравилось горбиться над мотором, пачкая руки машинным маслом, или возлежать под корпусом и вместо романтических звезд небесных глазеть на болты непонятного назначения. Его не привлекал даже процесс манипулирования рулем, в каковой миллионы мужчин по всему свету сублимировали свое неудовлетворенное желание править государством; однако его нетерпеливая натура требовала постоянной смены мест – требовала столь настойчиво, что даже готова была ради служебной машины выносить служебные же обязанности. Но теперь это время прошло, и вполне возможно, что он уже сегодня сменит Храброго портняжку на другого, тоже, конечно, изведавшего тяготы жизни, но принадлежащего лично ему слугу – разумеется, если деньги пришли. Если...

Здравствуй, грусть, говорят некоторые. Здравствуй, паника, сказал Луйк, забираясь в кабину. Состояние это было ему хорошо знакомо, но лекарства от него, как от насморка, попросту не существовало. Против судьбы и проходимцев дитя человеческое беспомощно, - имел обыкновение философствовать старый приятель и ренегат Тийт Ребане, и, в отличие от выбора жизненного пути, в этой части приходилось с ним соглашаться. Ты мог навести в своих планах на будущее полный ажур (это было уже любимое словечко папы Харальда), но вдруг откуда-то возникал некто Пиночет, и да помоги Таара. Конечно, Луйк сражался, не сдавался, выкручивался, начинал все сначала и в конце концов все-таки достигал цели - как и тогда, когда пропавшей без вести в чилийской мясорубке Долорес была найдена замена в лице Ханнеле, но никакой особой радости эти победы ему не доставляли. Хорошее должно рождаться без напряжения, только тогда удовольствие от него может быть полным – но «без» ничего уже давно на свет не являлось.

И впрямь, кто мог гарантировать, что скупщик его не обманул? Да, казался солидным молодым человеком, с косичкой и на ситроене, но разве мало Луйк читал про авантюристов, использующих еще более утонченную маскировку? Когда поехали посмотреть сосняк, парень принялся рассказывать, что в школьные годы играл в драмкружке – а если он овладел системой Станиславского чересчур хорошо? Может, он уже летит в Гонолулу с деньгами Луйка в кармане, в то время как тот тут заводит, как наивно полагает, в последний раз служебную машину?.. Да, второе, более нервное «я» Луйка буквально билось в судорогах, требуя немедленной проверки банковского счета, и, дабы успокоить товарища, Луйк даже отказался от тишины, что, увы, не помогло, ибо по радио передавали отнюдь не серенаду «Эль Пасо», а новости, и заунывный голос дикторши, тембр которого напоминал о Лие Лонг Дринк, только увеличивал раздражение.

Поскольку была пятница, улица, на которую Храбрый Портняжка свернул, напоминала старт парусной регаты, вместо моря устроенной почему-то в узком русле реки. Отдельные наглые лихачи, правда, и здесь находили возможность оставить прочих далеко за спиной, один из них даже обогнал трамвай с левой стороны, но Луйк для столь рискованных маневров пока не созрел, в его устном собрании стихов еще не хватало двух-трех, и потому он конформистски смирился с общим течением и стал терпеливо ожидать приближения банка.

У каждого мужчины должно быть по крайней мере шестизначное число крон и трехзначное любовниц (последних, конечно, не одновременно), тогда мир станет намного более красив и дружелюбен, констатировал Луйк через 23 минуты, остановившись на миг на ступеньках из неведомого светлого камня и предложив солнцу и Борею поконкурировать за воздействие на кожу его лица. Он сразу почувствовал себя другим человеком. Скупщик оказался честным парнем, и сознание того, что в этом жалком мире кому-то еще можно доверять, в течение нескольких мгновений грело его душу столь же сильно, сколь радость от вдруг обретенной платежеспособности. Но затем идеалистический порыв - в конце концов, заключая сделку, бизнесмен с косичкой не забыл и себя, развеялся, сменившись ироническим воспоминанием о чрезмерной вежливости банковского клерка, которая как раз и свидетельствовала о ничтожестве мира: есть деньги, есть уважение, нет денег, нет уважения. Да, презренный металл или, вернее, презренные бумажки (цена золота, как Луйк прочел в газете, все падала и падала) в долгосрочном смысле означали все-таки больше, чем относительная честность какого-то олуха. Теперь надо было разобраться с вопросом, мучившим обычно русских: что делать? Платить по счетам? Пожалуй, но в каком порядке?

Поскольку перевес Борея над солнцем был очевиден, Луйк покинул крыльцо банка и снова водворился в тонкие, но крепкие стены Портвейна «Три семерки», куда ветер проникнуть не мог, так что у долгов появилась возможность без лишней суеты собраться, построиться и доложиться. Отопление, горячая вода, холодная вода, газ, свет, телефон. Мусор, воздух... Последнее пока было опять-таки небольшим поэтическим преувеличением, но наверняка только пока, ибо в скорейшем будущем к носу и рту каждого новорожденного несомненно начнут прилаживать счетчик кислорода, победное шествие капитализма позволяло прогнозировать это с довольно большой вероятностью. Еще надо было забрать из галереи «Дуб», картину, которая Луйку не нравилась, но сохранения которой требовало чувство чести (наследство папы Харальда он выставлял на продажу, только впадая в крайнюю нужду), и вернуть Юхану долг с рядом нулей умеренной длины. А сколько предстояло покупок! Его потребности отнюдь не ограничивались машиной, подкладка единственного, парадного и повседневного, приобретенного в конце советского времени твидового пиджака порвалась в нескольких местах, а нежная кожа Луйка не выносила трения. Но с чего же все-таки начать? Юхан после последнего увольнения перебрался в Тарту, и его банковских реквизитов Луйк не знал. Счета за воздух и прочее надо было еще найти в неразберихе, царившей на его письменном столе, а перед тем, как посетить магазин готовой одежды, было бы желательно принять душ и сменить рубашку... Итак, выбор предельно сузился: авторынок или галерея? Луйк выбрал галерею.