Братья Луйк

Без трех минут четыре Луйк на всякий случай накрыл «Дуб» пустыми полиэтиленовыми мешками - не столько опасаясь воров с художественными наклонностями, сколько исходя из максимы «избави ближнего от искушения», вылез из Портвейна «Три семерки» и направился к главному зданию департамента видов на жительство, взвешивая на ходу, какой путь к кабинету шефа-приятеля предпочесть, короткий или длинный. Простой, если исходить из количественной стороны дела, вопрос превращало в дилемму то, что более экономный на вид маршрут пролегал по коридору, где толкались десятки, а иногда даже сотни иллегальных иммигрантов, надеявшихся благодаря длительному пребыванию на территории недавно созданного государства освободиться от хлопотного префикса «ил». Сами они сочли бы естественным, если бы вид на жительство, а еще лучше паспорт гражданина Эстонской республики доставили им на дом на известной по русской литературе тарелочке с голубой каемкой, а так как этого все не происходило и не происходило, то взгляды их отнюдь не светились беззаботной радостью... Луйк прислушался, какой из внутренних голосов подаст знак, их было два, один, суровый бас, чеканил беспощадно: «Казнить, нельзя помиловать», другой же, мягкий тенор, умолял: «Казнить нельзя, помиловать!» Бас подстегивал его проверить нервы и храбро, даже с определенной долей злорадства, промаршировать мимо закованной в очередь пятой колонны, тенор же будил угрызения совести... Как сказала Оттилия? Тот, кто разработал такой закон, в детстве мучил кошек. Да, именно так, и приходилось признать, что в человеческом смысле любовница была права.

Покинуть должность, унося с собой неприятные воспоминания, Луйк не хотел, потому выбрал длинный и окольный путь, прошел в конец здания, взлетел с легкостью альпиниста по крутой лестнице на четвертый этаж, открыл потайную дверь, спустился по другой лестнице на двадцать две ступеньки, вошел в приемную шефа-приятеля и направился прямо...

- К нему нельзя!

Луйк остановился так резко, словно перед ним возникла стена огня – сравнение было отнюдь не беспочвенным, если б кто-нибудь нечаянно капнул на ковер перед дверью в кабинет Андреаса чуточку бензина, жгучий голос секретарши вполне мог бы его воспламенить.

- Андреас вызвал меня к четырем, - объяснил Луйк мягко, мелодично, почти что обольщая. Попадались женщины, которые получали удовлетворение единственно от его голоса.

- Там делегация из Брюсселя. Скоро должны закончить.

Об удовлетворении это фригидное существо, конечно, и помыслить не могло, но дружелюбнее стало и даже, перед тем, как снова уставиться в монитор, как будто почти улыбнулось Луйку.

Луйк сел (не надо ждать милостей от природы) и нащупал в кармане сложенный лист бумаги – шуршит, следовательно существует. Его последнее жертвоприношение на алтарь бюрократии. Какую глупость сделали гуманисты, добившись всеобщей грамотности! Качество поэзии от этого не повысилось, добавились только тонны макулатуры. Что подумают о нас пришельцы, которые через пару тысяч лет, после того, как ядерное облако третьей мировой войны рассеется, рискнут приземлиться и откроют двери земных архивов? Что наша цивилизация состояла из идиотов, недостойных лучшей судьбы?

Апокалиптические мысли прервались, поскольку из кабинета шефа-приятеля послышались приближавшиеся голоса и шаги, затем открылась дверь, и, словно низкая морская волна, в приемную хлынула группа иностранцев, выглядевших точь-в-точь, как в былые времена советские люди. Вследствие демократизации, европейцы стали одеваться дешево, безвкусно и одинаково, определить по виду их национальную принадлежность было совершенно невозможно, да и пиджин-инглиш, на котором гости обменялись с Андреасом последними предложениями, вполне мог принадлежать, например, латышам – но, с другой стороны, разве латыши не были иностранцами?

- Бай-бай! - пропели уходящие хором.

- Бай-бай! – прогудел в ответ высокий и плечистый, напоминавший стоящего на задних лапах медведя Андреас, глупо улыбнулся и помахал рукой.

Это звучало почти как русская колыбельная:

- Спи, малыш, спи, баюшки-баю, спи, а то придет Кащей, баюшки-баю...

Как только дверь приемной закрылась за последним из гостей, Андреас перестал улыбаться и сказал Луйку своим обычным тоном человека, которому все осточертело:

- Заходи.

Шефов-приятелей у Луйка было два, и он менял их, как полотенца – как только одного увольняли, переходил в подчинение другого, система действовала безотказно, поскольку начальники принадлежали к разным партиям, когда к власти приходила одна, на руководящую должность садился Андреас, когда другая – тот самый Юхан, которому Луйк был должен сумму с умеренным числом нулей. Обе партии пользовались широкой поддержкой масс и имели большой политический опыт, если, конечно, можно говорить о таковом в государстве, которому не исполнилось даже пяти лет, пусть оно и старалось всем внушить, что скоро ему стукнет восемьдесят, следовательно, не надо было бояться, что какой-то третьей удастся сформировать правительство без их участия. В то же время политика партий отличалась достаточно, чтобы предотвратить их объединение в избирательный блок, что поставило бы Луйка перед неразрешимой дилеммой. Его главным достоинством в глазах обоих начальников была верность, которую невозможно было бы сохранить, если бы оба одновременно призвали его на помощь (на его службу обоим, но поочередно, шефы-приятели закрывали глаза, должен же был Луйк как-то зарабатывать на хлеб насущный). Кстати, однажды сложный политический расклад чуть не привел-таки к созданию коалиции, и тогда Луйк взволновался до такой степени, что сбежал, прикинувшись тяжело, может, даже неизлечимо больным, в лоно лесов, на хутор дедушки Юлиуса. К счастью, в последнюю секунду предполагаемый союз, как то случается с чересчур поспешными помолвками, распался, что спасло Луйка от трудного выбора.

Любопытство было вероятно одной из самых стойких черт Луйка.

- Что за делегацию ты осчастливил приемом?

- Кого еще может интересовать наш скромный департамент, если не очередных защитников прав человека? Голландец, швейцарец и бельгиец обеспокоены тем, что великое и могучее эстонское государство ущемляет маленьких несчастных русских. Что бы они сказали, если б я поехал к ним защищать права арабов?

Андреас подошел к книжной полке и вытащил из-за «Речей спикера» (они украшали собой все кабинеты, как некогда «Малая земля»), початую бутылку виски.

- Я за рулем, - сказал Луйк поспешно.

- Мы все за рулем.

Налив в два пластмассовых стаканчика немного жидкости цвета плохого коньяка, начальник протянул один с решимостью, исключавшей возражения, Луйку, лениво прошел с другим в дальний конец просторного кабинета, где у большого окна было обустроено его рабочее место, и повалился в удобное, заказанное специально по его габаритам кресло. Луйк последовал за ним, и поскольку его вера в милости природы за последние пять минут отнюдь не укрепилась, и на этот раз сменил положение стоя на положения сидя без приглашения.

- Кстати, до меня у них была еще одна встреча. Угадай, с кем, – бросил Андреас с легкой издевкой в голосе и водрузил ноги на край письменного стола.

Насмотрелся американских фильмов, подумал Луйк машинально, одновременно настораживаясь.

- Конечно, с твоим приятелем Сергеевым, - продолжил Андреас, подтверждая наихудшие подозрения Луйка. – Тот опять рассказал им кучу страшных историй. Избирательного права у русских нет, на госслужбу их не берут, заставляют зубрить какой-то противный и трудный язык... Одним словом, дискриминация, почти апартеид. Когда Москва бомбит Грозный, это, конечно, не первое и не второе.

- Да, что касается Чечни, Дудаев-то жив или мертв? – спросил Луйк быстро, чтобы сменить тему. Старый приятель и нынешний враг Сергеев был его больным местом, в которое садист Андреас при любой возможности пытался ткнуть

О Дудаеве начальник знал не больше, чем Луйк, но велика важность, главное, что внимание Андреаса было отвлечено на внешнюю политику. Какое-то время они обсуждали югославский кризис, потом Луйк прочел опровержение, в котором шеф-приятель дезавуировал собственное неудачное сравнение эстонцев с таджиками, порекомендовал добавить одно предложение, разъясняющее исторический контекст, и после того, как Андреас, что-то довольно буркнув, записал его, нашел, что настал благоприятный момент ознакомить шефа-приятеля с тайной целью своего визита.

- Кстати, что касается моих прав человека, - сказал он с притворным безразличием и запустил руку во внутренний карман.

Андреас взял протянутый ему листок, зевнул и поправил очки, Луйк же перевел тоскующий взор на окно. Андреасу, как большому начальнику, не приходилось изо дня в день восхищаться неутомимым интересом клошаров к мусорным ящикам, из его кабинета открывался вид на залив, где и сейчас белел больше, чем парус, целый пароход. И мы тоже скоро отправимся в зарубежный вояж, подумал Луйк с надеждой. Возможно, уже завтра. Он попытался угадать, как шеф-приятель прорегирует на его заявление. Отношение Юхана он представить мог: тот, как бывший пчеловод, рассматривал госслужбу как тяжкую обузу, и сам, избавляясь от нее, вздыхал с облегчением («люди жалят намного больней, чем пчелы», - любил он говорить), но Андреас, в прошлом историк, представлял свою жизнь не иначе, как часть истории, и поскольку сам он одно время истово исполнял обязанности личного секретаря при персонаже, ныне возведенном в ранг спикера, то теперь, в свою очередь, ожидал от Луйка такого же уважения.

Андреас читал долго. Его крупные, сорок пятого размера ноги лежали скрещенные на столе, напоминая крокодила с раскрытой пастью.

- Ты что, заболел? – спросил он наконец, пользуясь этим словом, конечно, в психическом, а не физическом значении. Было видно невооруженным глазом, что начальник не верит в честность заявления и старается понять, с какой задней мыслью оно написано.

- Ты же знаешь, я давно хотел вернуться к своим баранам, - живо запротестовал Луйк против попытки обвинить его в неискренности.

- На что ты жить будешь?

- Малотребовательному человеку достаточно и собачьих консервов.

Эта невинная реплика имела неожиданный эффект, Андреас чуть было не скинул ноги со стола.

- Ты что, продал сосняк? – спросил он, стараясь скрыть зависть – самому ему реституция не принесла ничего.

- Крупно повезло, что нашелся покупатель, - ответил Луйк скромно.

Что-то злобно буркнув, шеф-приятель разорвал листок на четыре части и пренебрежительно кинул под стол, в корзину или мимо той.

- Хочешь оставить меня с глазу на глаз с тремястами тысячами псевдожителей? – выпалил он.

Луйк почувствовал себя польщенным – скажите еще, что нет незаменимых людей – но, несмотря на это, продолжил:

- Андреас, переходный период закончился, государство крепко стоит на ногах. Мы боялись первого декабря, но с того дня прошло почти полгода2. Россия смирилась с положением дел, пятая колонна тоже. Видишь, как покорно они часами стоят в очереди? Я думаю, родина впредь вполне обойдется без моей помощи.

- И кого я возьму на твое место?

- Начальника тартуского отделения.

- Этого имбецила?

- Тогда повысь кого-то из наших.

- Здесь ведь одни бабы.

- Они еще вполне в форме.

- И даже слишком.

Телефонный звонок прервал обмен репликами. Пока Андреас говорил (заискивающий тон показывал, что со спикером), Луйк раздумывал. Было видно, что без ссоры его не отпустят. Но именно ссориться Луйк не любил, даже с врагами, не говоря о приятелях. Итак, надо было найти некий хитрый маневр, прикрывшись которым...

Разговор закончился.

- Хорошо, но хотя бы месяц передышки ты мне дать должен, - сказал Луйк поспешно. – Не забудь, что я не использовал отпуск за три года.

Через месяц, подумал он, Андреас забудет о моем существовании.

- Месяц это слишком, - проворчал шеф-приятель после недолгого размышления. - Три дня. Хватит с тебя.

- Две недели, - выпалил Луйк, зная, что торг это признак слабости, но не находя в себе сил для более упорного сопротивления.

- Три дня, и ни часом больше.

- Неделя. Послушай, Андреас, у индейцев племени навахо был такой обычай: когда мужчине исполнялось 45 лет, весной он уходил на неделю в лес и в одиночестве думал о жизни. Это еще называли соловьиным отпуском, по-навахски чиа-син-омоти-раюя. Как ты прекрасно знаешь, я как раз дожил до этого судьбоносного возраста.

Юхан, если б в этом кресле сидел он, сразу спросил бы, не шутит ли Луйк, но Андреаса отличало болезненное самолюбие, не позволявшее ему признаться, что в мире существует нечто, ему неизвестное, пусть даже это ритуалы индейцев навахо.

- Где ты это слышал?

- Тийт Ребане говорил, он большой специалист по индейцам, - не моргнув глазом, соврал Луйк.

Теперь его судьба зависела от того, поверит ему Андреас или нет. К счастью, начальнику было лень ломать голову над столь пустяковой проблемой.

- Ладно, неделя. Авто и мобильный можешь оставить у себя, - добавил он с притворным великодушием, и Луйку пришлось быстро решать, соглашаться ли на маккиавеллистическое, вполне в стиле самого Мартина, предложение шефа-приятеля. Бойтесь данайцев – при помощи мобильного тебя могут в любую секунду отозвать из отпуска; но, с другой стороны, сохранение авто позволит на время отодвинуть большие расходы. И кто знает, возможно, через неделю в гараже департамента появится партия новехоньких рабов, и ему удастся выкупить Портвейн «Три семерки» по дешевке.

- Это очень благородно с твоей стороны, - сказал он лицемерно.

Глава вторая

МИГРАЦИЯ

Вторая половина 70-х

– Уважаемые пассажиры! Наш поезд прибывает в столицу Эстонской Советской Социалистической Республики Таллинн…

Сергеев недоверчиво таращился на непривычно узкие улицы и низенькие дома.

«Да как я здесь помещусь? – думал он. – Ничего не остается, как втянуть голову в плечи. А куда деть мою широкую русскую душу?»

Но выбора не было; когда одна действительность становится невыносимой, ее приходится менять на другую. Конечно, чтобы сбежать от советской власти, нужно отправиться подальше, но для такого необратимого решения он еще не созрел. Эмигрировать – значило сжечь мосты между собой и родиной, а сейчас он мог в любой момент сесть на поезд и вернуться в колыбель революции. И все начнется по новой: ссоры с отцом, причитания мамы, вопросы пьяных дружков: «Ты меня уважаешь?», истерики любовниц и излишний интерес КГБ к политическим взглядам ученого и поэта Павла Сергеева.

Поезд пару раз лязгнул, прополз еще несколько метров и заскрипел тормозами. Сергеев простился с соседями по купе, взял свое земное имущество – пишущую машинку и спортивную сумку – и вышел в тамбур. Проводник открыл тяжелую дверь, и в лицо ударил свежий таллинский ветер. «Решающий шаг», – подумал он – зазор между вагоном и перроном казался ему символической пропастью между старой и новой жизнью; и хотя Сергеев не страдал излишней сентиментальностью, душа его дрогнула.

Он сделал этот шаг и сразу увидел овальное, но с нетипичными для женщин волевыми чертами лицо Тийи, ощутил веселый взгляд прищуренных карих глаз, не выпуская из рук багаж, неуклюже прижал к себе ее большое, мягкое, теплое тело и услышал радостный горловой смех.

– Ты меня задушишь.

Нет, он не ошибся. Тийа действительно излучала нечто такое, что на родине встречалось крайне редко – позитив и прямо-таки мужской ум. Борщ варить русские женщины умели, в постели толк знали, но рассудительностью не отличались. Между прочим, иногда глаза увлажнялись и у эстонских женщин, но сейчас Сергееву это даже нравилось. И он нежно поцеловал Тийу в губы.

В описании сексуального акта литература двадцатого века добилась таких выдающихся результатов, что автор признает свою полную несостоятельность придумать что-то оригинальное, отметим лишь, что, когда Сергеев разложил диван-кровать, Тийа застелила его новехонькой, купленной специально к приезду любовника цветастой простыней.

Через несколько десятков минут Сергеев потянулся к лежавшим на стуле джинсам и достал помятую пачку «Опала».

– Ах, так, я должен еще и деньги зарабатывать! – сообщил он с театральным возмущением, возвращаясь к начатому в троллейбусе разговору.

Тийа тихо засмеялась и погладила волосатую грудь Сергеева.

- Дай мне тоже закурить.

– Перед тобой открывается широкий выбор, – сказала она, выпустив струйку дыма, – к тебе как квалифицированному специалисту проявляют интерес целых четыре лаборатории. В рабочую группу по общественному мнению я тебя не пущу, потому что там одни женщины, а в остальном – полная свобода. Можешь изучать промышленное планирование, проксемику или физкультуру.

– Первое отпадает сразу.

– Почему?

– Промышленность планировать невозможно.

Тийа опять рассмеялась, только теперь еще громче, чем раньше, грудным тембром. Ей нравилась ироничность Сергеева, которой очень серьезные, будто вчера сменили плуг на пишущую машинку эстонские мужчины похвастаться не могли – даже Юрген Кулламаа. Отношения с Юргеном оборвались: слух о том, что во время новогоднего праздника на башне бывшего графского замка развевался запретный флаг, все равно распространился. Кулламаа как организатор мероприятия получил выговор с занесением в учетную карточку, и его страх перед тем, что жена узнает о любовнице и пожалуется в партбюро, достиг таких масштабов, что он начал называть Тийу на «вы» и не приближался к ней на расстояние менее метра.

– Сильвер, правда, утверждает обратное. Он говорит, что единственно ценное при социализме – это как раз плановая экономика.

– Кто такой Сильвер?

– Наш математик, Сильвер Луйк.

– Это брат костей Сталина?

На Тийу напал неудержимый приступ смеха. Костями Сталина Сергеев окрестил Мартина Луйка после того, как тот однажды до смерти напугал в Питере его мать. Луйк приехал из Таллина поздно вечером, пошел ночевать к Сергееву, и, когда мама после звонка в дверь спросила, кто там, он загробным голосом ответил: «Гость из Таллина». С учетом эстонского произношения это прозвучало почти, как кости Сталина.

– Точно.

– Тогда я не удивляюсь тому, что Луйк сбежал на Запад – от сумасшедших родственников. – Сергеев придал своему лицу презрительное выражение, снова протянул руку за диван, открыл спортивную сумку, порылся в ней и вытащил тщательно завернутую в газету тоненькую книжицу. – Читай. Ее написал один эмигрант, бывший академик, попросивший за рубежом политического убежища. Он научно доказал, что даже самое лучшее плановое хозяйство всегда безнадежно отстает от потребностей населения.

С любопытством листая книжечку, Тийа оперлась на локоть, и соскользнувшая цветастая простыня обнажила внушавший почтение бюст. Сергеев потушил в пепельнице окурок.

– И что представляют собой две остальные лаборатории?

– Проксемики изучают оптимальное планирование типовых квартир. Как шутит руководитель их группы Сёрен Халлик, они исследуют, какого размера должна быть кухня, чтобы самогонный аппарат отца семейства не мешал матери готовиться к экзамену в вечернем университете марксизма-ленинизма.

– Бесплодное занятие. Конечный результат все равно будет один: стиль баракко.

– Баракко?

– А ты можешь предложить лучшее название тому, что нас окружает? – сказал Сергеев, кивнув на панельные дома за окном.

Тийа бросила на любовника удивленный взгляд: так метко одним-единственным словом высмеять всю современную архитектуру!..

– Остается еще спорт, – кротко сказала она.

– Полагаю, что выберу именно его. В конце концов, рядом с тобой лежит все-таки бывший мастер спорта СССР по современному пятиборью. Этого звания можно лишиться только вместе с гражданством.

– Ты мне о своем славном спортивном прошлом не рассказывал.

– Оно того не стоит. На отборочных соревнованиях в олимпийскую сборную я повредил ахиллово сухожилие, на чем все и закончилось, – скромничая, ответил Сергеев.

Он уже собрался поцеловать соблазнительные полные губы, нежный темный пушок над которыми выдавал уральское происхождение эстонцев, как вдруг из-за перегородки послышался энергичный стук пишущей машинки.

Тийа принужденно рассмеялась.

– Соседка по квартире проснулась, – заметила она.

Они приняли душ, оделись и пошли в кухню, куда вскоре пришла и Мерлин Теэяэр в темно-лиловом облегающем джемпере и лилово-зеленой полосатой вязаной юбке.

– На работе вместе, дома вместе – вы еще друг другу не надоели? – спросил Сергеев, в знак приветствия по-отечески поцеловав в лоб благоухающую духами Мерлин.

– У нас здесь некоторые еще горбатятся на советскую науку, но те, кто поумнее, предпочитают обходиться без нее, – интригующе сказала Мерлин.

– Каким образом? – спросил Сергеев и поспешил предложить огоньку отыскавшей сигаретную пачку соседке.

Пикантная возможность жить в одной квартире с двумя девушками ему даже нравилась.

– Мерлин ушла с работы, – пояснила Тийа.

Затем Мерлин сама выступила с уточняющим комментарием.

– Я пришла к выводу, что всю жизнь заниматься чем-то столь бессмысленным – это насилие над собой. Эти инфантильные исследования, как организовать автобусное сообщение или повысить безопасность труда – спасибо, я в таких играх не участвую. Ни единого снаряда для вражеских пушек!

– В общем, ты, конечно, права, – признал Сергеев. – В Советском Союзе социология может существовать только под надзором Центрального Комитета партии. А зачем ты университет заканчивала?

– Дура была. – Мерлин кокетливо рассмеялась.

Они выпили кофе, поговорили о пустяках, а затем Мерлин спросила:

– Метс, ты Павлу уже рассказала?

– Не успела.

Сергеев с любопытством отметил, что подруги повели себя, как Мата Хари: их лица обрели таинственность, движения – плавную отточенность, а взгляд – внимательность и настороженность.

Мерлин сходила в комнату и вернулась с тоненькой папочкой, а Тийа принесла ВЭФ, включила его и приглушенно заговорила.

– Мы составили обзор под заголовком «Об ограничении свободы мысли в Эстонии». Здесь много разнообразного материала. Один рассказывает, как у нас издеваются над учеными, заставляя их соблюдать смехотворные идеологические требования. В другом мы собрали данные об уволенных с работы и исключенных из университета по идеологическим причинам…

«Началось», – угрюмо подумал Сергеев. В подпольной борьбе было нечто фатальное, без чего невозможно представить историю России: народники и эсеры, меньшевики и большевики. И, конечно, национальные меньшинства. Грузинские социал-демократы и латышские стрелки. Одному осетину удалось попасть даже в Кремль. И что примечательно: все начиналось с таких вот маленьких бумажек, а заканчивалось хаосом и кровопролитием.

– Тут есть стенограмма политического судебного процесса, – продолжала Тийа. – Мы с Мерлин ходили слушать и потом дома записывали все, что смогли запомнить.

Они возбуждены и не отдают себе отчета в том, что все их серьезные усилия – не более чем детская игра, думал Сергеев. В самом деле, что две девчонки могут противопоставить атомной державе с мощными репрессивными органами? Тоже мне, Вера Засулич и Софья Перовская! Но говорить им это, конечно, не стоит – обидятся, начнут презирать, считать трусом. Откуда им знать, что именно чрезмерный интерес КГБ к личности Сергеева был одной из главных причин, по которой он стряхнул со своих ног величественную пыль Петербурга?

– И что вы думаете делать с этой папкой? – спросил он, когда Тийа замолчала.

– Именно это мы хотели спросить у тебя. Хорошо бы ее на Запад передать. Но как?

– Может, через Сахарова? – предложила Мерлин.

Будто у Сахарова нет дел посерьезнее!

– Надо подумать, – с важностью сказал Сергеев, взял папку и полистал ее.

– Здесь же все на местном диалекте. Хотя бы переведите на русский язык, чтобы Сахаров мог понять. Грамматические ошибки я исправлю.

Он удовлетворенно отметил, что во взорах молодых революционерок появилось нечто вроде уважения и даже восторга – в глазах Мерлин в большей степени…

Для гуманитарных институтов был возведен целый научный городок: четыре двухэтажных панельных здания.

– Они спроектированы так, что на плане образуют аббревиатуру «NLKP»3, – раскрыла Тийа тайну замысла архитекторов.

Он вошли в N и двинулись по обрамленному полированными дверями коридору. «Лаборатория научного коммунизма», «Лаборатория диалектического материализма», «Лаборатория политической экономии социализма»…

– Как ты понимаешь, мы сейчас находимся в корпусе общественных наук, –взяла Тийа на себя функции гида.

В туннеле между L и K Сергеев чуть не расшиб лоб о низкий потолок.

– Осторожно! – испуганно воскликнула Тийа. – Здесь предполагалось построить детский сад.

Второй корпус захватили историки, третий – филологи.