Братья Луйк

– Далеко еще? – спросил Сергеев, имитируя нетерпение.

– Спокойно, Паулюс, сейчас будем на месте.

Социологам был отведен последний корпус в виде буквы P с изящной дугой.

– Этот коридор плохо действует на вестибулярный аппарат, – пробурчал Сергеев.

Они вошли в кабинет с табличкой «Лаборатория научного исследования физкультуры и спорта», и навстречу им из-за стола поднялся костлявый сутулый мужчина выше среднего роста лет тридцати пяти.

«Кого он мне напоминает? – подумал Сергеев. – А-а-а... понял: лошадь, рабочую лошадь. Хотя голова у него скорее птичья – маленькая и на длинной шее. И где там только мозги помещаются?»

– Мадис Ламберт… Павел Сергеев, – представила их Тийа.

По-крестьянски сильное рукопожатие вынудило Сергеева напрячь мускулы.

«Так здороваются серьезные, честные и высокоморальные граждане», – подумал он, но, невзирая на это, только по звучанию, окрестил нового знакомого Ламбертом-Гумбертом.

– Решили помочь нам продвигать науку? – спросил Ламберт приветливо.

– Если сумею быть чем-то полезным… – ответил Сергеев со сдержанной вежливостью.

– Сейчас посмотрим, – продолжил Ламберт и попросил всех сесть. – Один большой завод заказал у нас исследование по вопросам развития физкультуры. Они хотят знать, что делать, чтобы люди больше занимались утренней физзарядкой, ходили на лыжах и играли в мяч, и меньше пили водки.

– Вряд ли это вообще возможно, – заметил Сергеев.

Взгляд Ламберта-Гумберта окрасился озабоченностью.

– Да, и все-таки мы должны попытаться им помочь. Нужно провести опрос среди работников завода, выяснить, какие виды спорта им нравятся и насколько они удовлетворены возможностями для тренировок.

– Это можно, – великодушно пообещал Сергеев.

– У завода свой спортзал и бассейн. Мы должны изучить, сколько человек их реально посещает.

– Зачем?

– Чтобы сравнить объективные данные с субъективными оценками.

Сергеев заколебался: здесь попахивало бессмысленной работой, единственная цель которой – произвести впечатление на заказчика. Но как человек, умеющий приспосабливаться, возражать новому начальнику он не стал.

– Вопросы есть? – произнес Ламберт-Гумберт.

– Есть, – ответил Сергеев. – Можно ли составлять анкету и писать отчет дома?

Теперь настал черед Ламберта-Гумберта сомневаться.

– Вообще-то на нас тоже распространяется требование восьмичасового рабочего дня, но если учесть нехватку помещений…

В этот момент дверь распахнулась, в комнату вошел плотный парень в тренировочном костюме с баскетбольным мячом под мышкой и принес с собой не только оживление, но и сильный запах пота.

– Познакомьтесь, Павел, это наш аспирант Неэме Пярн. Он пишет диссертацию о роли физкультуры и спорта в досуге молодежи, – пояснил Ламберт-Гумберт.

Сергеев встал и корректно поклонился, уклоняясь от несомненно влажного рукопожатия.

– Уже три года авторучку грызу, а дальше первого предложения так и не продвинулся, – посетовал Неэме, пристраивая мяч в углу помещения между бумажными свитками, на которых, как отметил Сергеев глазом опытного социолога, наверняка были напечатаны корреляции статистических данных.

– Вы – не единственный, у одного из героев Камю была та же проблема. – Сергеев уловил подходящий момент, чтобы продемонстрировать свой кругозор.

– А он тоже старался ради повышения зарплаты и уважения супруги? – поинтересовался Неэме Пярн.

– Нет, он стремился к бессмертию.

Тийе пришлось приложить усилия, чтобы не прыснуть.

– Видишь, Неэме, какого образованного коллегу мы, по всей вероятности, приобретем. – Даже серьезный Ламберт не смог сдержать ухмылки.

– Почему это «по всей вероятности»? Павел, плюньте на маленькую зарплату – зато здесь великолепные возможности заниматься спортом. Спортзал института полностью в нашем распоряжении. В здоровом теле – здоровый дух! – похвастался Неэме.

– Я пока не знаю, достигнем ли мы с Павлом согласия относительно режима работы, – продолжил Ламберт.

– Да, режим у нас строгий, – сообщил Неэме. – Надо обязательно выходить на майскую и ноябрьскую демонстрации, коммунистический субботник и приходить за зарплатой.

– Это меня полностью устраивает, – молниеносно отреагировал Сергеев.

– Ладно, главное, чтобы работа не страдала, – решил Ламберт-Гумберт. Он достал из ящика письменного стола лист бумаги и положил перед Сергеевым. – Пишите заявление.

– На русском можно? – спросил Сергеев, одалживая у Тийи шариковую ручку.

– Конечно, можно, – ответил Ламберт.

– У нас ведь государство интернациональное, – добавил Неэме Пярн.

Он еще некоторое время потоптался на месте, глядя, как Сергеев медленно выводит буквы («Я привык все тексты на машинке печатать», – сокрушался тот), затем открыл портфель из свиной кожи, достал полотенце, мыльницу, мочалку и вышел, не забыв проинформировать присутствующих, что идет принимать душ.

– Главное, чтобы не требовали ходить в контору, – рассуждал Сергеев, когда они вышли из кабинета. – В Питере в рабочее время мы в основном играли в шахматы и разгадывали кроссворды…

– Сексом тоже занимались? – поинтересовалась Тийа, повисая на локте Сергеева.

– Всякое бывало, – скромно признался Сергеев. – Смотри, – вдруг оживился он, – наше общество – это же общество совершенно нового типа! Если при капитализме человек напрягается в поте лица, чтобы побольше заработать, то при социализме, когда разница в зарплатах минимальна, борьба идет за то, чтобы тратить на работу как можно меньше времени и сил. Если смотреть под таким углом, то новой должностью я могу быть доволен во всех отношениях.

Тийа расхохоталась и добавила, что иногда на работу ходят в иных целях, например, чтобы встретиться с интересными собеседниками. В подтверждение своих слов она отвела Сергеева в лабораторию проксемики и познакомила с двумя молодыми коллегами – Тоомасом Китсе и Сёреном Халликом.

– Тоомас у нас живет своим умом, – пояснила Тийа. – Он считает, что книги читать не стоит, потому что это губит способность наблюдать и рассуждать.

– И сколько велосипедов удается изобрести в месяц? – спросил Сергеев вежливо.

– Зачем изобретать то, что уже изобретено, лучше выдумать что-нибудь такое, чего еще нет, – постарался оправдать данную ему оценку и сохранить философское спокойствие тощий, с клочком рыжей бородки Тоомас.

– Сёрен – зоолог, – продолжила Тийа. – Не совсем, конечно, а образно говоря. Он считает, что человек – тоже животное, и его поведение подчиняется закономерностям животного мира.

– Моя диссертация начинается с предложения «Слабые особи вымирают», – жизнерадостно сообщил полный, с бальзаковской фигурой Сёрен.

– А исторический обзор уже готов? Я имею в виду, вы до Иисуса Христа уже добрались? – поинтересовался Сергеев.

– По тактическим соображениям Христа пришлось из текста изъять. Чего мне очень жаль, потому что лучшего примера для моей теории не найти.

– Он умер, но ведь его учение живо.

– Дышит на ладан, хотели вы сказать.

– Это как посмотреть. Даже в коммунистическом мировоззрении можно найти христианские мотивы.

– Несмотря на официальный атеизм?

– Обычное противоречие между формой и содержанием.

С этим доводом согласились все. Сёрен Халлик отыскал в углу шкафа бутылку коньяка, на дне которой, как писалось в десятках советских романов, плескалось немного благословенной жидкости, и все подняли рюмки за знакомство.

– В вычислительный центр тоже пойдем? – спросила Тийа, когда они наконец вышли от проксемитов. – Или ты устал?

– Нет, от чего?

Сергеев так искренне удивился, что Тийа даже пришла в замешательство.

– Во-первых, в автобусе мы ехали, стоя, а теперь еще наш институт с его многочисленными кадрами.

Сергеев благодарно погладил Тийу по голове.

– Многочисленными? Здесь царят тишина и покой – как в Лапландии. В Петербурге я целый час только до работы добирался… – И, немного подумав, закончил почти афоризмом: – У вас мало людей, но много знакомых.

В вычислительном центре он обзавелся еще одним – рядом с громадиной, являющей собой высшее достижение советской компьютерной техники, за небольшим столиком сидел, уткнувшись в бумаги, невысокий худенький человечек в сильных очках;, заметив входящих, он вскочил, и Тийе пришлось еще раз прибегнуть к ритуалу представления:

- Павел Сергеев. Сильвер Луйк.

– Сергеев? Это у вас мой младший брат провел последние дни перед тем, как за его спиной опустился железный занавес?

– Мне даже выпала честь быть на его международной свадьбе посаженным отцом.

– Вот как! Родственников он на нее не пригласил.

– Как я понимаю, он пытался избежать возможного интереса к ним со стороны КГБ. Что вообще о нем слышно? Последнюю открытку я получил от него год назад, тогда он еще был в Хельсинки, но собирался перебраться в Париж.

– Могу вас заверить, что вы лучше знакомы с обстоятельствами жизни Мартина, чем его семья. Нам он не написал ни строчки. Наверное, по-прежнему озабочен тем, как бы не доставить нам неприятности. Если разрешите, я передам маме то, что вы рассказали.

– Будьте добры.

Затем Тийа перевела разговор на плановую экономику.

– Да, я действительно полагаю, что если в социализме и есть что-то ценное, то это плановая экономика, – заверил Сильвер.

– В реальности это почему-то отражения не находит, – скептически заметил Сергеев.

– Вычислительные машины плохие, громоздкие и медленные. Когда наконец будет создан действительно мощный компьютер, социализм сможет дать лучшие результаты, чем капитализм. Он разумнее.

– Кто? Компьютер?

– Нет, социализм.

Сергеев с трудом подавил улыбку.

– Это звучит почти как призыв на первомайской демонстрации.

– Не спорю, – произнес Сильвер, обаятельно улыбаясь.

– Потрясающее семейство, – прокомментировал Сергеев, выходя из вычислительного центра. – Поэт-авантюрист и математик-романтик.

– А кто же ты? Поэт-прагматик? – ехидно спросила Тийа.

– Я? Я – недоразумение, – меланхолично ответил Сергеев.

Глава третья

ДОМ СТАРЕЮЩЕГО СЛУЖИТЕЛЯ БОГЕМЫ

Середина 90-х

Свобода! Парадоксальным образом Луйк был куда свободнее тогда, когда его родина стенала под игом врага. В те годы он спал столько, сколько хотел, а не до звонка будильника, и свои будни проводил в занятиях, приятных для души и тела, например, пил вино и соблазнял девушек. Если б ему кто-нибудь сказал, что настанет время, когда он будет добросовестно ходить на работу по пять, шесть, а иногда и семь дней в неделю, он бы только рассмеялся, а если б еще ознакомился с перечнем будущих служебных обязанностей, к примеру, с тем, что он будет проверять, не пытаются ли чиновники некого важного государственного учреждения противозаконно обогащаться, выдавая на основе фальшивых справок документы, удостоверяющие личность, смех превратился бы в гомерический, ибо за советский паспорт никто не дал бы и копейки.

Наконец-то этот ужас позади – не советский паспорт, а служба. Остановив Храброго портняжку перед очередным светофором, Луйк вдохнул солидную порцию бензиновых паров, обогащенных морским воздухом, и добродушно оглядел раскинувшуюся вокруг столицу свободной Эстонии, Таллин, который он долгие годы иронически называл губернским городом Ревелем. «Раскинувшуюся» не то слово – вытянувшуюся вдоль берега, словно загорающая женщина или, точнее, топ-модель с маленькой головой и длинными-длинными ногами. И, кстати, смешанной крови. Какие только народы не упражняли здесь в течение веков свой архитектурный дар – тевтоны и шведы, датчане и великороссы. Одних лишь коренных жителей никак не хотели подпускать к этому виду искусства: найти хоть какой-то приличный дом, авторство которого принадлежало аборигенам, было почти невозможно. Роль покоренного племени ограничивалась тем, что оно возило по указанию хозяев доломит из каменоломен, мостило узкие улочки брусчаткой, а позднее убирало с этой самой мостовой конский навоз. Туземцы выражали свой протест, демонстративно используя в качестве строительного материала только лес, так, например, им удалось воздвигнуть в самом центре города, вокруг германского сити, множество деревянных хибар, и они до сих пор испытывали законную гордость, показывая туристам дома с квартирами, типичными удобствами которых были заполняющая полкомнаты железная печь и изящно вынесенный на лестничную площадку коммунальный клозет без ватера. Даже советская власть не осмелилась снести эти архитектурные шедевры, оправданно боясь гнева коренных жителей, претендующих на статус европейцев, и свои эксперименты в духе Ле Корбюзье проводила в основном на окраинах, где они не бросались в глаза. Все же и поблизости от центра обнаруживались места, где можно было одновременно лицезреть тевтонский, русский и местный стили. Когда Луйк оказывался посреди подобной эклектики, он обычно вздыхал и произносил про себя: жалкая провинция. Как ни странно, намного более приемлемые результаты дало прямое генетическое скрещивание, так, всякий раз, проезжая мимо театрального здания в духе арт-нуво, которое когда-то для немецких дворян проектировали русские архитекторы (и где сейчас перед эстонской публикой играли эстонские актеры) Луйк был вынужден признать, что, несмотря на подозрительную родословную, эта вычурное сооружение ему нравится.

Он свернул в узкий переулок и притормозил перед еще одним симпатичным зданием, создателем которого был его собственный отец. Лет двадцать назад по романтическим, надо думать, соображениям папа Харальд пустил в ход все свои знакомства и добыл ордер на квартиру в единственном доме, который успел спроектировать до начала войны, еще во время первой республики (все остальное свое творчество отец характеризовал одним жестом – пренебрежительным взмахом руки). Классическое немецкое решение, основательные кирпичные стены, строгие фукционалистические линии, и, в качестве единственного декоративного элемента, барельеф, изображавший старичка с длинными волосами и густой бородой (не Маркса), перебиравшего – точь-в-точь как Тийт Ребане - пальцами струны каннеля: сценка из эстонского псевдоэпоса «Калевипоэг». Бедный папа, если б он знал, что в один прекрасный день парламент уже второй республики примет закон, по которому здание будет возвращено прежнему владельцу, может, он не стал бы тратить столько сил, чтобы в него вселиться! Ибо папа эгоистом не был, и только его неинформированностью объяснялось то, что он прописал сына в квартиру, из которой его теперь грозили выкинуть...

Луйк помрачнел – настроение, которое с ним разделяли еще десятки тысяч пострадавших от реституции соотечественников, и, чтобы хоть как-то отомстить миру, нахально припарковал Портвейн «Три семерки» прямо на тротуаре. Выбравшись из машины, он подхватил с заднего сидения «Дуб» и поспешил к парадной двери, с которой почти полностью слезла краска. Мопассан, говорят, любил проводить время в кафе на Эйфелевой башне не потому, что ему там нравилось, а постольку, поскольку, как утверждал писатель, оно оказалось единственным местом в Париже, откуда не был виден железный монстр. Вот и Луйк, войдя в стены дома с барельефом, обычно забывал о заботах, с теми же стенами связанных.

Постель в передней комнате была, конечно, не убрана, как обычно, впрочем, да и можно ли было вообще называть это постелью, так, временное лежбище, нечто вроде кучи соломы на почтовой станции царского времени: плед мейд ин Чили (индейцы, наверно, пользовались такими в качестве ослиных попон), приобретенный в момент ностальгии по первой и чуть ли не единственной любви, сеньорите Долорес, ничего о судьбе которой так и не удалось узнать, под пледом одна-единственная и, честно говоря, не самая чистая простыня, а под простыней хоть и кожаный, но все-таки только диван. Вот когда я в один прекрасный день женюсь, подумал Луйк, тогда и буду каждую ночь спать в кровати. Этот предмет мебели в его квартире имелся в наличии и ныне, но находился в задней комнате, передвижение по которой осложняли многочисленные стопки книг на полу, и пробираться между ними Луйк не ленился только тогда, когда его навещала Оттилия. Они брались за руки и ступали чрезвычайно осторожно, потому что при малейшем случайном прикосновении к какому-либо тому поднимались облака пыли, вызывавшие судорожный кашель и чихание. Иногда Оттилии надоедало сморкаться, и она принималась раздражать чувствительный слуховой аппарат Луйка старым портативным пылесосом, однако коэффицент полезного действия последнего был невелик, и вообще хозяин предпочитал держать любовницу в стороне от действий, скорее приличествующих служанке. «Неужели у тебя дома царит такая чистота, что ты от скуки ищешь новое поле деятельности?» - выговаривал он саркастически, но нежно. Кстати, в душе он отдавал себе отчет, что заботится больше о собственной независимости, нежели об удобствах Оттилии: а вдруг неверная жена банкира Сальвея обвыкнется и предпочтет остаться здесь.

Итак, дамы и господа, с чего же мы начнем дивную новую жизнь, подумал Луйк, поставив «Дуб» кроной к стене и удачно замаскировав тем самым разошедшиеся у плинтуса края обоев, и поскольку ничего более эффектного сразу придумать не смог, вынес решение в пользу небольшой дозы никотина. Как долго он вынужден был жить даже без неповторимого удовольствия, которое человеку доставляет самоуничтожение! Разве наспех выкуренные сигареты, выкинутые на ходу из машины или раздавленные в пепельнице комнаты для совещаний, были достойны процесса, именуемого курением? Нет, чтобы полностью отдаваться во власть отравляющего вещества тоже нужно душевное спокойствие. Вот сейчас мы сядем и расслабимся, решил Луйк и именно так себя повел: кресло - тоже кожаное, скрипнуло, но храбро выдержало его вес, это развалится еще не скоро, старое доброе кресло времен первой республики, вкупе с диваном самая приятная часть унаследованного от папы Харальда имущества.

Далее следовало высоко задрать локоть, чтобы вытащить из кармана пиджака пачку сигарет, но Луйку это неуклюжее и неэстетичное, напоминавшее почесывание движение не нравилось, да и к тому же что за удовольствие от дешевого табака? Поэтому он вытянул руку наверх по диагонали и выудил с полки затаившуюся между фарфоровой вазочкой с изображением Эйфелевой башни и наверно уже три недели ожидавшим отбытия на кухню бокалом из-под вина жестяную коробочку для сигарилло, которой он когда-то, вернувшись с Запада, долгое время красовался перед приятелями – в Советском Союзе столь изысканное курево можно было найти только в «Березке». Правда, прежнее содержание (читай содержимое) коробки давно уже в прямом смысле слова развеялось по ветру, но форму Луйк сохранил, и когда в Таллине появились сигарилло из Голландии, он стал в дни зарплаты позволять себе немного пороскошествовать, перекладывая, естественно, купленный товар в старый, хоть и немного заржавевший, но тем более благородный футляр.

В коробке оставалось лишь два сигарилло, но в отличие от предыдущих дней сегодня истощение запасов Луйка не волновало, сосняк был переконвертирован в деньги, и он мог отныне и достаточно долго закупать эквивалентный товар почти в неограниченных количествах. Вне всякого сомнения он относился к числу неисправимых транжир – но зато не был скрягой, что решительно отличало его от большинства эстонцев. Если он не вернул Юхану взятую заимообразно в трудные дни сумму немедленно, то лишь потому что не знал номера его счета, и если каждый средний гражданин на его месте счел бы подобную нехватку информации благоприятным основанием для того, чтобы отодвинуть неприятный момент подальше, то Луйк собирался в ближайшее время поехать в Тарту самолично и торжественно вернуть долг, взамен банковского процента присовокупив к синим купюрам бутылку виски. Кстати, жестами своими он вовсе не упивался, ибо действовал не для того, чтобы возвыситься в собственных глазах, а просто делал то, что ему подсказывала натура.

Вставив кончик сигарилло в его новое и последнее прибежище, а именно, между двумя все еще белыми рядами зубов, Луйк снова потянулся к полке, чтобы взять зажигалку, но не нашел ее на обычном месте. Он забеспокоился, все-таки подарок Бродского, дорогой памятный предмет, ментальная ценность которого за минувшие годы неожиданно и даже дважды заметно выросла, первый раз, когда знаменитый знакомый получил Нобелевскую премию, а во второй, совсем недавно, по той печальной причине, которая всех однажды, соответственно вероисповеданию, или сблизит, или разлучит («все души милых на далеких звездах...»). Когда он убрал руку с полки, обнаружилось, что кончики пальцев в пыли, и Луйк, который терпеть не мог пачкаться, занервничал еще больше, однако все-таки не настолько, чтобы вскочить и кинуться искать литературно-исторический сувенир по всей квартире. Исчезнуть с концами зажигалка никак не могла, поскольку с собой он ее никогда не брал, следовательно, должна была лежать на какой-то другой полке – ну и пусть себе лежит, отдыхает, в нашей лесной республике найдется достаточно средств, пусть и попроще, добыть огонь.

Таким образом, Луйк в итоге все-таки изменил намерения, неуклюже задрал локоть и вынул из кармана коробку спичек. Несколько секунд спустя его обонятельные рецепторы приятно вздрогнули, реагируя на первые ароматические потоки дыма, по правде говоря, Луйку не хотелось отказываться от вредной привычки больше ради запаха, нежели из потребности в никотине. Он откинулся назад, погрузил спину – наконец-то! – в мягкую кожаную спинку, рассеянно осмотрелся и задержал взгляд на «Пьющих абсент»4. Их лица, как всегда, выражали безмолвное отчаяние, и Луйк поблагодарил Таару за то, что Леде не удалось превратить его в подобную человеческую развалину. Вопреки распространенному представлению жена ведь подсознательно только радуется тому, что супруг неравнодушен к водке, поскольку гнетущее любого алкоголика априорное чувство вины позволяет управлять им столь же легко, сколь велосипедом. Действительно, можно ли найти мужа примернее, нежели добродушный выпивоха, послушно выполняющий все распоряжения жены? Во имя столь благородной цели - формирования подобного спутника жизни, можно даже немного потрудиться, в частности, подать ему утром в постель стаканчик пива – разве человек, страдающий от похмелья, способен бороться с искушением? «Человек не является пьяницей до тех пор, пока не похмеляется», сказал как-то папа Харальд, когда Луйк в весьма помятом виде пришел к нему попросить рубль, и только благодаря этому предупреждению, а также уважению к старшим и, следовательно, более опытным людям ему и удалось вырваться из ловушки, расставленной Ледой.

Конечный результат антиалкогольного самовнушения оказался неожиданным: Луйк почувствовал жажду. Ну почему я не остановился на соседней улице у магазина, упрекнул он себя, ради такого события, как уход со службы, уж бутылку пива можно было бы себе позволить (только пива, поскольку ничего покрепче Луйк один не пил, опять-таки согласно завету папы Харальда, который по некому другому поводу высказался так: «Человек должен пить только в хорошей компании и с обильной закуской»). Пиво?.. подумал он тут же, с той особой паникой, которая поражает человека, в очередной раз диагностирующего у себя склероз... но разве я не купил вчера, по дороге из Нарвы, бутылку пива? Куда же я ее дел? Неужели оставил в машине? В этом случае пришлось бы еще раз проделать надоевший путь вниз по лестнице и обратно, рискуя к тому же встретить соседа Потта, который обычно разделывался с дневными хлопотами примерно к этому часу и начинал скучать по собутыльнику – однако причислить его к хорошей компании в понимании папы Харальда было никак нельзя. Но вдруг я все-таки принес бутылку наверх и куда-то сунул, подумал Луйк с надеждой, стал уже мысленно прикидывать, куда именно, и тут зазвонил телефон.

Неужели Андреас? – ужаснулся он. И сейчас выяснится, что после долгого перерыва пойман некий иллегальный иммигрант, который смело оперирует якобы совершенно законным эстонским паспортом. Однако он тут же догадался, что буйствует настольный телефон, номер которого начальник наверняка давно забыл. Оттилия? Но любовница пароля архаичного аппарата никогда и не знала. Тогда кто же? – стал гадать Луйк, неохотно вставая и пробираясь мимо стола туда, где рядом с диваном на полу стояло маленькое черное эбонитное чудовище. Неужто Эё? При воспоминании о дочери нежное сердце Луйка подозрительно екнуло, но даже сейчас, находясь в двухстах километрах от нее, Луйк единственно ради тренировки строго подавил сентиментальный трепет – как и должен делать человек, на котором лежит ответственность за подрастающее поколение. Кстати, совершенно бессмысленное донкихотство, ибо в современном демократическом обществе ни один отец не может воспитывать детей даже тогда, когда он живет с ними под одной крышей, ведь при малейшем давлении ребенок может просто подать на родителя в суд по поводу нарушения своих детских прав.

- Алло, - сказал Луйк неопределенно, еще не решив, каким тембром пользоваться, мелодичным или сухим официальным, это зависело от того, кто звонит.