Братья Луйк

Ему предложили чашку кофе, кусок засохшего поминального штрицеля и отвезли на кладбище к свежей могиле под цветами и венками. На одной траурной ленте он отупело прочел: «Любимому брату Сильверу. Мартин». И все. С тех пор он родственников не видел.

Луйк осмотрелся – с комнатой произошли большие изменения: коричневые тона сменились золотыми, все засверкало, как в православной церкви, не хватало только запаха ладана и бормотания читающего молитвы попа. Солнце залило город, первоначальное название которого подтверждало, что и тут что-то сгнило7. Луйк знал, что финно-угорским народам свойственен высокий процент суицидов, но он был в курсе и того, что толкают этот процент вверх одинокие алкоголики. Сильвер не был ни одиноким, ни алкоголиком. Разумеется, в каком-то смысле и он был одинок – как каждый нормальный мужчина, но это еще не причина, чтобы лезть в петлю.

С улицы доносились утренние голоса, стадо автомобилей направлялось в капиталистические джунгли в поисках пищи. Вдруг этот нудный гул прорезал резкий клич вожака. «Полиция или «скорая помощь»? – подумал Луйк и решил, что вероятнее всего полиция (медицинская помощь в условиях независимости сильно деградировала). Дружок Варрак хотел взять его с собой в Африку на сафари, но упился до смерти (тоже одна из возможностей самоубийства), так что Луйк не смог точно определить, насколько этот клич похож на трубный рев слона – виденные в детстве фильмы про Тарзана серьезным критерием служить не могли. Он посмотрел на стену и сквозь золотистую пыль снова увидел «Тигра» – взгляд хищника сохранял презрение, но теперь к нему добавился лучик надежды.

«Спокойно, мой друг, всему свое время», – подумал Луйк. В конце концов, он эти полгода не отдыхал, а восстанавливал государство – и по сравнению с его свержением это было во сто раз труднее. Теперь же он как свободный человек незамедлительно приступит к выяснению причин необъяснимого самоубийства – и не из литературного интереса, а из глубокого чувства братской верности.

«Не бойся, твоей вины в этом нет. А чья же есть?» – подумал он, направляясь в кухню греть воду для бритья.

Глава пятая

СВАДЬБА

Вторая половина 70-х

Стайка девушек разных габаритов в разноцветных, но одинаково обвисших спортивных костюмах с хохотом высыпала из раздевалки в спортзал и принялась с хаотичностью, достойной броуновского движения, безуспешно штурмовать мячами баскетбольную корзину. Сергеев, вздохнув, закрыл «Clockwork Orange» и нашарил в кармане блокнот. Мужчины-спортсмены чтению новаторского (с точки зрения интерпретации человеческой психики) и интригующего (в смысле сексуальной откровенности) шедевра великой англо-американской литературы не мешали, но женщины, даже медленнее бегая и ниже прыгая, умудрялись наполнить помещение раздражающей нервозностью.

– Что ж, приступим, – сказал сам себе Сергеев и попытался сосчитать, сколько физкультурниц мельтешит перед глазами, и только его удивительная способность концентрироваться позволила определить точное число этих мечущихся по залу девиц. Удовлетворенно хмыкнув, он вписал в графу блокнота число «12» и добавил к нему букву «Ж». Итак, было установлено, что в спортзале приборостроительного завода, носящего имя большевика в кепке, в такое-то время в тысяча девятьсот семьдесят таком-то году находилась ровно дюжина спортсменок. Речь шла о примечательном научном факте, и Сергеев заранее наслаждался серьезным выражением лица Ламберта-Гумберта, когда он осмыслит эту цифру. Любопытно только, что он собирается ею измерять. Среднее количество пролитого пота в расчете на одного человека? Или скорость приближения всемирной пролетарской революции? Есть ли хоть один человек, который не знает, что эта революция никогда не состоится, потому что ни у одного нормального человека не может возникнуть желание променять пособие по безработице на пособие по работе, и достичь этого можно только, заменив холодную войну на горячую, на что у маразматического политбюро, тьфу-тьфу, похоже, отваги не хватает (парадоксально, но факт: особи, стоящие ближе всего к смерти, становятся самыми осторожными, хотя им, казалось бы, терять уже нечего).

Итак, ясно, что работа, на которую он тратит свое время, абсолютно бессмысленна, точнее говоря, это и не работа вовсе, а скорее ритуал, примерно такой же, как демонстрация, традиционно проводимая в ознаменование государственного переворота 1917 года, в институтской колонне которой он еще недавно шествовал ненастными ноябрями, но, как и каждый ритуал, более обязательный и важный, чем сама работа. Такую цену он был вынужден платить за удовольствие дрыхнуть до полудня, выпивать чашечку кофе в обществе Мерлин (Тийа уходила в институт с рассветом), читать, смотреть в потолок, ездить на троллейбусе в центр города, гулять по средневековым улицам, исследовать шпили готических и псевдоготических сакральных зданий – одни напоминали шприцы, инструмент, который Сергеев с детства видел в руках матери-врача, другие, опрокинутые – воронку, а линии третьих были похожи на трехступенчатый ракетоноситель – или наслаждаться непонятным языком, звучащим, как прекрасное пение птиц; реплики соотечественников, врывающиеся в это щебетанье (русских здесь действительно развелось немало) казались на этом фоне чуть ли не святотатством.

Больше всего ему нравилась анонимность – никто его не знает, не беспокоит и не пытается регулировать его поведение. Наконец-то он освободился от тысяч нитей, которые в Питере связывали его по рукам и ногам. Здесь не приходилось бояться, что, дойдя до Невского, он сразу же услышит оклик какого-нибудь знакомого богемного балбеса и тот увлечет его в турне по пивным, которое продлится до темноты. Правда, не было и Невского, прямых и широких проспектов, не было Эрмитажа – однако новый антураж наполнял душу незнакомым доселе чувством и вдохновлял на стихотворчество, хотя и без надежд на публикацию, потому что государство оставалось тем же, а цензура и здесь не дремала.

Сергеев положил блокнот и шариковую ручку на скамейку и принялся наблюдать за разворачивающимся спектаклем. Девушки разделились на две команды и теперь, отчаянно лупя друг друга по ребрам и сбивая с ног, изо всех сил пытались не дать противнику забросить в корзину единственный оставшийся на площадке мяч. Была ли среди этих вроде бы нежного пола существ хоть одна, чья внешность манила бы заняться с нею другой физкультурой? Увы. Место этих девушек явно было не в спортзале, а в кресле косметического кабинета, как бы ни относилась к таким еретическим мыслям ум, честь и совесть нашей эпохи – Коммунистическая партия.

Тийа и Мерлин, по сравнению с этими пролетарками, были красавицами, не говоря уже об их умственных способностях. С Тийей как с мыслящим существом можно обсудить любую проблему, она – зеркало, позволяющее мужчине проверять ценность своих мыслей. Но и достоинства ее подруги тоже привлекали: миниатюрная, элегантная, с узкими розовыми губками и грушеобразным торсом, Мерлин наполняла их общую квартиру эротической аурой. В темно-лиловом джемпере, облегающем маленькие круглые груди, она соблазнительно передвигалась между кухней и своей комнатой, демонстрируя презрение к бюстгальтерам как к буржуазному пережитку. В отсутствие Тийи они часто курили на кухне, Мерлин, положив ногу на ногу, кокетничала больше позволительного, шаловливо смеясь, и бросала вызывающие и даже бесстыдные взгляды. Сергеев безуспешно попытался представить себе Мерлин вопящей и бегающей по залу с мячом – нет, соседке приличествовали бы только грациозные движения с гимнастической лентой; но еще вероятнее, что Мерлин принесла бы сюда свою старенькую, напоминающую крохотного слоника пишущую машинку, сунула в рот сигарету и увлеченно принялась заполнять жирным черным шрифтом листики папиросной бумаги. Тексты, которые выползали из бивней слона, разоблачали государственную тиранию, и Тийа с Мерлин были уверены, что их будут читать во всем мире.

В последний момент Сергеев заметил, что мяч летит прямо на него; поймать его уже не получалось, только отбить: Сергеев резко выбросил руку вперед, и хорошая скорость реакции бывшего пятиборца сохранила нос в целости. Нет, это было уже не просто скучно, а опасно для жизни. Он посмотрел на часы: всего половина седьмого. Пройдет, наверное, целая вечность, прежде чем физкультурницы исчезнут под душем, но в сегодняшнем расписании значились еще две группы.

Тайком, как бы опасаясь, что Ламберт-Гумберт увидит это, Сергеев снова открыл блокнот, немного подумал и в предпоследнюю графу вписал число «10», а в последнюю – «6». Ну сколько может быть женщин, которые не боятся вечером, в темноте, ходить по городу! Удовлетворившись своими дедуктивными способностями, он сунул канцелярские принадлежности и «Clockwork Orange» в карман, встал и с достоинством вышел из спортзала – будто бы покурить.

С заложенными ушами Тийа вышла из самолета и тревожно огляделась: вдруг к ней немедля подойдет безликий человечек в штатском, предъявит служебное удостоверение, и попросит следовать за ним; откроется дверь черной «Волги», ее привезут в КГБ и обыщут; из объемистого ридикюля на канцелярский стол вывалится кипа запрещенной литературы, и начнется допрос: где вы это получили, кто вам дал и т.д.? Она, конечно, будет все отрицать, скажет, что видит книги впервые, что сумка лежала на багажной полке в самолете, мало ли что могли туда запихнуть, пока она спала; ей предъявят фото того момента, когда она выходит из московской квартиры одного известного диссидента – помощника академика Сахарова, и спросят, кто это – супруга персидского шаха?

Но, похоже, никто Тийей не интересовался, и она немного успокоилась. Может, напрасно поддалась панике, может, этот подозрительный тип, который начал приставать к ней в Москве, вовсе не шпик, а обычный ловелас? А она, как дура, сдала билет на поезд и помчалась в аэропорт, чтобы побыстрее оказаться дома и укрыться под крылом Паулюса.

На стоянке такси топтались всего несколько человек, но машин было мало, да и те останавливались поодаль, гася зеленые огоньки. Как назло, пошел дождь – будто сильного ветра было недостаточно, чтобы вызвать озноб. Пропустив два автобуса, Тийа наконец покинула очередь и втиснулась в третий, где какие-то неудовлетворенные парни при первой же возможности попытались ее облапать.

Домой она попала только в полночь. Сергеев вероятно еще не спит, лежит и читает – вдумчиво и внимательно, а не так, как Тийа, – торопясь и через пень-колоду; чтобы не нарушать его сосредоточенность, Тийа отыскала в сумке связку ключей. «Паулюс!» – хотела она окликнуть, как только вошла в темную прихожую, но вместо этого почему-то прислушалась. Что-то было не так, как обычно. Она не сразу сообразила, что именно, но потом поняла: из комнаты Мерлин не доносился стук пишущей машинки, там играл магнитофон – ее, Тийи, магнитофон. Тийа и запись сразу узнала – они с Паулюсом использовали ее, чтобы заглушить не предназначенные для ушей подруги звуки. Тийу охватило плохое предчувствие – так угрюмость овладевает человеком, который начинает подозревать, что неизлечимо болен.

«Глупости! – с надеждой подумала она, нашаривая выключатель. – Просто Ребане приехал с острова в гости к Мерлин, и они одолжили у Паулюса магнитофон». Но когда свет залил пустую комнату, где, по идее, на диване должен был лежать Сергеев, сердце Тийи дрогнуло, а прямо-таки соколиный взгляд, брошенный на вешалку подтвердил, что вместо штурмовки Тийта Ребане символично висят рядом темно-синяя нейлоновая куртка Паулюса и красное пончо Мерлин.

И будто специально, чтобы лишить Тийу последней надежды, музыка в соседней комнате прервалась, и она услышала голоса, знакомые голоса, которые обсуждали вовсе не политическую ситуацию в мире. Можно было, конечно, открыть дверь и посмотреть, какую позу парочка предпочитает. Тийа живо представила себе испуганные лица Мерлин и Сергеева, поспешно натягивающих простыню на обнаженные тела – точно, как в кино. Но что бы от этого разоблачения выиграла она, Тийа? Мужчинам не нравится, когда их унижают, а она не относилась к числу женщин, которым демонстрация морального превосходства доставляет наслаждение – ей достаточно обычного оргазма. Хорошо, она покроет позором развратную связь, и что дальше? Значит ли это, что в ее отношениях с Паулюсом воцарится прежнее безмятежное счастье?

Но хотела ли она, чтобы оно снова воцарилось? Но этот, вопрос вопросов, не решить в передней, да еще под такое звуковое сопровождение. Даже она, спокойная и уравновешенная, не могла терпеть это бесконечно и хоть сейчас не испытывала душераздирающей ревности, это не означало, что через пять минут она не разревется. Магнитофон снова запел о страсти, она погасила свет, тихо выскользнула на лестницу и пересчитала сэкономленные в командировке деньги. Правда, их было немного (в Москве она купила Паулюсу свитер и сорочку), но достаточно, чтобы на такси уехать в деревню к родителям.

Дождь перестал, и Тийе повезло – на стоянке возле дома было несколько такси. В теплой кабине она спокойно обдумала сложившуюся ситуацию. Мерлин, конечно, поступила, как предательница, но подруги тем и отличаются от друзей, что всегда готовы отбить поклонника. Мужскую психологию Тийа знала хуже, но опыт подсказывал ей, что эти существа никогда не упустят возможность совокупиться с любой более или менее привлекательной женщиной. Да и разве понравился бы ей мужчина, который преданно сидит у ее ног? Углубившись в суть проблемы, Тийа поняла, что, если бы Сергеев ни у кого, кроме нее, не вызывал влечения, это было бы даже унизительно.

Таким образом, все, что случилось, в каком-то смысле естественно и даже закономерно. Два свободных человека решили немного побаловаться. Злость, правда, вызывало то, что для удовлетворения своей любовной жажды они выбрали время, когда она, рискуя свободой, везла в сумке запрещенную литературу, но, с другой стороны, когда же еще? Вообще-то она сама во всем виновата – почему не позвонила из аэропорта и не сообщила, что приедет раньше? Итак, нужно обуздать деструктивные инстинкты и отнестись к случившемуся как к неизбежности. Не хватало только преисполниться жалости к себе. Однако предстояло хорошенько обдумать и решить, связывать ли свою судьбу с Павлом Сергеевым. Если да, то надо забыть все, что произошло сегодня вечером, забыть полностью и окончательно, как досадную ошибку, как мастурбацию в детстве, и начинать создавать новую совместную жизнь со всеми вытекающими из этого формальностями типа Дворца счастья, шампанского и гостей на свадьбе. Если же нет… Тийа почувствовала, что от одной этой мысли все внутри начинает протестовать. Паулюс – именно такой мужчина, какие ей нравятся: умный, образованный, ироничный, может, не такой энергичный, как Юрген Кулламаа, но зато с развитой способностью к критике – девять из десяти идей Кулламаа он разнес одной меткой фразой.

«Значит, решено», – подумала она и сразу почувствовала облегчение – дальнейшее было, как принято говорить, делом техники. Ее охватило творческое возбуждение, и она лихорадочно принялась составлять план действий. Во-первых, надо обзавестись собственным жильем – поэтому нужно уже сегодня переговорить с родителями и попросить у них денег на первый взнос за кооперативную квартиру. Она хорошо знала самую большую слабость Паулюса – тягу к комфорту. Ради собственного кабинета он наверняка откажется от любовницы – в том, что в качестве жены Паулюс предпочтет ее, а не истеричную Мерлин, она не сомневалась. Во-вторых, к сожалению, придется бросить диссидентство. Неприятие советской власти было главным, что объединяло ее с Мерлин, а если это отпадет, то и говорить будет не о чем. Как к этому отнесется Паулюс? Вероятно, даже обрадуется; ненавидя существующий строй не меньше их, Сергеев считал, что они ведут себя инфантильно. Да и Тийе вполне хватило сегодняшних страхов, чтобы впредь не мечтать о встречах с Сахаровым. Конечно, КГБ – омерзительная организация, но это убеждение лучше оставить при себе.

Еще надо решить одну деликатную психологическую проблему – незаметно подвести Сергеева к тому, чтобы ему захотелось официально оформить их отношения. Это было труднее всего, потому что они уже привыкли к свободному сожительству, кроме того, мужчины болезненно относятся к утрате независимости. Следовательно, нужно придумать какой-то ловкий ход. Фантазия Тийи разыгралась так, что она даже попросила у таксиста разрешения закурить. Лучше всего поехать вместе туда, где царит романтическая атмосфера, например, на Кавказ. Тийа недавно видела на доске объявлений в институте предложение путевок на горный курорт Домбай. Они, конечно, недешевые, но если снова поговорить с родителями (она все-таки – единственный ребенок), то и это станет возможным. Великолепный пейзаж, снежные вершины, лыжные трассы (ведь Паулюс– бывший спортсмен!), а если при этом еще напрячься самой – окончательно забыть Кулламаа и безраздельно отдаться мужчине, которого она хочет видеть своим мужем и отцом своих детей… Чем этот способ обзавестись букетом невесты хуже банальной беременности?

Составив план, Тийа успокоилась. Она знала, чего хочет, и знала также, что ее предприимчивости, конструктивного мышления и упорства хватит для достижения поставленной цели. Теперь надо только попасть домой раньше, чем родители лягут спать, поговорить с мамой, убедить ее, что на весах – счастье дочери, попросить не обращать внимания на национальность жениха (папа все равно примирится со всем, что решит мама), затем хорошенько отдохнуть, а утром сесть в поезд и выйти в Таллинне с таким видом, по которому Паулюс, который, несмотря на бурную ночь, все равно придет встречать ее на вокзал – в этом Тийа почему-то не сомневалась, не сможет вычитать ничего, кроме любви и тоски по нему.

Она уселась поудобнее, и вдруг ей вспомнилось, как в школьные годы она захотела узнать, что такое любовь, и пригласила в гости одноклассника. Тетя, у которой она жила, застала их, и Тийа по сей день хорошо помнила ее потрясение, испуг паренька и свою хладнокровную реакцию; кажется, она даже прыснула. Представив себе лица Мерлин и Паулюса в ситуации, если бы она, раздевшись в прихожей донага, внезапно вошла к ним в комнату, Тийа беззвучно – чтобы таксист не счел ее сумасшедшей – расхохоталась.

Разлив по бокалам еще одну бутылку шампанского, Сергеев счел, что этого достаточно, и, перекрывая шум, громко обратился к гостям:

– Прошу тишины!

К его призыву отнеслись с почтением.

– Мы с Тийей – современные люди, поэтому решили накрыть шведский стол. Каждый обслуживает себя сам, я, со своей стороны, советую всем свекольный салат. Что еще? Похоже, ничего. Можно пить за наше здоровье.

– А речь? – запротестовал Сёрен Халлик. – Что за свадьба без речей?

Сергеев меланхолично посмотрел на коллегу, который был на голову ниже его.

– Если ты испытываешь нехватку речей, то произноси их сам.

Сёрен принял торжественную позу.

– Дорогие молодожены! Когда человек вступает в брак, отпадает опасность, что он может стать деклассированным элементом. С чем я вас и поздравляю. Вы прошли первую стадию борьбы за существование и сделали шажок вверх в этой пирамидальной конструкции, которую называют обществом. Более слабые особи вымирают, и ни один холостяк или старая дева не достигают вершин карьеры. В определенном возрасте это понял даже Карл Маркс, сформулировавший банальную идею о семье, как о первоначальной ячейке сами знаете чего. Я дошел до этого совершенно самостоятельно уже в одиннадцатилетнем возрасте и сразу бы женился, но родители не разрешили. Моя невеста, между прочим, была туркменкой. Мы встретились на всесоюзном детском певческом празднике и полюбили друг друга с первого взгляда. Не знаю, как она, а я до сих пор не могу пережить эту потерю, даже начал уже калым собирать. Поэтому могу с полной ответственностью признаться: я завидую вам. Да здравствует любовь между народами!

Зазвенели бокалы, как колокола, раздались возгласы «горько!», и Сергеев, прежде чем поцеловать невесту, взглянул в повлажневшие и преданные глаза Тийи. Потом компания распалась: Тийа принялась описывать гостям яства шведского стола, а Сергеев, окинув рассеянным взглядом окружающее, попытался осмыслить, как он оказался здесь – в новой квартире в обществе почти незнакомых людей.

«Итак, я женат, – подумал он. – В конце концов, почему бы и нет – все-таки тридцатый год пошел. Но если бы в юности цыганка предсказала, что я женюсь на эстонке, я бы не поверил. И, тем не менее, это случилось: жена – эстонка, тесть и теща – эстонцы, родственники и друзья – тоже. Я один среди всех, как… как кто? Колли? Нет, колли – это собака. А, «колль»!8 – вспомнил он слово, которое выкрикнула крохотная дочурка двоюродной сестры Тийи – Диана, убегая от него, когда Сергеев хотел взять ее на руки.

Жаль, что ни один питерский друг не приехал его поздравить, но что поделаешь – он уже понял, что выпал из их системы координат. А родителей он не пригласил сам.

– Все эстонцы – фашисты, – рявкнул отец, узнав о предстоящей свадьбе. Я знаю, о чем говорю – не раз их видел. Они наших убивали не только во время войны, но и после. Три моих лучших друга пали от пуль лесных братьев.

– Это было в Литве, – возразил Сергеев, зная географию работы отца.

– Все равно. Эстонцы – еще более отъявленные фашисты, чем литовцы.

– Счастья тебе, жених! – услышал Сергеев знакомый голос, вынырнул из пучины своих мыслей и узнал под черной вуалью розовые губы Мерлин Теэяэр, скривившиеся в иронической улыбке. Черная вуаль, черный комбинезон, черные туфли – даже макушку Мерлин прикрывала черная шелковая шапочка наподобие тюбетейки. На ее щеке красовалась имитирующая родинку иссиня-черная точка.

– Спасибо. По кому твой траур?

– Не бойся, не по загубленной любви, – насмешливо ответила Мерлин и повернулась спиной.

Вопреки ожиданиям Сергеева, их отношения закончились не слишком спокойно. Как дипломированный психолог, он с самого начала понимал, что с этой невротичкой могут возникнуть осложнения, но практика оказалась гораздо хуже теории. Когда он, вернувшись с Домбая, объяснил Мерлин, как ему казалось, очень деликатно, что между ними все кончено (с русской он точно не стал бы так церемониться), тайная любовница устроила целую сцену – плакала, клялась, что не сможет жить без него, и даже валялась на полу. Сергеев с ужасом думал о том, что бы с ним стало, если бы он женился на этой истеричке!

Он посмотрел вокруг в надежде найти кого-нибудь, с кем можно заменить шампанское на нормальную водку, и в другом конце комнаты у окна заметил Ламберт-Гумберта и Неэме Пярна. Коллеги, проявив находчивость, раздвинули гардины и поставили тарелки на подоконник.

– Ну, Паша, жену ты нашел, кров – тоже, чем удивишь нас в следующий раз, не автомобилем ли? – сердечно поинтересовался Ламберт-Гумберт, чокаясь с Сергеевым.

– При такой зарплате? Шутишь, что ли? Вот если бы институт послал меня за границу на годик-другой учить негров основам социологии, я бы точно вернулся с БМВ.

– Такую командировку я тебе пока предложить не могу, начнем с того, что поближе. Мои родители живут в деревне, они – люди пожилые, с работой уже не справляются. Не хочешь ли ты в конце недели съездить к ним на пару дней, напилим старикам дров на зиму, вечером затопим баню. С Неэме мы уже договорились.

В подтверждение сказанного Неэме Пярн кивнул головой – дать артикулированный ответ ему не позволял полный рот.

– Конечно, поедем, – с готовностью ответил Сергеев.

Более трудолюбивым он за время пребывания в Эстонии не стал, но, поскольку предлагаемая работа, в отличие от советской науки, имела характер осмысленный, коллегиальная солидарность легко одолела природную лень.

Он посмотрел на начальника с неожиданным интересом: оказывается, его родители тоже жили в деревне, как у Тийи и Мерлин. С первого взгляда аграрное прошлое эстонцев в глаза не бросалось, образно говоря, они умело прятали мозолистые руки в замшевые перчатки.

– Мадис, как получилось, что ты выбрал гуманитарный факультет? Разве твои родители не хотели, чтобы ты стал, например, агрономом?

Вторая рюмка водки развязала Ламберту-Гумберту язык.

– Паша, не забывай, когда я родился. Мои школьные годы пришлись на время создания колхозов. Как думаешь, кто тогда добровольно шел изучать сельское хозяйство?

– Мы только и смотрели, как бы в город удрать, – вмешался Неэме Пярн. Он хотел что-то добавить, но передумал и умолк.

– Понял, – сказал Сергеев. – Проклятые большевики! Я тоже знаю, что такое коллективизация: моя мама из деревни, трех ее дядей обозвали кулаками и с семьями выслали в Сибирь. Отец поедом ел мать за ее происхождение – он был убежден, что именно анкета помешала ему подняться по карьерной лестнице.

– Это произошло в тридцатые, так? – спросил Ламберт-Гумберт, и Сергеев подтвердил.

– У нас это было совсем иначе…- буркнул Неэме.

– В чем же? – удивился Сергеев.

Взгляд Неэме забегал по помещению.