История Галлии. Том I. Галльские вторжения и греческая колонизация

Уже говорилось о перевале Науруз или Лорагэ, между Од и Гаронной, самом чётко очерченном, самом низком, самом весело обрамлённом из всех порогов, соединяющих воды двух морей: это поистине одна из добродетелей французской почвы — этот чудесный проход, где путешественник, без усталости подъёма, не видя даже изменения оттенков неба и линий горизонта, покидает мир Средиземноморья ради мира Океана [95]. — На севере пути плато Лангр, пути Осуа, Уш, приближенная к Арру, Дён, касающийся Бурбенс, мешают горам центра образовать компактную массу с Морваном и Вогезами и открывают доступ к Роне путешественникам из Марны, Сены [96] и Луары. — В самом сердце великих гор долина этой последней вводит свои верхние притоки, которые пробивают бреши в скальной массе, вырезают ступени, по которым человек может подняться, чтобы спуститься к землям востока и юга. Между форезской Луарой и подступами к лионскому слиянию возвышается здесь крутой подъём от Роана к Тарару, великий лионский проход [97], а там врезается у подножия Мон-Пила шумный коридор Жареза [98]. Ещё южнее истоки велайской Луары почти касаются истоков Ардеша и его притоков, которые низвергаются потоками к Авиньону и Арлю, последнему месту встречи роданских вод; и если между теми и другими есть трудное восхождение на перевалы, вроде перевала Паль [99], это дело, в самую суровую зиму, нескольких часов страдания. Даже на этом пункте стена Севенн представляла проходимую бойницу [100].

Такова, в этом отношении, особая роль Луары [101]. Она одна из всех французских рек проникает далеко в горную цитадель центра; она одна также приближается одновременно к самым разным регионам роданской долины — к Дижону, Макону, Шалону, которые командуют на севере этой долиной, к Лиону и Вьенну, которые отмечают её центр, к Авиньону и Арлю, которые господствуют над ней на юге. Эта же Луара, которая из всех галльских рек была наиболее постоянно в связи с великим восточным течением, примиряла на западе долины севера и юга, Сены и Гаронны. И наконец, её устье удалялось более, чем любое другое, к западу, привлекая к своей долине крайние земли Арморики. Из водотоков Галлии Луара была той, которая более всего служила связи страны.

Как же не восхищаться, говорил географ Страбон, этим совершенным согласием и почти этим договором между реками и между морями? Это была земля, и он повторял это, счастливых расположений. Ни одна не была построена по более правильному плану, в столь полном единстве [102].

VIII. — ВТОРОСТЕПЕННЫЕ ДОЛИНЫ

Вне этой координированной сети Галлия обладала несколькими второстепенными реками, расположенными на оконечностях страны, долинами, отделёнными от правильной рамки, образуемой великими речными путями: Адур [103], который окаймляет одновременно равнину Ландов и последние склоны Пиренеев; прибрежные реки Руссильона [104] и Прованса [105]; малые реки и ручьи Арморики [106]; и обширный бассейн Шельды [107]. — Можно отстранить водотоки Пикардии и Нормандии [108], чьи русла сходятся к бухте или притокам Сены, а также те, что между Роной и Од, принадлежащие к тому же бассейну, что и их два мощных соседа [109]. Можно также не говорить о Шаранте, которая переплетается близ пуатевинского порога с притоками Луары и Гаронны [110].

Но другие малые долины, которые все касаются границы, обслуживают области, наиболее удалённые от центра. И эти области, кроме того, по разным причинам уже предрасположены к изоляции: Арморика — Океаном, который её окружает; Руссильон — Альбарами и Канигу; Прованс — своими Альпами и их зависимостями; бассейн Адура — необъятностью равнины и леса Ландов; бассейн Шельды — протяжённостью своих болот.

Однако даже в этих крайних углах Галлии эти далёкие долины связаны с великими центральными путями вполне доступными дорогами. Шельда начинается от вермандуаского порога и может казаться притоком Мааса или Рейна [111]. Армориканская Вилен приближает своё устье к устью Луары [112]. Адур объединяет в одной равнине свои притоки и притоки Гаронны. И, — что является одним из самых счастливых сочетаний нашей почвы, — Аржанс и Арк, эти реки-близнецы Прованса, разрезают надвое южные Альпы длинной прямой и горизонтальной линией, которая прикрепляется с одной стороны к порту Фрежюс, а с другой спаивается с равниной арльского перекрёстка [113]. — Таким образом, как только в Галлии констатируется элемент разделения или раздора, тотчас появляется центробежная причина, которая с ним борется и восстанавливает равновесие.

IX. — ГЛАВНЫЕ МОРСКИЕ РЕГИОНЫ

Море, его берега, его мысы и острова — тоже элемент автономной и отдельной жизни. У него, как и у земли, есть свои дороги и перекрёстки, хорошие и плохие страны, то есть воды одиночества и воды притяжения. Плохие морские страны — это волны, которые сотрясают пляжи ландских песков, без открытия и без кривой, те, что разбиваются о скалы и головы рифов бухты Кальвадос, или те, что умирают на беловатых стрелах, замыкающих лагедокские пруды. Счастливые регионы — это малые моря, наполовину закрытые, которые округляются между гостеприимными берегами и защитными островами, какими были окрестности Тира или Гадеса, Карфагена или Пирея: своего рода водные равнины, одновременно открытые и укрытые, которые давали людям и кораблям ту безопасность и ту смелость, из которых рождаются морские империи.

Берега Галлии предлагали три или четыре таких резиденции, предназначенных для владык моря.

На Средиземном море это был марсельский бассейн. Между маяками двух скал открывается канал, узкий и извилистый [114], который ведёт к глубокому и правильному порту [115], длинному и широкому, с вечно спокойными водами, который холм в форме театра защищает от северо-западного Мистраля [116]; перед проходом, обращённые к открытому морю, выстраиваются острова Помег и Ратонно, чтобы защитить входные пути от самых сильных штормов и отвести опасности, идущие от людей [117]. Это был один из тех портов убежища, спасения и радости, о которых мечтали моряки древности и о которых они говорили в своих рассказах или песнях, что волны там никогда не поднимаются и что они — империя прозрачного покоя [118].

Владения Атлантики могли быть разделены между тремя верховными заливами. — На высоте Шаранты берег делает выемку, чтобы дать место море Сентонж, окаймлённому мощным поясом островов Ре и Олерон [119], которое Ла-Рошель наблюдает и которым управляет из глубины своей бухты и у подножия своих утёсов [120]. — От Круазика до Киберона, позади Бель-Иля и длинной цепи островков [121], Морбиан открывает морю свои проливы и свои впадины; и с его чередованием грозных течений и абсолютного сна он кажется самим образом жизни моряка, состоящей из смелых походов и доверчивого отдыха [122]. — Между Арморикой и Котантеном бухты Сен-Мало и Мон-Сен-Мишель, издалека управляемые архипелагом Нормандских островов, также могут дать начало морской родине [123].

Но даже на море эти далёкие родины не могут жить отдельно от французского целого. Очень близкие речные пути побуждают морские народы искать свои интересы в самом центре Галлии. Марсельский порт находится напротив, в десяти лье расстояния, от грау Великой Роны [124]; море Сентонж — преддверие Жиронды; рыбаки Морбиана разбогатеют лишь в том случае, если Луара предоставит им выходы своей долины.

X. — ГЛАВНЫЕ КОНТИНЕНТАЛЬНЫЕ РЕГИОНЫ. СЕВЕР И ЮГ

Несмотря на всё, было естественно, что силы сцепления, которые столь мощно сжимали центральную массу Галлии, действовали слабее на оконечностях: горные регионы Альп и Пиренеев, Прованс и армориканский полуостров, равнины Гаскони и Фландрии, земли двойного мозельского массива были предназначены следовать лишь издалека и иногда не чувствовать импульсов, идущих из внутренней Галлии. Они всегда будут последними в периоды политической концентрации.

В самом теле центрального здания направление водотоков и природа почвы могли определять у жителей раздельные интересы и различные тенденции — источник прочных соглашений и автономных государств. Достаточно бросить взгляд на разумно сделанную физическую карту [125], чтобы тотчас уловить географические причины великих региональных группировок [126]. — Слева и справа от Луары два плато, Оверни и Морвана, возвышаются как вечные соперники, оба господствуя на востоке над роданской долиной, но на западе наклоняясь в разные стороны: Овернь — к Луаре, Морван — к Сене. Аквитанская равнина с её сходящимися реками [127], которые сливаются в одну морскую руку; Парижский бассейн с лучевым расположением его речных путей [128]; долина туренской Луары с двойным веером Мена и левых притоков [129] — всё это естественные регионы, каждый со своим центром, своими собственными путями, своим смутным поясом. Равнина нижней Роны и равнина Од, обращённые друг к другу, связаны одна с другой кривой своего берега и дорогой у подножия гор. То же самое с долинами Кальвадоса и нижней долиной Сены, которые обрамляют впадину нормандского залива. — Я говорю здесь только о самых обширных областях: Овернь и Бургундия, Иль-де-Франс и Нормандия, Анжу, Аквитания и Лангедок — почва Франции будет создавать и воссоздавать без конца эти региональные существа, и человек тщетно будет разрушать или расчленять творение природы: эти великие деления всегда будут появляться в истории.

Наконец, и это главный элемент реакции против единства Галлии, все регионы, заключённые между её пределами, имели непреодолимую тенденцию группироваться в две зоны по широте — на Север и Юг.

Сближение по долготе никогда не было во Франции чем-то иным, кроме поверхностного и преходящего. Все государства, к которым оно дало начало, — Лотарингия, Анжуйское государство, Бургундская империя — имели лишь шаткое существование, потому что не соответствовали ни общим интересам, ни одинаковым привычкам, потому что противоречили естественному расположению, разрезам и нормальным дорогам нашей почвы. Напротив, регионы одной широты, даже под разными властителями, часто считали себя солидарными, были расположены к согласию, привыкали говорить на одном языке, видеть жизнь одинаково. Образовывались в определённые эпохи, очень далёкие одна от другой, дух Севера и дух Юга, как если бы две великие родины, созданные из противоположных чувств и враждебных намерений, были возможны в границах Галлии.

Главная причина этой группировки по широте, которая навязывается почти всем народам Европы, — очевидно, климат с его последствиями для облика неба, произведений почвы, способов материальной жизни и самого нрава людей. Юг в Галлии был страной ясных горизонтов, синих оттенков неба и моря, сухих земель и постоянной зелени, жизни на открытом воздухе и виноградника на открытой почве: как бы далеки ни были Пиренеи от его жилища, лигуриец из Ниццы может вспомнить родную землю, когда едет вдоль мысов Страны Басков или Руссильона. Север имеет серость своих небес и своих волн, вечный страх непогоды, свои влажные земли и свои тучные пастбища, свои напитки из плодов, созревших почти без тепла: Фландрия, Бретань и Нормандия смотрят на одно и то же море и требуют от своих земель одних и тех же культур [130].

Это противопоставление, которое климат может создать между северными и южными областями, было усилено в Галлии расположением долин и направлением естественных путей.

Юг — это также путь Роны, Од и Гаронны, которая загибается у подножия Севенн и разворачивается без препятствий от Вьенна до Авиньона и Марселя и от Арля до Тулузы и Бордо; это регионы лёгкой и радостной жизни, которые шумят вдоль великого прохода, укрытые от севера самыми высокими галльскими горами: непрестанное движение людей, приятность пути и страны, привычка к одному небу и использование похожих земель — всё там развивало инстинкты соседства, которые объединяют человеческие племена.

Север — это прежде всего широкая поверхность равнин, разворачивающаяся в огромной извилине от устья Луары до устья Шельды: но собственное сцепление северных регионов resides в устройстве бассейна Сены. Этот бассейн — во всей Галлии место концентрации речных путей, наиболее умело расположенное. Туда приходят эти пути со всех точек северной Франции: продолжите Марну или Об к западу прямой линией, и эта линия сольётся с долиной Луары и бретонским порогом; следуйте на север по направлению Уазы, и вы придёте через Самбру и Маас к болотам конца Галлии: эстуарий Сены находится точно на полпути между оконечностями Финистера и устьями Рейна.

В то время как земли Юга — лишь длинная борозда без иного единства, кроме единства их климата и их пути, земли Севера образуют сами по себе правильный ансамбль, координированную систему. Если на юге жизнь более интенсивна, то на севере больше согласия, сцепления и, следовательно, больше могущества.

Наконец, как причина противопоставления между этими двумя областями, следует в последний раз констатировать существование Центрального массива, чей обширный валик замыкает на севере земли парижского влияния и окаймляет на юге авеню, по которым следуют южные реки. — Однако, напомнив о препятствии, нужно тотчас вспомнить о быстроте, с которой его можно преодолеть, и о ещё большей лёгкости, с которой его можно обойти: так что между этими двумя противоположными и соперничающими областями повсюду предстают гостеприимные двери или широкие поверхности перехода; Пуату на западе, Бургундия на востоке и сам Центральный массив образуют естественную марку, которая сближает и примиряет Север и Юг галльской земли.

XI. — ЕСТЕСТВЕННЫЕ СТОЛИЦЫ ГАЛЛИИ: ЛИОН И ПАРИЖ

Из этого следует, что геометрический центр Галлии не станет центром её излучения, то есть её линий сближения и её естественных путей, её материальных интересов, её социальных соседств, слияния её мыслей. Из этого следует также, что в этой стране существует несколько великих перекрёстков, к которым люди направляются, чтобы понять друг друга и объединиться.

Геометрический центр будут искать в высокой долине Луары, там, где возвышались главные галльские города: Аварик, или Бурж, посреди беррийской равнины; Герговия, близ Пюи-де-Дом и Лимани и на дороге Алье; Бибракта, на горе Бёвре, на южном склоне Морвана, лицом к дороге Арру; Орлеан, наконец, или Генаб, на этой северной дуге Луары, где сами кельты помещали таинственный и священный пуп, середину всей Галлии [131]. Каждая из этих точек могла считаться примерно на равном расстоянии от всех границ и всех углов. Но если все четыре расположены на важных путях сообщения, ни одна из них не находится на пересечении многочисленных рек, а именно встречи множества дорог создают господствующие города и столицы.

Из этих городов я вижу два на галльской почве.

На севере бассейн Сены и его зависимости имеют своим центральным перекрёстком островок Парижской Сите. На юго-востоке через Сену, Об и Марну выходят к углу Шарантона пути долины Соны; мыс Конфлан и равнина Сен-Дени видят прибытие дороги Уазы, Самбры и Мааса, которая идёт от самого Рейна; на юге Луэн, начинающийся от Море, Эссонн, отделяющийся от болот Корбей, спаивают свои ложбины с двумя линиями Луары — с той, что от Орлеана бежит к Арморике, и с той, что от Жьена поднимается к Севеннам; вниз по течению, наконец, воды морской Сены — отправная точка сети путей, бороздящих Британский океан. Париж командует, следовательно, всеми регионами, заключёнными к северу от Центрального массива [132].

Лион концентрирует, возможно, ещё больше дорог, чем Париж. Он не является, как тот, перекрёстком лишь половины Франции, но он возвышается, как акрополь, в центре Галлии и близ всех её кварталов [133]. Фурвьер — голова путей Юга; и у подножия холма Сона приносит пучок трёх северных дорог — Рейна, Мозеля и Сены [134]. Из всех галльских слияний слияние Перраш наиболее близко к Севеннам и Луаре, горам и реке геометрической диагонали Франции: ради него столько людей прошло через Тарар и Рив-де-Жье. Он находится на том же расстоянии, что и Париж, от Аквитанской равнины и немного ближе, чем он, к воротам Рейна. Наконец, перед Лютецией у него есть преимущество presiding над всеми подъёмами в Альпы и всеми спусками к югу. Именно на землях, соседних с Океаном, его действие наименее сильно, как земли Средиземноморья ускользают от действия Парижа. — Не будем говорить в ущерб Лиону, что он слишком близок к границе, отмеченной с этой стороны Альпами. Париж, без сомнения, дальше от восточного конца Галлии. Но то, что делает отдалённость от границы, — не число миль или лье, а время марша, и с этой точки зрения Лион был на больше дней пути от Италии [135], чем Париж от Германии [136].

Тот и другой перекрёстки могут, следовательно, стать центром галльского тела: Лион — когда интересы народов будут привязаны к Югу; Париж — когда привязанности или страхи вождей Франции будут привлекать их к Океану и германским равнинам. Отношения границ определят прежде всего выбор столицы [137].

И однако, глядя в самом Лионе на это столь чёткое и ясное слияние, этот чудесный набор речных путей, эти реки и эти проходы, столь же регулярно ориентированные, как если бы они были делом авгуровского расчёта, этот горизонт, образованный верховными горами Франции, Альпами и Севеннами, это зрелище — то белых вершин границы, то чёрных и глубоких масс Центра, — этот быстрый бег к Средиземноморью, это медленное восхождение к Сене, Рейну и Луаре, я не могу не восхищаться здесь вечным пупом всей Галлии[138].

XII. — РЕГИОНАЛЬНЫЕ ПЕРЕКРЁСТКИ

Помимо этих двух мест всеобщей ярмарки, Галлия обладала в каждом из своих бассейнов перекрёстками долин, где могли рождаться великие «рынки», региональные столицы, места более частых встреч и более скученных жилищ. Поскольку реки и дороги Галлии находятся по периметру страны, именно там, а не в центре, завяжутся главные узлы естественных путей и человеческих отношений.

На юге берег Средиземного моря и равнины, его окаймляющие, пересекаются двумя речными линиями — Роной и Од: Нарбонна и Марсель отвечают этим двум пересечениям. Первая находится в низине, куда сходятся долины Руссильона и Лангедока и путь Лорагэ. Марсель не на Роне: но именно роданский перекрёсток объясняет его роль и его величину. Он родился из двух географических фактов: он — лучший порт, какой встречается при coming с востока, и тем самым обязательный конец путей Сардинского моря; и этот конец граничит с дельтой Роны, где собираются жизненные артерии юга Франции [139]. И именно поэтому, если Марсель и Нарбонна могут вступить в соперничество, борьба всегда будет неравной для последней [140].

На своей западной оконечности проход Лорагэ касается Гаронны в том месте, где она выходит из Пиренеев и поворачивает к Океану: Тулуза будет продуктом этой встречи.

Три океанских бассейна имеют свой истинный центр в эстуарии: ибо именно там смешиваются пути, которыми являются их реки и ручьи, и где эти пути встречают вместе с волной прилива сто дорог берега и открытого моря. Более крупные города строились поэтому близ устьев: Бордо — на полумесяце, который образует Гаронна последним изгибом, прежде чем расшириться в морскую руку; Нант — на холме, господствующем напротив малых островов Луары над слияниями Эрдры и Севра; и в последних ложбинах Сены порты, укрывающиеся у подножия утёсов правого берега, — Руан, Лилльбонн или Гавр: эти последние, часто приносимые в жертву в жизни Франции, жертвы конкуренции Парижа, который слишком близок и которого достаточно для осуществления господства над всем бассейном[141]. — Из этих столичных положений лишь положение Бордо является окончательным, автономным и как бы королевским. Удалённость от Парижа и Лиона; пересечение в его порту Луны речного пути и великой дороги западных равнин Галлии; огромная масса волн, которые у Бека д'Амбес несут пути, пришедшие со всех точек его горизонта: всё это делает Бордо необходимым для огромного куска Галлии. Он один играет на Юго-Западе роль, которая на Юго-Востоке разделена между Нарбонной и Марселем: роль отправной точки походов и маршей к морю, к внутренним землям, к испанской границе.

Наконец, нужна была особая столица для этих массивов и бассейнов Северо-Востока, чьей осью и богатством является Мозель: и именно берега этой реки были предназначены, следовательно, чтобы её принять. Но если в его долине перекрёстки многочисленны, ни один не навязывается как прочный центр. Тот, который он образует с Сарром [142], самым длинным и самым независимым из его притоков, привлекал больше внимания [143]: именно близ него воздвигнется Трир.

Таковы были существенные черты строения Галлии, внутренние элементы её материальной и общественной жизни; таковы были, следовательно, те из вечных причин её истории, которые вытекали из её самого организма.

ГЛАВА II. — ПОЛОЖЕНИЕ ГАЛЛИИ В ДРЕВНЕМ МИРЕ[1]

I. — О РОЛИ ЕСТЕСТВЕННЫХ ГРАНИЦ

Самые видимые границы страны никогда не изолируют её полностью: природа не создала непреодолимых барьеров между народами; они уважают лишь те рамки, которые сами себе установили. Горы, реки и моря, леса, болота и пустыни служат границами для рас, языков или государств лишь в той мере, в какой они порождают ужас, а мера эта невелика. Не видимые границы региона отделяют его более всего от соседних регионов [2]: контрасты происходят от климата, качества почвы, внутреннего строения страны, привычек соседства, публичных традиций, языкового наследия. Случается, что физические границы, неровности почвы ускоряют или усиливают эти контрасты; но они их не определяют. Окончательные очертания нации — это компромиссы между указаниями природы и результатами фактов, произведённых людьми.

Альпы, Пиренеи и Рейн будут служить вехами тем, кто захочет создать великую родину: они никогда не навяжутся как таинственный закон. Племя, владеющее одним берегом реки, какой бы широкой она ни была, всегда желает приобрести противоположный берег [3]; река — от одного берега до другого — естественный путь целого народа: Дунай был границей лишь тогда, когда этого хотели римляне[4]; По почти всегда объединял, на севере и на юге, похожие народы; и когда Рим обосновался на Палатине и холмах левого берега Тибра, он пожелал и тотчас занял Яникул и правый берег [5]. Гребень гор стал барьером лишь для цивилизованных государств, которые любят точность во всём; но обычно племена, владеющие одним склоном, переливаются на другой, и совокупность цепи или массива образует владение одной и той же группы людей: лигуры, этруски, умбры и самниты распространились по обоим склонам Апеннин [6]. И само море, за исключением случая огромных протяжённостей поверхности [7], меньше препятствие, чем вызов предприятиям людей: вспомним всю историю древнего мира, лиги Афин, вожделения Карфагена, Римскую империю. Река, гора и море имеют в себе неодолимую силу притяжения, которая объединяет жителей обоих берегов. Когда они способствуют разделению народов, это главным образом потому, что порождают зоны населения, имеющие свою собственную жизнь и отличные от соседних народов.

Границы Галлии были, следовательно, как и границы всех стран земли, одновременно видимыми и недостаточными. Они останутся полезными элементами защиты, единства, национального сознания, если население внутренних областей договорится принять их, чтобы жить по эту сторону от них общей жизнью; они станут действительно границами лишь тогда, когда дело природы будет санкционировано совершенно чёткой рефлексией уже цивилизованного государства. Но они никогда не избавят это государство от завистливых желаний других людей, от предприятий далёких торговцев, от публичных разбоев соседних народов. Галлия всегда будет открыта для миграций, войн, влияний. И когда её обитатели станут достаточно сильными, чтобы больше их не бояться, они тотчас, в свою очередь, приготовятся смотреть за пределы своей страны и угрожать соседним землям.

II. — ПРОХОДЫ АЛЬП [8]

Самой трудной из галльских границ была граница Альп. Всё способствовало тому, чтобы перед ними возбуждать воображение людей. Видимые с юга, они замыкали непрерывной стеной [9] горизонт огромной итальянской равнины. Приходя с севера, уже от лионского перекрёстка смутно различали в небе их серую или беловатую массу. Подъём начинался на самых берегах Роны: в течение десяти дней пути [10] новые вершины возникали непрестанно, всё более сближенные, более высокие, более переплетённые, и в конце это было странное и мрачное зрелище — видеть из глубины долин последние следы человеческой жизни, цеплявшиеся за вершины или стены скал: жалкие хижины, тщедушный скот, косматые дикари, всё запустение зимы и нищеты вблизи страны тепла и богатства [11]. Затем путешественник, в свою очередь, поднимался в это царство страха [12]: требовался почти отвесный подъём, страшное напряжение икр [13], иногда в течение почти пяти лье [14]. Воздух и почва преобразовывались по мере того, как человек поднимался [15]: с обеих сторон простиралась ужасная белизна вечных снегов [16]; на точках, где земля казалась обнажённой, летом росла лишь печальная и низкая трава, и сами деревья, эти первые спутники религиозной жизни людей, отступали на этой бесплодной и проклятой земле [17]. Со всех сторон — беспорядок приоткрывающихся оврагов, нависающих скал, полных угроз ледников, низвергающихся потоков, ужас лавин и обвалов, разнузданная и коварная природа, из которой выходят странные крики, и которая внезапно порождает чудовищные опасности [18]. Воздух и почва сталкивались в конвульсиях бурь, поднимаемых северо-западным ветром [19]. И человек чувствовал себя в сверхчеловеческом мире, полном таинственной и ужасной жизни, расположенном близ неба, чтобы разделять владения двух великих народов [20].