История Галлии. Том I. Галльские вторжения и греческая колонизация

Таким образом, эта граница Галлии, которую называли столь чёткой и столь непрерывной, приоткрывалась повсюду для перевалов, проходов и портов: и ко всем этим отверстиям являлись пути, пришедшие издалека.

Пути древней Европы можно было классифицировать на пути севера и пути юга. — Те были океанскими берегами, по которым следовали пираты, и обширными тропами, протоптанными человеческими миграциями, северной равнины, герцинской опушки, дунайской траншеи: все они шли теряться в самых неизвестных регионах Медведиц и Дракона, чудовищных резервуаров народов, откуда непрестанно изливались неисчерпаемые множества[115]. — Эти — морские пути Средиземноморья, тропы по карнизу вдоль берега, героические подъёмы через самые южные перевалы двух великих цепей, кильватерные следы корабля Улисса и шаги победного Геркулеса.

Но и те, и другие фатально вели в Галлию: и эта сеть внутренних путей нашей страны, которая, казалось, была сделана нарочно для неё, была в конечном счёте лишь продолжениями или линиями соединения всех путей Европы.

Разумеется, от Гадеса до русских степей не недостаёт длинных диагональных линий между двумя берегами и двумя европейскими склонами. Но к западу от Галлии Гадес и Бетика, где сливаются два моря, находятся по отношению к сухопутным путям в эксцентричном положении, вдали от самых посещаемых маршрутов и главных центров континентальных интересов; другие испанские долины, даже долина Эбро, похожи на тупики. К востоку от нашей страны перешеек Триест—Рейн, перешеек Одера и Днестра, перешеек Вислы и Днепра слишком длинны, загромождены плато, горами или болотами, и они ведут на юг как на север к закрытым или полупустынным морям. Галлия, напротив, имеет самые короткие, самые лёгкие, самые весёлые линии соединения между путями севера и путями юга: брешь Бельфора и порог Фосилль, проходы Осуа и севеннские подъёмы и шедевр пробития Науруза. По правде говоря, вся Франция — широкий порог между двумя морями [116]. — И, более того, она сближает эти моря в местах, где их жизнь наиболее agitated и наиболее плодородна: именно напротив Галлии Средиземноморье широко раскрывается в обширном пространстве Сардинского и Балеарского морей, в цветении своих городов и народов; и ещё во Франции или близ неё Северный океан омывает свои самые гостеприимные берега, свои самые счастливые земли, свои самые деятельные нации и большой амбициозный остров Бретань.

Отметьте на карте естественные пути греко-римского мира; вспомните, глядя на эти пути, мощные движения народов — армии, так называемые цивилизованные, дикие орды, караваны и паломничества, — и нигде вы не констатируете более интенсивной и более постоянной циркуляции, чем на тех, что пересекают Галлию. Из Испании в Италию всегда проходят через неё: сначала Геркулес, который был на путях лишь предшественником или символом главных маршей человечества; затем вдоль этого пути Геркулеса — римляне и карфагеняне, которые впервые там встретились в дуэли, где решилось управление землёй. Если варвары Дуная могут войти в Италию через перевал Наупорт и Юлианские Альпы, те, что с Эльбы и Рейна, проникают туда, обходя Альпы по долине Роны, и именно через Пиренеи те и другие врываются в Испанию: на пути от Базеля до Марселя латиняне, владыки старого мира, дали германцам, господам нового, первые и последние битвы.

Не будем больше говорить только, что перевалы Женевра и Пертюса соединили Галлию с Испанией и Италией: они помогли проложить борозду, в которой проросла вся история Запада. Именно на этих горных ступенях поочерёдно Ганнибал и Цезарь мечтали и готовили завоевание вселенной [117]. Перевал Ронсеваль был не просто внешними воротами Аквитании и Наварры: он дал проход всем человеческим толпам, которые в течение двух тысячелетий отправлялись на юг в поисках идеала — денег и плодородных земель в далёкие века, чудес и святости в христианском Средневековье.

Страна, которую называли Галлией, оказалась, следовательно, подвержена двум противоречивым судьбам: её восхитительное строение делало её законченным миром, самодостаточным, обеспеченным всеми своими органами; её положение в Европе непрестанно подвергало её тревожным прибытиям людей. Она была одновременно важным местом прохода и страной очень большой интимности.

VIII. — ГАЛЛИЯ, ПОСРЕДНИК МЕЖДУ СЕВЕРОМ И ЮГОМ

Ни одна страна Европы не была, как Галлия, подчинена одновременно двум противоположным влияниям Севера и Юга [118]. Италия была вся оттеснена к югу своим акрополем Альп; хотя и разделённая между склонами двух морей, Испания по своей широте также принадлежала лишь южным землям, к которым её мысы Бетики окончательно её привязывали. Но Галлия выходила фронтом, с одной стороны, к Бретани и Норвегии, самым отдалённым из холодных земель [119], а с другой — к Африке и её пустыням: она зависела от двух очень разных зон[120], и народы Океана и Средиземноморья могли одинаково видеть в ней продолжение своих естественных владений.

На севере Европы текли великие реки[121], спокойные, с низкими берегами, с широкими эстуариями, попеременно неподвижными и бурными, с обширными плохо определёнными долинами и почти без пояса. Между их руслами расстилались влажные земли, вечные грязи, болота и леса, которые скрывали странные виды людей и зверей[122]. Галлия отмечала конец этого мира: Гаронна была для грека ближайшей из океанских рек; у болот Фландрии начинались торфяники Германии; Арденны казались бахромой Герцинского леса, этой чудовищной перевязи Европы, шириной в девять дней, длиной в два месяца пути[123]. — Но к югу от Галлии земля была часто так же гола, так же суха, так же тверда, как в Африке или Греции: самые обширные равнины Юга были Ланды Гаскони, где песок мерцает на солнце, Нижний Лангедок, столь часто серый от пыли, и необычайная Кро, где мириады всегда голодных овец щипали мягкие или ароматные травы[124], которые скользят между бесчисленными грудами камней[125]. Реки и ручьи, большие и малые, имели в этих краях те же капризы и ту же ярость, что все шумные реки, которые принимает Средиземноморье: неисправимые повадки Сегры[126] и Тибра находились у Роны, быстрой и взволнованной[127], у Вара, иногда почти невидимого летом и иногда катящего зимой на четверти лье[128] враждующие волны.

Два моря Галлии представляли между собой тот же контраст. Её Океан был чудесен, как её реки: у него каждый день были свои двойные ходы, прилив и отлив, то убегающие к горизонту, как будто чтобы унести существ и вещи к неизвестным мирам, то возвращающиеся высокими и быстрыми волнами, как будто чтобы найти новых жертв для поглощения[129]. Он непрестанно выл вокруг обитаемых земель[130]. Много раз его гнев был так внезапен, что цунами уносили сотни людей и домов, уничтожали жизнь на длинных пляжах[131]. Не было во вселенной силы более грозной и более непредвиденной, чем его, даже силы небесной молнии. Когда самые отважные моряки отваживались в его воды, вдали от берега, ужасные звери, большие, чем самые огромные на земле, — киты, кашалоты или другие, — задевали корабли своими грубыми массами и ужасали людей своей мощью и своим уродством[132]. Какая разница со Средиземноморьем, с его всегда видимыми с берега волнами, морем без тайны, если и не без каприза, чьи обитатели были известны, а гнев ограничен!

По своим произведениям Галлия также участвовала в двух зонах культуры, между которыми можно было разделить Европу. У неё были пшеница, бук, дуб скальный — этот неизменный фонд полезной флоры древнего мира[133]. Но она несла лишь на Юге три растения, дорогие средиземноморцам: смоковницу, оливу и виноград — их сестру[134]. Олива, самое боязливое из трёх деревьев, никогда не смогла перейти Севенны и даже на Юге не проникла на океанский склон[135]. Смоковница жила в Париже лишь укутанная соломой на зиму[136]. Виноград был смелее: даже в Лютеции он созревал[137] на склонах, которые тянутся вдоль Сены и смотрят на юг или запад; Мозель предлагал ему свою согретую ложбину и получал от него взамен ещё щедрые вина[138]; но как только касались высоких земель Арденн, он исчезал. И это было большим удивлением для солдат Рима, когда, приближаясь к Рейну, они увидели людей, которые не знали ни оливы, ни винограда[139]. Это незнание вина и масла имело иное значение, чем факт ботанической географии: и то и другое были самыми активными ферментами материальной жизни народов Юга и, может быть, чем-то большим — спутниками их удовольствий и их молитв. Северяне, каково бы ни было их имя, заменяли их посредственными приготовлениями, бедными вкусом и видом, где солнце не оставило ничего от своей силы и своих лучей: масло, эта роскошь варварских столов[140], сидр, грушевый напиток, корме[141], пиво особенно[142], предмет насмешки для людей Юга: «Клянусь истинным Вакхом, — говорил Юлиан, — я не признаю этот напиток: он пахнет козлом, а другой — нектар»[143]. Древние писатели могли бы, как делаем мы сами, противопоставлять народы по их любимым напиткам, по их двум способам приправлять трапезы и оживлять жизнь: вино и пиво, масло и масло [коровье], — это уже различало два мира[144].

Наконец, сами вещи воздуха не казались одинаковыми. Существовали между этими двумя мирами пива и вина различия цвета. Одни и те же предметы принимали разные оттенки, давали противоположные ощущения, в зависимости от того, получали ли они тепло Юга или холод Севера. — Близ Внутреннего моря, в Испании как в Азии, в Гадесе, Афинах или Карфагене, жизнь неба состояла из интенсивного света, резкого солнца, быстрых облаков, определённых тонов, точных и несомненных явлений: дождь был внезапным и сильным, снег — неожиданностью, туман — редкостью. Средиземноморцы обычно не знали этих смутных состояний погоды, где человек не может сказать, что такое небо и что оно готовит: у них элементы сочетались в чётких решениях. — Небо Севера было в вечной нерешительности. Почти всегда дожди мелкие и медленные. Снег часто покрывает землю[145] этой однообразной белизной, которая завершает потерю вещами их собственной формы и цвета. Оттуда дует Борей, чьё дыхание замерзает на вечных снегах[146]. Иногда самые широкие реки замерзают до того, что могут нести мириады солдат с их лошадьми и обозами[147], и сам Рейн, переставая, так сказать, жить, сливался с немой и неподвижной землёй[148]. Север, прежде всего, имеет туман, ненавидимый людьми и богами Юга, плавучее болото неба[149]. Наконец, в оба солнцестояния случается, что день не отличается чётко от ночи: зимой свет сияет едва три или четыре часа, колеблющийся и завуалированный; летом солнце, даже исчезнув с горизонта, посылает ещё на землю слабые отблески, и неопределённый сумрак prolongs день от заката до восхода[150]. В течение печальных часов года земля, небо и море, и ночь и день сливаются в ледяной туман[151].

Но именно в Галлии обитатели Севера получали первые оживляющие ощущения Юга, следовали ли они по Мозелю, зажатому между его склонами, или выходили из Арденн через вермандуаскую прогалину[152]. И именно в Галлии средиземноморцы впервые узнали страх перед тайнами северного климата[153]. — Когда аргонавты, пел Аполлоний, проникли за долину Роны, они поняли, что поднимаются к самым отдалённым землям, тем, где были Врата и Империя Ночи[154]: это Смерть ждала их на озёрах с суровыми бурями, в тёмных облаках, где они исчезали, к тем заливам Океана, куда река их увлекала[155] и откуда не возвращаются. Но с высоты гор[156] Юнона издала страшный крик, который огромный воздух отозвал ужасным образом. И тогда, предупреждённые богиней, охваченные ужасом, они вернулись к берегам юга и, изнурённые усталостью, отирали галькой берега обильный пот[157]. — Эти ужасы, остановившие героев Сказания, солдаты Цезаря испытали на пути аргонавтов, когда римская армия должна была покинуть Безансон, чтобы приблизиться к Рейну и свевам: мысль об этих огромных лесах, об этих землях без культуры, об этих гигантах, сильных как дикие звери, поразила самих легионеров таким ужасом, что одни покидали лагерь, а другие плакали. Но если Юнона вернула аргонавтов назад, проконсул заставил солдат идти вперёд[158]: в тот день были решены судьбы северного мира, и именно в самой Галлии Цезарь навязал решение, заставив свои легионы перейти Врата Ночи.

Нужно ли мне говорить, что этот переход от Юга к Северу не был столь внезапным, как воображали поэты? Люди Цезаря хорошо видели, проникая в долину Рейна, с какой медленностью природа преобразовывалась. Галлия, прежде всего, была страной перехода и тех тонких нюансов, где смешиваются самые противоположные тона[159]. У неё были очень далеко к Океану удобные долины, где рос сам виноград, как долины Рейна и Мозеля; на берегах Внешнего моря течения открытого моря поддерживали даже зимой очень мягкую температуру: и до Парижа, в сорока лье от берега, тепло волн ещё давало чувствовать благотворную теплоту[160]. Её центральные горы имели снег лишь в месяцы плохого сезона[161]. Она была по преимуществу страной умеренного климата[162]: она обладала самыми тёплыми из земель Севера, самыми свежими из земель Юга.

Две природы встречались в Галлии; два вида людей скрестятся там. Ибо небо, море, воды и северные земли определят у их обитателей способы жить, говорить и мечтать, отличные от способов средиземноморцев. Если греки и латиняне имели ужас перед снегами, туманами и ночью, они nonetheless породили человеческие мысли и верования, которые имели своё величие, и легенды, расцветшие на Дононе или Пюи-де-Дом, свидетельствуют о поэзии столь же глубокой, как поэзия Акрополя или Палатина. Те и другие смешаются у обитателей Галлии, как соединялись в её долинах пути, пришедшие изнутри и извне древнего мира.

ГЛАВА III. — ПРИРОДА И ОБЛИК ПОЧВЫ [1]

I. — МЕТАЛЛЫ [2]

Если страна, которую называли Галлией, на протяжении двадцати пяти веков представляет один и тот же рисунок в своих внешних линиях [3] и в своём внутреннем каркасе, то она изменилась в облике своей поверхности: вид и ценность страны были изменены трудом народов. Франция заключала в глубинах своей почвы богатства, которые человек частично исчерпал; она обладала, напротив, обширными невозделанными землями, которые человек сумел завоевать. Попытаемся вновь обрести общий облик и собственное достоинство нашей земли за шестьсот лет до христианской эры и спросим себя, каким условиям природа тогда подчиняла жизнь и мысли племён, какие надежды и какие страхи она могла им внушить в грядущие века.

Современное состояние недр даёт лишь очень ложное представление о том, чем они были в галльские времена. Франция почти ничего не значит в производстве драгоценных металлов — золота и серебра; только железо позволяет ей вносить свою долю в металлические ресурсы мира; у неё есть лишь посредственные месторождения других промышленных металлов: олово и медь, два составных элемента бронзы, едва представлены в подземных разработках.

Но из всех богатств земли металлы — самые ненадёжные. Они не возобновляются, как периодические урожаи поверхности. Золотоносные пески постепенно истощаются; жилы пород иногда внезапно обрываются. Обвалы могут разом прекратить самые прибыльные разработки. Тяготы нашествия или гражданской войны, удорожание рабочей силы, открытие более доступных месторождений заставляют забыть или забросить долго процветавшие рудники[4].

Итак, судить о металлическом значении галльских недр следует по древним свидетельствам и только по ним[5]. А тексты писателей и следы разработок показывают нам, что Галлия не испытывала недостатка ни в одном из металлов, к которым прибегали люди древности для нужд или удовольствий своей жизни[6].

Больше всего изобиловал самый драгоценный из всех: природа сама в Галлии являла золото жителям[7], говорили древние. Довольно большое число рек, спустившихся с Севенн, Пиренеев или Альп, несли или скрывали крупицы в своих песках или илах; достаточно было промывки земель, чтобы увидеть металл в его сверкающей чистоте, и слабые существа были способны его найти и собрать[8]. — Самыми богатыми жилами были севеннские рудники и пиренейские, последние — самые обильные из всех: и те и другие почти не скрывались, и они сразу отдавали самородки величиной с ладонь, которые нуждались лишь в лёгкой очистке[9]. — В русле рек или в скалах гор золото выходило на поверхность там, где оно существовало, находясь почти в непосредственном распоряжении людей: и это, возможно, причина славы золотоносного богатства, приписанной Галлии, и быстроты, с которой это богатство исчезло[10].

Галлия, напротив, у древних считалась лишённой серебра[11]. Но они должны были сгустить краски, чтобы контраст яснее обозначил изобилие золота в некоторых регионах и лёгкость, с которой его собирали. Серебро, напротив, было рассеяно и всегда в довольно малом количестве; оно скрывалось на грозных глубинах[12]; оно смешивалось с сернистым свинцом; и оно требовало, чтобы быть приведённым в полезное состояние, много терпения и труда. Но в конце концов оно не было очень редким: в ста местах находились месторождения сереброносного галенита[13]; Альпы и Пиренеи имели свои серебряные ручьи[14], и разрабатывались значительные рудники в Руэрге и Жеводане, в том самом севеннском регионе, где производство золота было столь интенсивным[15].

Как прежде, так и теперь, именно железо могло быть главным ресурсом промышленной металлургии. Особенно называли большие рудники Берри и Перигора[16]. В действительности не было региона, где активные поиски не позволили бы обнаружить железные руды: и почти повсюду, в Бургундии или Шампани[17], как в Гаскони[18], в нимском Лангедоке[19], как в долинах Турени[20] или вдоль траншеи Самбра-и-Маас[21], галльская почва покрыта древними шлаковыми отвалами или железными кучами: даже в соседстве вечных снегов, на высоте 3000 метров, крестьяне Морьенна рыли колодцы и пробивали штольни[22].

Но железо за шестьсот лет до нашей эры, возможно, ещё не составляло орудия силы или труда для людей и элемента богатства для страны. Галлия, жившая в бронзовом веке[23], нуждалась прежде всего в олове и меди. В этом отношении она была, по крайней мере по видимости, посредственно одарена. Регионы с оловянными месторождениями простирались в Лимузене[24], Бурбонне[25] и Морбиане[26]; медные рудники разрабатывались в Гаскони[27], в Тарантезе[28] и во многих других регионах юга и центра[29]. Но если эти месторождения были значительнее, чем думают, они довольно быстро истощились и не могли удовлетворить потребление многочисленного и деятельного народа.

Галлия, наконец, производила свинец почти повсюду и в тех же местах, где собиралось серебро, от которого он был неотделим.

Конечно, её репутация и богатство как металлической страны никогда не равнялись репутации и богатству соседней Испании: та была мощным блоком металла, где все поколения древнего мира, начиная с финикийцев самых далёких плаваний, резали и рыли непрестанно и без потерь, и никакой известный регион не предлагал богатства, сравнимого с этим поясом золота, серебра, свинца и меди, который обрамлял андалузскую равнину[30]. Но Галлия шла сразу после Испании в восхищении людей[31]; и если возможно, что они преувеличивали чудеса её крупиц и жил, это мало важно: ибо история страны зависит столько же от репутации, которую ей создают, сколько от той, которую она заслуживает.

К тому же получалось, что самые редкие в Галлии металлы были теми, которые наиболее изобиловали совсем близко от её границ. Испанские серебряные рудники начинались в высоких землях Арагона [32], и именно из объятых пламенем Пиренеев, говорила легенда, некогда спустились потоки этого металла. К северу от Арморики, в одном-двух днях плавания, простирались бесконечные оловянные месторождения Корнуолла и Девона, где назначали встречу, далеко за шестым веком до нашей эры, торговцы южного мира [33]. Наконец, Испания обладала по другую сторону Бидасоа медными рудниками Райи, горы, колодцы которой свидетельствуют ещё о изумительной работе, несколько веков длившейся [34]: и эта вершина с тройной короной, которая видна так издалека из долин и с берегов Лабурда, была, возможно, иногда включаема в Галлию, истинной границей которой она является, более естественной, чем незначительная Бидасоа [35]. — Непосредственные соседства Франции доставляли ей, следовательно, без задержки те из металлических ресурсов, которые её почва ей отказывала.

II. — СТРОИТЕЛЬНЫЕ КАМНИ И ПЛАСТИЧНЫЕ ГЛИНЫ [36]

Сама почва, камень или глина, для человека ещё драгоценнее, чем недра: из неё он извлекает свои строительные камни и свою керамику, то есть не необходимые элементы своих жилищ и своей посуды (ибо дерево может ему для этого служить), но средства сделать свои жилища более надёжными и пригодными для большего числа употреблений, своё существование более приятным, более устойчивым и менее однообразным.

Галлия благодаря столь сильному и столь разнообразному каркасу, который давало ей её геологическое строение, была неисчерпаемым хранилищем камней всякого рода. Очень разные виды встречались в ней. Первобытные народы находили там для своего оружия бесчисленные месторождения кремня, а для своих гробниц или памятных камней — неистощимый гранит центральных и армориканских земель. Для валов галльских крепостей, для памятников римских городов, для мощения современных городов, для всех убежищ публичной и частной жизни страна предлагала, в зависимости от места, порфир или базальт, песчаник или известняк, известковый камень или гипс: я упоминаю лишь для памяти о мраморах Пиренеев[37] и Альп[38], которые были простой деталью фантазии в жизни людей. Даже в равнинах Ландов и нижнего Мааса ни один регион Галлии не лишён своих каменных материалов[39]. Двойной круг юрских известняков, самых пригодных из всех для строительства зданий, обрамляет Парижский бассейн и Центральный массив[40], эти два главных региона притяжения или сопротивления[41].

Преимущество нашей страны было в том, что она часто представляла совсем близко друг от друга очень твёрдый камень и очень мягкий камень. В римскую эпоху хвалили белые камни Бельгии, которые пилились так же легко, как дерево, и из которых делали коньковые плиты, тонкие и лёгкие[42]; и тот же регион обладал самым прочным порфиром северной Галлии[43]. Парижский бассейн поставлял рядом грубый известняк строительных камней и эти жерновые камни, одновременно столь нетяжёлые и столь прочные[44].

Главные перекрёстки Галлии, те, где люди должны были сосредоточиться и остаться жить, имели поблизости каменоломни, где можно было резать без стеснения. Марсель вдоль берегов, выходивших из его порта, находил либо тонкий камень Кассиса, холодная и блестящая поверхность которого похожа на мрамор[45], либо крупнозернистый моллас Ла-Куронн и его мыса, откуда фокейцы брали свой вал и где старый город запасается ещё и теперь[46]. Лион должен был разрабатывать на речных путях, сходившихся к Фурвьеру, твёрдые пласты Турню[47], пласты Сейселя с мелким зерном, благоприятным для скульптуры, пласты Фэ (Эн), грубые и стойкие[48]. В пределах досягаемости Бордо показывались слои камней за Жирондой, посредственные и с неправильным зерном[49]; но дальше располагались террасами великолепные известняки Нижней Шаранты[50], которые всегда самые востребованные в Западной Европе[51].

Это обилие материалов сопротивления объясняет прочность римских памятников даже в разъедающем климате Трира и Отена. Если мне возразят, что почти все города Запада, от Булони до Бордо, не сохранили ничего из своего прошлого и что не осталось ни одной куртины галльской стены, я отвечу, что вина в этом людей, которые разрушали[52], а не природы, которая была готова сохранять. Она позволила бы жить валам Герговии и Аварика с тем же безразличием, что и самым скромным дольменам, если бы человек не вмешался, чтобы их опрокинуть. Впрочем, судьба обломков галло-римских зданий — доказательство превосходства материала, извлечённого из каменоломен нашей почвы: именно на основании, составленном из фрагментов предыдущих зданий, стены средневековых городов воздвигались веками; и иногда один и тот же камень служил поочерёдно, на протяжении девятнадцати веков, антаблементом римского мавзолея, ярусом коммунального вала, межевым столбом между двумя территориями[53].

Как горный каркас Галлии создал её богатство гранитами и известняками, так множественность и сила её текучих вод чаще всего объясняют обилие отложений пластичной глины, которые распространились на поверхности почвы[54]. На области древнего ледника Рун образовалась эта серая, вязкая и грубая глина, которая позже создаст богатство аллоброгских гончаров [55]. Вокруг Центрального плато, на юге как на севере, накопляются глубокие и доступные слои поддающихся замесу илов: почва Алье, несравнимая как стимул урожаев, — также огромный резервуар белой и лёгкой глины, где кремнезём и глинозём соединяются почти одни, в пропорциях, необходимых для лучшей керамики[56]. Нет ни одного региона Галлии, сколь бы обездоленным он ни казался, который не мог бы производить свой кирпич и свою черепицу[57]; низкие земли Ландов и Голландии слишком часто лишены каменоломен: но кирпичные и черепичные заводы там изобилуют, почти по одному на две прихода[58]. Иногда эти глиняные месторождения оказываются у самых ворот крупнейших городов, как будто чтобы помочь их строить: в двух лье к северу от Марселя и близ берега, среди суровых скал Эстака, нагромождаются розоватые массы пластичной земли, самой элегантной и самой податливой, какую можно видеть[59]: Галлия уже у своего южного входа объявляла себя одной из великих керамических наций древнего мира[60].