В начале было Слово. Книга I. Мот
- -
- 100%
- +
Сильвия вскочила, инстинктивно схватившись за край кровати. Каллисто сделала то же самое, ее пальцы впились в одеяло.
– Что это? Землетрясение?
Но Сильвия уже поняла. Не землетрясение. Звук был не тот. Не глухой гул снизу, а скрежет, рвущийся из под самых колес. Скрип дерева, ломающегося под давлением.
Она схватила Каллисто за запястье. Так крепко, что у той перехватило дыхание. И рванула к двери. Не бежала, а буквально протащила ее через узкое пространство. Каллисто, выброшенная наружу, перевернулась в воздухе, приземлилась на носки и ушла в кувырок, гася инерцию.
Обернулась. И застыла.
Сильвия не прыгнула за ней. Она стояла в дверном проеме, и из под варды, из темной щели между землей и днищем, выползали корни. Не обычные древесные отростки. Толстые, как человеческая рука, черные, будто обугленные, покрытые странной слизью, которая блестела в лучах солнца. Они уже обвили колеса, впились в дерево, и теперь тянулись к ее ногам, медленно, неумолимо, как щупальца спрута.
– Сильвия! Осторожно! Прыгай!
Сильвия не прыгнула. Она отшатнулась назад, в темноту варды. На мгновение Каллисто подумала, что та вжалась в угол, испугалась. Но через секунду Сильвия выскочила обратно. И в ее руках был топор. Не маленький походный топорик, а настоящий, тяжелый, с длинной рукоятью, лезвие которого тускло поблескивало в ясном свете дня.
Она не кричала. Ее лицо было маской холодной ярости. Беззвучно, только с резким выдохом, она вонзила топор в ближайший корень.
Раздался звук. Не древесный треск, а что-то влажное, мясистое. Корень дернулся, из раны брызнула густая зеленая жидкость, пахнущая гнилью и медью. Все остальные корни на мгновение замерли, съежились, словно почувствовав боль.
Этого мгновения хватило. Сильвия прыгнула.
Не грациозно, как Каллисто. Жестко, по-солдатски, сгруппировавшись и приземлившись на бок. Удар о землю отозвался болью в плече, но она уже катилась, пытаясь встать. Корни ожили снова. Быстрее теперь, яростнее. Один из них схватил ее за лодыжку, сжал так, что кости затрещали.
Каллисто рванулась вперед, выхватила Сильвию буквально из объятий корня. Та вскрикнула беззвучно, ее лицо исказила гримаса боли.
И тогда они увидели.
– Что за хрень? – прорычала Каллисто.
Сильвия знала. Но сказать не могла. Не дерево. Не растение. Дормы. Трое. Они поднимались из земли, будто вылезали из могил. Тела. Грубые подобия стволов, покрытые корой, которая больше напоминала кожу, стянутую на костях. А на этих стволах. Лица. Человеческие лица, вмерзшие в дерево, искаженные предсмертной агонией. Рты открыты в беззвучном крике, глаза. Пустые впадины, из которых сочилась та же зеленая слизь.
– Сильвия!– крик Антонио прозвучал откуда то справа.
Он бежал от ручья, ведро выпало из его рук, вода разлилась темным пятном по пыли.
Вита появился рядом, схватил обеих девушек за плечи и оттащил назад, за варду. Его лицо было бледным, но руки. Твердыми.
– Дормы... – прошипел он, и в его голосе была та же холодная ярость, что и у Сильвии. – Не двигайтесь…
Антонио тем временем рванул к лошадям. Луну он отвязал первым. Кобыла, почуяв опасность, рванула с места, не дожидаясь команды. Ветер последовал за ней. Лошади близнецов уже исчезли. Только клочья разорванных поводков валялись на земле.
– Антонио, назад!– закричал Вита.
Поздно.
Корень. Черный, скользкий. Выстрелил из под земли, как кнут. Обвил ногу Антонио выше колена. Схватил, сжал. Кость хрустнула. Не треснула, а именно хрустнула, как сухая ветка. Антонио вскрикнул, упал. Корень потащил его к существам.
Сильвия вырвалась из рук Виты. Не побежала. Рванула, как зверь, сорвавшийся с цепи. Топор в ее руках казался продолжением тела.
– Сильвия! – кричал Антонио, его голос сорвался на хрип. – Уходи! Уходи прочь!
Она не услышала. Или не захотела слышать.
«И не подумаю...», вот что говорила она.
Первое существо встретило ее, выбросив корни щупальца. Сильвия не уворачивалась. Она шла прямо, и когда корни протянулись к ней, она ударила. Не по корням, а по самому стволу, туда, где было одно из лиц. Топор вошел глубоко, с тем же влажным чавкающим звуком. Дорма завизжала. Высоко, пронзительно, не по деревянному. Зеленая жидкость хлынула фонтаном, забрызгав Сильвию с головы до ног. Она даже не моргнула. Выдернула топор, ударила снова. И снова.
Дорма рухнула, корчилась на земле, из ран сочилась жизнь.
Вита бросился ко второй, вооруженный только пустым ведром, которое он поднял с земли. Он не бил наугад. Целясь в лицо, в те пустые глазницы. Металлический обод ведра со звоном ударил по коре, и дорма отшатнулась, зашипела.
Каллисто поднялась. Не побежала. Пошла. Медленно, целенаправленно. Ее лицо было пустым, только глаза горели холодным огнем.
– Не трогай его, – сказала она тихо.
Она запрыгнула на ствол третьей дормы, цепляясь за выступы коры, как скалолаз. Ее кулак ударил по лицу, вмерзшему в дерево. Кость встретилась с корой. Треск, боль, но она била снова. И снова. Пока костяшки не ободрались в кровь.
Топор выскользнул из ее потных рук после третьего удара. Сильвия подняла его, чувствуя, как дрожат мышцы. Зеленая слизь залила ей лицо, попадая в рот, вызывая тошноту. Она сплюнула, замахнулась снова. Дорма упала, обмякшая, зеленая лужа растекалась вокруг.
Она обернулась. И увидела.
Третья дорма. Та, что держала Антонио. Уже почти поглотила его. Корни обвили его по пояс, сжимали, впивались в плоть. Мужчина не кричал больше. Он хрипел, и из его рта шла алая пена. Его тело было перекошено под неестественным углом. Позвоночник, должно быть, уже не был целым.
– Ухо...ди, – прошептал он, и в этом шепоте была последняя мольба. – Пожал...уйста...
Сильвия не ушла.
Она побежала. Не к брату. К ней. Топор в руках взметнулся, опустился. Удар. Еще. Еще. Она не целилась. Била куда попало, в ствол, в корни, в те черные щупальца, что держали Антонио. Зеленая жидкость летела брызгами, смешиваясь с ее слезами, которые текли молча, беззвучно, как и все, что она делала.
Дорма взвыла в последний раз и обмякла. Корни ослабли.
Сильвия бросила топор. Он упал в грязь с глухим стуком.
Она подползла к брату на коленях. Потому что ноги больше не слушались. Упала рядом, взяла его руку. Она была холодной. Липкой от крови и той зеленой слизи.
Антонио смотрел на нее. Его глаза были еще живыми, но в них уже плавала смерть, медленно затягивая зрачки пеленой.
– Не плачь, родная... – хрипел он, и кровь выступила у него на губах, алая на фоне бледной кожи. – Ты... Умница... Выживи... Хорошо?.. Ты… Последнее... Что у меня...
Он не договорил. Взгляд его застыл, ушел куда то вдаль, сквозь нее, сквозь небо, сквозь все. Его рука обмякла в ее пальцах.
Сильвия не закричала. Она просто сидела, держа эту руку, смотря в эти пустые глаза. А вокруг них лежали три мертвые дормы, лужи зеленой жидкости медленно впитывались в землю, и запах гнили и крови висел в воздухе, густой, удушливый, как сама смерть.
Первой пришла в себя Каллисто. Она медленно подошла к Сильвии. Села на колени. И осторожно, боясь спугнуть, положила ей руку на плечо. А потом приобняла.
Они просидели в таком положении вечность. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени. Вита уже нашел лошадей и вернул их к варде. Они все сидели и не двигались. Только Сильвия уже не плакала. Она смирилась с этой потерей.
– Нам надо его похоронить… – Вита сказал это тихо.
Сильвия только кивнула.
Она потянулась книзу. Поцеловала старшего брата в холодный лоб и встала. Одежда была вымазана в зеленой слизи, но девушку как будто это не беспокоило. Она посмотрела на Каллисто, потом на Виту. В черных глазах читалась мольба.
– Сильвия…
Каллисто тут же подскочила и взяла ее за руку. Выглядела она не лучше, но почему-то смотрела на нее глазами полными понимания.
– Ты не одна, слышишь? – продолжала она. – Не сдерживай боль… Иначе она съест тебя изнутри… Мы похороним его… По-человечески… Вита?
Вита только согласно кивнул.
Прошло несколько часов. Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив после себя багровую полосу на западе, а Вита выкопал могилу.
Сильвия все еще сидела у могилы брата, не двигаясь.
Только когда первые звезды зажглись, Каллисто осторожно подошла и взяла ее за руку.
– Сильвия... Нам нужно двигаться. Пойдем с нами… В Ничейные Земли.
Сильвия медленно подняла голову. В ее глазах не было слез, только пустота. Она посмотрела на могилу, затем на Каллисто, и наконец кивнула.
Часть III. Глубины Вечного Штиля. Глава I. День Великой Матери.
Солнце замерло в зените. Не решалось то ли осветить праздник, то ли обнажить трещины в плитах.
Ярмарка на Ничейных Землях дышала тем особым дыханием, какое бывает только там, где временно забывают, к какому берегу принадлежишь. Между крышами трепетали флажки. Лавочники зазывали народ. Едкий трубочный дым мешался со сладким жиром жареного мяса. Кто-то торговался, кто-то хохотал, дети носились между прилавками.
Колокол Конклава Трех Путей ударил три раза.
В центре площади собралась толпа.
Вита танцевал.
Не для них. Для ветра. Для тишины, которой почти не было. Тело помнило. Разум нет. Пламя. Крики. Отец. Движение переламывало память. Вплавляло в мышцы. Он замер на носках. Развернул корпус. Рухнул вниз и замер над самой землей. Толпа ахнула. Вита вынырнул из падения с улыбкой. Только пальцы до сих пор до конца не разгибались.
На краю фонтана сидела Сильвия. Маракасы отбивали ритм. Сухой, ровный. Иногда она сбивалась на долю такта, но никто не замечал.
– Подходите! Только сегодня! Неповторимый танцор из Лар-Солиса!
Каллисто стояла с поднятой головой, в простом белом платье и серых штанах, и протягивала шляпу Виты. Шляпа была новая. Он купил ее на честно заработанные взамен той, что сгорела. В шляпе звенела медь.
Она покосилась на белых лошадей у фонтана. Луна и Ветер пили воду. Бродячая Звезда Сильвии стояла рядом.
Они здесь неделю. Пальцы Виты еще не гнулись как надо, но душой он уже танцевал. Каллисто смотрела на брата и улыбалась.
Кто-то бросил монету. Каллисто разжала кулаки, натянула благодарную улыбку. Как учил отец.
– Разойтись! – голос перерезал площадь. – Прекращаем!
Толпа дрогнула. Вита остановился. Двое стражников в черном, эмблема Создателя на груди, мечи с фиолетовыми навершьями на левом бедре. Полукровки. Нечистые. Не люди, а сама система.
Она спрятала шляпу за спину. Сильвия спрыгнула с фонтана и подошла к ним. Маракасы смолкли.
Вита скрестил руки.
– Почему нельзя? Ярмарка. Все танцуют, играют, покупают.
Сильвия кивнула, звякнула монетками.
– Не положено, – стражник даже не взглянул на него. – Через администрацию.
– А кто вам сказал, что нам платят? – Каллисто опасно улыбнулась.
– Девушка, мы по-вашему слепые?
– Ну, немые у нас есть.
Вита развел руками. И получил подзатыльник от Сильвии.
– Прости-прости.
Второй стражник, темнокожий, с серыми глазами, поморщился.
– Хотите зарабатывать, платите налог. Администрация там.
Он кивнул на двухэтажный белый дом за лавками с пряностями.
Каллисто шагнула вперед. Вита перехватил ее взгляд и прерывисто вздохнул. Слишком поздно, чтобы останавливать.
– Налог? – голос у нее был тихий. – Мы танцуем, чтобы просто поесть. А вы говорите налог?
Сильвия тронула ее за плечо. Каллисто стряхнула руку.
– Или у вас тут новая фишка, налог на выживание?
– За башнями есть столовая. Кормят бесплатно.
– Вы издеваетесь? Мы не будем побираться!
– Я предлагаю вам альтернативу.
– А я отказываюсь!
Стражник с фиолетовым навершьем медленно положил ладонь на рукоять.
– Тогда извольте пройти с нами.
– Куда?
– В подземелье.
Каллисто рассмеялась. Горько. Звонко.
– Браво.
Вита встал между ними. Плавно. Как в танце. Рука к сердцу. Поклон. А потом улыбка. Широкая, льстивая. Он заметил краем глаза, что Сильвия подавила смешок.
– Простите мою сестру. Она немного... нервная после переезда. Первый раз в Ничейных Землях. Не знаем правил. Сию минуту все решим. Каллисто. Пойдем.
– Я не договорила.
– Договорила.
Он взял ее за локоть. Пальцы еще плохо гнулись, но хватка была железной.
– Ты и так слишком много сказала.
Он потянул ее прочь. Сильвия жестом показала, что останется с лошадьми.
Вита шагал быстро. Мимо девушек в зеленых платьях. Мимо детской площадки. За пестрый шатер. Подальше от глаз. И споткнулся. О простой камень.
Его губа презрительно вздернулась. Покачал головой, а когда они отошли на нужное расстояние, обернулся. Глаза смотрели встревоженно.
– Ты с ума сошла?
Каллисто вжала голову в плечи.
– В смысле?
– Мы несовершеннолетние. Если они начнут копать, отправят в приют, Каллисто. Ты хочешь в приют?
– Я не подумала...
– Не подумала, – он потер глаза. – Я не могу потерять и тебя. Слышишь?
– Прости. Я сама не знаю, что со мной. Раньше я была не такой.
Вита выдохнул. Обнял ее.
– Глупая. Просто будь осторожнее. Мы не знаем, кто вокруг. Чем меньше внимания, тем дольше живем. Все. Успокоилась?
Каллисто вытерла глаза. Посмотрела на него. Он улыбался. Так, как умел только он. Будто ничего и не было.
– Ладно. Идем в твою администрацию.
Вита коснулся ее лица. Еще раз улыбнулся. И зашагал к белому дому.
Каллисто глубоко вздохнула и пошла следом. Мимо хромающего мужчины, мимо светлого юноши, который ел моченое яблоко с довольным, счастливым лицом.
На противоположном конце ярмарки Бернир медленно пробирался мимо рядов лавок. Виви ушла куда-то еще утром, даже не сообщив. Он оставил меховую броню и амуницию в трактире, где остановился с Вороненком, и был теперь в простой льняной рубашке. Каждый шаг причинял острую боль в ноге. Боль, которая усиливалась с каждым движением. На щеке зияла темная полоса и ее размеры постепенно увеличивались. День за днем. Шире. Темнее. Глубже.
Он старался идти ровно. Сохранять спокойствие. Вести себя как можно обычнее. Но тревога уже сидела под диафрагмой. Он не знал, как быстро яд распространяется и каковы будут последствия.
Хотя нет. Знал.
И это пугало еще больше.
У мясного шатра Лар-Солиса он остановился. Смуглый лавочник цвел улыбкой, а Вороненок внимательно наблюдал за воином.
– Сколько стоит тушка? – спросил Бернир, указывая на крольчатину.
– О! Это не просто кролик! – лавочник всплеснул руками. – Мой сын вчера попал ему прямо в глаз. С сорока шагов. Клянусь бородой прадеда! Четыре золотых, и легенда твоя.
Бернир поднял бровь.
– Четыре золотых. Мы за трактир платим два серебра. Или ваш кролик, помимо того что легенда, еще и танцует?
– Подожди-подожди, дорогой! – лавочник засуетился. – Одна золотая. Самая сочная тушка. Ты только взгляни на этот бок! Масло, а не мясо.
– Пойдем, – Бернир повернулся к мальчику. – Торгаш увидел зардийцев и решил, что мы идиоты. Расскажем страже. Им понравится.
– Друг мой! Ну что ты, в самом деле? – лавочник понизил голос и оглянулся. – Я же шучу. Пять сребреников. Клянусь матерью. Пять.
Бернир молчал. Смотрел.
– Четыре?..
Бернир молчал.
– Ладно. Четыре. Твердая цена. Кролик как кролик. Никаких легенд.
– Вот так-то, – Бернир полез в красный мешочек, висевший на поясе. – Восемь сребреников. Беру два. Вороненок, посчитай тушки и общую стоимость.
Вороненок уставился на прилавок. Тушки. Цифры. Наморщил лоб. Громкий вздох. Развернулся на месте, переступил с ноги на ногу, уставился в землю.
– Зачем мне это? Я воином буду. Воины не считают кроликов.
– Воины считают потери. Припасы. Людей в отряде, – Бернир заворачивал мясо в пергамент, не поднимая глаз. – Безграмотный воин, мертвый воин. Просто чуть позже.
Вороненок поджал губы.
– А где ты научился?
Пауза.
– Мать научила, – Бернир затянул узел на свертке, и мальчику показалось, что он горько улыбнулся. – А в четырнадцать я пошел в университет при щенках.
– Я буду стараться. Но мне тяжело. Я одиннадцать лет жил без грамоты.
– Ты одиннадцать лет жил вообще без всего. И ничего. Выжил. Счет не самое страшное. Пойдем.
Они двинулись дальше. Вороненок смотрел на рыжего воина. Хромота стала глубже, кожа белее. Черный шрам пульсировал. От боли или слабости Бернир то и дело задевал прохожих, извинялся, тер ладонью бедро. Хоть он ничего и не говорил, мальчик видел. Ему плохо. Очень плохо.
Но ярмарка отвлекла.
Лавки сияли красками. Воздух был густым от сладостей и экзотических пряностей. Запахи наслаивались друг на друга, как лепестки. Он никогда раньше не видел ничего подобного. А потом и вовсе забыл, что надо дышать. Просто стоял и смотрел.
Северные эльфы у кукольного представления. Полукровки. Огнеглотатели.
Вороненок замер. Огонь вырывался изо рта в небо. Живой. Дышащий.
– Пойди сюда.
Нехотя отвернулся. Побежал.
Бернир стоял у шатра и разговаривал с зардийским кузнецом. Голый торс в шрамах. Руки-молоты.
– Вороненок, – он протянул огромную ладонь. – Это Вёлунд. Мой давний товарищ. Вместе учились.
Кузнец протянул руку мальчику.
– Приветствую, малец. Как тебе праздник?
– Праздник? – Вороненок удивленно моргнул.
– Да, праздник. Сегодня Ир Саап. День Великой Матери.
Вороненок молчал.
– Да уж... – Вёлунд покачал головой и повернулся к Берниру. – Где ты такого нашел? Под лавкой?
– Прибился, – Бернир чуть улыбнулся. – Хороший парень. Быстрый. Скажи, есть для него что-нибудь?
– Есть ли у меня?! – Вёлунд захохотал и раскинул руки над прилавком, ломившимся от меховой брони, шлемов, наручей. – Ты меня оскорбляешь. Сапоги, шлемы, нагрудники. Для мальца. Кожа, не железо. Железо пусть носит тот, кому уже не расти. Выбирай. Не сядет, перекую.
Бернир склонился над прилавком. Кожа. Металл. Прочность и легкость. Мальчик будет расти. Броня должна дышать.
Вёлунд вдруг перестал улыбаться и кивнул на лицо Бернира.
– Это что? Недавнее? Или у зардийцев теперь мода на шрамы до кости?
– Покусался. Подземное существо. Щур.
– Щур? Я такие только в книжках видел... Где ты его нашел? Я думал, они вымерли лет сто назад. Ты в музей подземной фауны сходил?
– Долгая история. Будет время, за кружкой.
– Выглядит паршиво. К лекарю ходил?
– Нет.
– На ярмарку приехал один. Сиди у фонтана, рядом со статуей Ужасного. Заскочи. И не говори будет время. Это не просьба.
– Хорошо.
– Вот и славно.
Бернир выбрал. Кивнул мальчику.
– Иди сюда. Примерь.
Вороненок стянул старый нагрудник. Медленно. Как будто кожу снимал. Остался в одной рубашке. Плечи сжались.
Бернир протянул новый нагрудник. Вороненок надел. Новая броня легла мягко. Он выдохнул.
– Ну? Нравится? – Вёлунд улыбался.
– Да. Очень. Особенно сапоги. Удобно.
– А то! Я один из лучших в своем деле.
– Сколько это будет стоить?.. – Бернир снова полез в красный мешок.
Вороненок уже не слушал их. Новая броня сидела как влитая. Он смотрел на старый нагрудник и удивлялся, насколько Бернир был прав. Поднял голову к голубому небу. Улыбнулся.
Грохот.
– Бернир! Осторожно!
Вороненок обернулся. Бернир сидел на земле. Вёлунд держал его за плечо. Воин не поднимал глаз. Грудь ходила ходуном. Чернота уже подползла к глазу. Бледный. Как полотно.
Мальчик бросился к нему. На колени.
– Ты в порядке?
Пустой взгляд.
– Все в порядке... Просто... отдохну.
Он тер бедро. Сжимал кулаки. Пытался справиться. Боль не уходила.
Кровь стыла в жилах.
– Ни черта не в порядке! – Вёлунд говорил без улыбки. – Ты весь горишь, друг мой. Малец, помоги поднять. На лавку. Вон туда.
Вороненок служил опорой, пока кузнец осторожно поднимал Бернира. Лавка была прямо напротив. Усадили быстро.
– Ты глянь. Напился. В разгар дня! – женщина в синем платке сложила руки на животе. – И ведь не стыдно.
– А чего стыдиться? Праздник же, – вторая, помоложе, хмыкнула. – Вчера эльф на качелях вверх ногами летал и пел гимн Лар-Солиса. Этот хотя бы сидит тихо.
Вороненок дернулся. Вёлунд перехватил его плечо.
– Не надо. У них своя ярмарка. Сплетни и осуждение. Бесплатный аттракцион.
Он сунул мальчику красный мешочек.
– Бегом к лекарю. У фонтана, рядом со статуей Ужасного. Расскажи все про щура. Все как было. Ну! Чего стоишь?
Вороненок кивнул и рванул. Поворот. Еще поворот. Исчез.
Вёлунд заглянул Берниру в глаз.
– Бернир. Слышишь меня?
– Да... Мне легче... Да уж...
Бледный воин сидел на лавке, сгорбившись. Бедро под ладонью. Шрам пульсировал. В глазах муть. Тошнота подкатывала к горлу. Он пытался фокусироваться на проходящих людях. Тяжело дышал.
Рвоту он не сдержал.
Фэя пробиралась сквозь ярмарку. Быстро, ловко, будто вода сквозь пальцы. Мимо лавок, мимо пряного дыма и крикливых зазывал. У фонтана она на мгновение задержала взгляд на рыжем мужчине. Его только что вырвало чем-то черным. Она нахмурилась. Покачала головой.
– Пойдем скорее! Чего ты там медлишь?
Гектор шел позади. Навязчиво обходил людей. Всегда слева. Переступал трещины. Нога не должна попасть на стык плит. Если попадала, он останавливался и начинал отсчет заново. Семьдесят три, семьдесят четыре...
Движения его были не естественными. Как будто невидимый кукловод дергал за нити, и ни одна из них не должна была запутаться.
Третий день на ярмарке. Третий день он не говорил с ней. Только шептал под нос. Считал шаги. Повторял слова. Механическую руку прятал под белым плащом, но складки должны лежать симметрично. Если складка сбивалась, поправлял. Обязательно.
Фэя обернулась. Он заметил.
«Повернулась вправо. Теперь должна повернуться влево», отмечал он про себя.
Она не повернулась.
У него дернулась щека.
– Если будешь так плестись, мы никогда ее не найдем.
Гектор мельком взглянул на нее и тут же отвел глаза. Взгляд скользнул по лицу и упал на камни. Считать трещины. Семьдесят пять, семьдесят шесть.
– Надо было остаться в Пустынниках... Мать попутала помогать тебе.
Фэя вздохнула. Ей хотелось взять его под руку и просто потащить, быстро, решительно, через всю эту проклятую ярмарку до Конклава Трех Путей. Но нельзя. В порту, когда они только сошли с корабля, она попыталась дотронуться до его плеча. Он вздрогнул, всем телом, как от удара, и наорал. На нее. Никто в ее короткой жизни не смел повысить голос. Она замерла тогда. Чуть не заплакала.
Теперь она просто ждала. Стояла и ждала, пока мужчина с мертвой рукой закончит ритуал и тронется с места.
– Пойми, – заговорила она спокойно. – Служители должны быть у Конклава. В столовой для бедных. Только они могут тебе помочь. Поэтому, прошу тебя. Пойдем немного быстрее.
Гектор переступил с ноги на ногу. Раз, два, три. Меньше нельзя. Больше нельзя. Поправил плащ. Складки. Металлические пластины скрипнули под его пальцами. Сухо, больно. Память о том, что случилось, жила в этом звуке.
Люди оборачивались. Рассматривали странного путника. Но черные глаза Гектора не смотрели на лица. Они смотрели на трещины. Семьдесят семь, семьдесят восемь...
Фэя маневрировала впереди. Уклонялась от прохожих в последний миг, проскальзывала в зазоры между плечами и корзинами. Гектор заметил это. Она двигалась как он сам когда-то. До всего.
Между ними вдруг взметнулся эльфский мальчишка. Южный, чернявый, босой. Пробежал прямо сквозь дистанцию. Нарушил счет.
Гектор замер. Дыхание участилось.
Нужно отступить на три шага. Начать путь заново. Так правильно.
Он скривился и натянул плащ на механическую руку. Складки легли криво. Он поправил.
Фэя оборачивалась.
«Повернулась влево. Теперь должна вправо. Дважды».
Не повернулась.
Щека дернулась снова.
Они приближались к центру площади. Шум нарастал. Ярмарка дышала в полную грудь. Ор, смех, песни, скрип телег. Гектор сжимал мертвые пальцы. Раз, два, три. Снова и снова. Этот проклятый счет. Этот проклятый шум. В Пустынниках он сидел бы сейчас в четырех стенах, где тихо, темно, и никто не оборачивается.
Раз.
Два.
Три.
Сжал кулак. Металл скрипнул.
– Мы пришли.
Фэя остановилась у фонтана. Вода пела. Тонко, многослойно. Рядом высилась статуя Энрика Ужасного. Жалкий каменный эпилог. Она вдохнула. Воздух был влажным от брызг. Плечи опустились.
Гектор проследил за ее взглядом и сердце сжалось.
Прямо на улице, под разноцветными магическими светильниками и фиолетовыми флажками, за длинными деревянными столами сидели люди. Эльфы. Полукровки. Все в грязной одежде. Ели из железных тарелок. У деревянного сарайчика выстроилась очередь. Служители в серых рясах разливали еду.