Мята и краски

Я скептически прищурилась, пытаясь отыскать в этой глянцевой шеренге хотя бы тень интеллекта или творческой глубины, но видела лишь безупречные узлы галстуков и ослепительно белые манжеты рубашек, выглядывающие из-под дорогих рукавов.

— Лер, серьезно, это парад моделей, а не кафедра, — пробормотала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Который из этих павлинов наш куратор? Я вижу только ярмарку тщеславия.

Я раздраженно опустила глаза обратно в телефон, где Камила уже строчила ответные колкости.

— Здесь все выглядят так, будто их только что извлекли из подарочной упаковки с этикеткой «Типичный мажор». Лощеные, пустые и до тошноты одинаковые. Ткни пальцем в своего «гениального мальчика», чтобы я знала, чьи лекции буду со спокойной совестью просыпать.

++++

Я, верная своей многолетней привычке, умудрилась проспать и прослушать всё самое судьбоносное. Пока телефон сиротливо грелся в кармане, мой мозг работал в режиме экстренной перезагрузки. Толпа студентов, напоминающая стайку дезориентированных мальков, послушно потянулась вслед за наставниками к массивным дверям Академии. Я же замерла, кожей чувствуя, как привычная реальность идет глубокими трещинами и осыпается пеплом мне под ноги.

Мы с Лерой, по старой доброй традиции, плелись в самом хвосте группы, выстраивая невидимую стену между собой и остальным миром. Но стоило мне сделать шаг к входу, как на моё плечо с размаху обрушилась рука Костика — тяжелая, бесцеремонная и неумолимая, словно чугунная плита. От этой внезапной атаки и его специфического «дружеского» давления я едва не осела на щербатую брусчатку, лишь чудом удержав равновесие.

Костик был тем самым типом парней, которые застревают в твоей жизни, как старая жевательная резинка на подошве — избавиться невозможно, да и вроде как привык.

Наше «трио» сформировалось душным летом в лагере «Лесной бор», когда нам было по двенадцать. Пока остальные девочки плели венки, мы с Лерой и Костиком организовали «Биологический исследовательский центр» за четвёртым корпусом. Суть исследований была проста и жестока: мы ловили жирных жаб у пруда и соревновались, кто запихнет им в пасть больше дохлых мух. Костик тогда был тощим, вечно ободранным пацаном в растянутой майке, но уже тогда в нем проснулся талант лидера — он всерьез уверял нас, что так мы помогаем лягушкам «набрать массу» перед зимой.

В том же лагере он притащил нас в старый спортзал. Там висели тяжелые, пахнущие пылью и застарелым потом боксерские груши. Костик, нацепив перчатки, которые были ему по локоть, изо всех сил молотил по ним, изображая Рокки Бальбоа, а мы с Лерой честно старались не отставать, отбивая кулаки в кровь. А по вечерам были бесконечные партии в настольный теннис. Костик играл грязно: подрезал мячи, отвлекал нас дурацкими шутками и дико орал, когда выигрывал, вскидывая ракетку как кубок чемпионов.

С тех пор прошло много лет. Костик раздался в плечах, обзавелся тяжелой челюстью и еще более тяжелым чувством юмора, но для нас он так и остался тем пацаном с мухами и лягушками. Он был единственным человеком, при котором можно было не притворяться «будущим великим художником» или «светской львицей». Он знал нас настоящими — пахнущими речной тиной и пылью спортзала.

Именно поэтому сейчас, когда он едва не впечатал меня в асфальт своим «приветствием», я не разозлилась по-настоящему. Это был наш Костик. Шумный, тактильный и абсолютно свой.

— Привет, Ардова! — его громовой бас бесцеремонно ворвался в мои мысли, заставляя вздрогнуть. — Что, уже в первый день передоз восторгом схватила? Бледная какая-то... Опять до рассвета в своем тату-логове чернила бодяжила, пока зрачки в кучу не съехались? — он заливисто, на всю площадь, заржал, по-хозяйски прижимая меня к себе и впиваясь в мое плечо локтем.

В ту секунду я готова была провалиться в преисподнюю, лишь бы избавиться от этого навязчивого веса и его самоуверенного гогота. Он мешал мне дышать и, что хуже всего, мешал высмотреть в толпе того, кто застыл на ступенях Академии.

Реакция Леры была мгновенной. Словно разъяренная фурия в дизайнерском пиджаке, она бросилась на амбразуру, пытаясь отбить мою «хрупкую» персону у этой горы неотесанных мышц. Эти двое жили в режиме перманентной войны, напоминая классическую стычку кошки с собакой. Их вечные перепалки, искрящие взаимным раздражением, давно превратились в привычный саундтрек моей жизни. И это зрелище, как всегда, балансировало на грани: оно бесило меня своей предсказуемостью и одновременно дико забавляло, заставляя хоть на мгновение забыть о собственном раздрае.

— Убери свои клешни, животное! — прошипела Лера, с размаху вонзая острый локоть Костику под ребра. — Не смей осквернять её своими грязными лапищами! Что ты приклеился к ней, как банный лист? Иди найди себе пассию под стать своему одноклеточному интеллекту. Твои руки приспособлены только для того, чтобы в носу ковырять, а на нашем курсе такие «дарования» — это балласт!

Костик в ответ лишь выдал очередной приступ громогласного хохота, сверкнув ровными зубами, и даже не подумал ослабить хватку. Напротив, он с удвоенным рвением сжал мое плечо, по-хозяйски пригибая меня к себе и встряхивая так, словно я была его старым боевым товарищем, с которым он прошел все злачные места города.

— Остынь, Лерка, не брызгай ядом, — он снова ощутимо толкнул меня, едва не выбивая из легких остатки воздуха. — Кирюха — свой человек, она на правду не обижается. Слышь, малая, ты нашего нового цербера видела? Говорят, мужик лютый, спустит с нас три шкуры и фамилию не спросит. Но прикид на нем дьявол, этот костюм точно стоит дороже, чем моя левая почка на черном рынке.

++++

Мы ввалились в прохладный холл Академии, где эхо наших шагов мгновенно утонуло в низком гуле сотен голосов. Костик, не затыкаясь ни на секунду, продолжал виснуть на моем плече, будто я была его персональным костылем в этом «храме искусства».

— Да кому твоя почка сдалась, Кость? Она же у тебя наверняка в пятнах и безнадежно пропитана тем суррогатом, который ты в себя вливаешь каждые выходные, — Лера насмешливо фыркнула, поправляя выбившуюся из идеальной укладки прядь. — Уверена, ее даже бездомному коту побрезгуют пересадить.

Она резко развернулась ко мне, и ее глаза опасно блеснули.

— А препод Господи, Кира, ты видела этого мужчину? Тридцать лет — чистый концентрат тестостерона. Идеальный баланс между хищной молодостью и уже взрослой мужской мощью. Высокий, статный. А эта рубашка? Кажется, она сейчас просто лопнет по швам на его развернутых плечах. Ты видела его руки?

Лера мертвой хваткой вцепилась в мой локоть, сжимая его в каком-то лихорадочном экстазе. Мы медленно втягивались вглубь здания, пропахшего вековой пылью и свежей краской.

— По ним же вены струятся, как рельефные реки на карте! — продолжала она восторженно шипеть мне прямо в ухо. — Сразу видно — руки запредельно сильные, привыкшие подчинять себе камень или что-то гораздо более нежное и податливое.

Она блаженно закинула голову и рвано выдохнула, словно в холле внезапно выкачали весь кислород.

— Уверена, он этими своими пальцами мастера может за считанные секунды довести любую женщину до орга...

— Лер, ну хватит! — я громко прыснула, едва не поперхнувшись остатками кофе. — Заткнись, ради всего святого! Ты сейчас зальешь слюнями всю парадную лестницу, а нам по ней еще год ходить.

Я продолжала «фукать» на неё, стараясь изобразить высшую степень возмущения.

— Чего ты «фукаешь»? — Лера обиженно надула свои идеально накрашенные губы, но в её глазах продолжали плясать похотливые искры. — Скажи ещё, что не оценила, какой он горячий. Ты же художница, Ардова! Ты обязана преклоняться перед идеальной анатомией. А там, там анатомия просто греховная.

— Я предпочитаю анатомию в гипсе, а не в кураторах, — огрызнулась я, чувствуя, как лицо обдает жаром, который невозможно списать на духоту в холле.

Костик, который всё это время шел рядом, снова оглушительно заржал и попытался навалиться на меня ещё больше всей своей массой.— Слышь, Лерка, ты бы потише со своими влажными фантазиями. А то наш «Аполлон» услышит и выставит тебя за дверь за нарушение температурного режима. Глянь, как Кирюха вспыхнула! Даже этот безразмерный чехол не скрывает её праведного гнева.

— Да хватит вам! — отрезала я, наконец с силой сбрасывая тяжелый локоть Костика со своего плеча. — Я так и не разглядела в этой толпе вашего хваленого куратора и уж точно не собираюсь сейчас вытягивать шею, как голодный гусь, выискивая его среди макушек.

Я поправила сумку, чувствуя, как внутри нарастает раздражение вперемешку с вибрирующей тревогой. Пока Лера продолжала восторженно сканировать пространство, я упрямо сверлила взглядом широкие спины впереди идущих студентов.

— Зайдем в аудиторию, сядем на свои места, и тогда я посмотрю на это ваше «чудо природы», — проворчала я, натягивая рукава свитера на самые пальцы, чтобы скрыть их дрожь. — Уверена, он и вполовину не так хорош, как вы тут расписываете, пуская слюни на его шмотки и вены. Обычный парень с хорошим пиаром. Полгода — и вы сами будете выть от его завышенных требований и нудных лекций. Помяните моё слово.

Мы зашли в аудиторию шумной, бесформенной массой, мгновенно пропитав пространство привычным хаосом: дерзким хохотом, обрывками сплетен и звоном брошенных на столы сумок. За три года эти стены превратились для нас в нечто большее, чем просто лекционный зал — они стали нашим убежищем, безопасным коконом, где мы чувствовали себя абсолютными хозяевами. Здесь каждый скол на старом паркете и каждая пылинка, медленно кружащая в лучах утреннего солнца, были знакомы до боли, до последнего миллиметра.

Однако стоило мне переступить порог, как по телу пробежал странный холодок. Я невольно замерла, сбитая с толку резкой переменой атмосферы. Привычный мир неуловимо исказился, и это заставило мое сердце пропустить удар, а затем сорваться в безумный ритм. Я кожей почувствовала: прежние правила игры больше не действуют. Декорации сменились, и то, что ждало меня впереди, явно не собиралось вписываться в мою уютную студенческую реальность.

Привычный лабиринт из массивных парт, за которыми мы годами оттачивали искусство маскировки от преподавательских глаз, исчез. Пространство мастерской перекроили на новый лад: теперь по залу строгим, властным полукругом выстроились высокие мольберты, а рядом с ними примостились одиночные столики — персональные клетки для каждого из нас. Студия стала просторной и залитой беспощадным светом. Теперь ты не просто студент, ты — объект на ладони, выставленный на всеобщее обозрение, словно натурщик на подиуме.

— В центр, живо! Пока козырные места не разобрали! — лихорадочно выдохнула Лера, переходя на ультразвук.

Она мертвой хваткой вцепилась в мою сумку и, словно таран, начала прокладывать путь сквозь толпу, безжалостно работая острыми локтями. Я плелась следом, чувствуя, как внутри просыпается зуд — почти физическая потребность впиться пальцами в уголь и выплеснуть на холст всё смятение, что душило меня последние дни. Мне было плевать на престижность места; я просто хотела, чтобы меня оставили в покое и не нарушали мои границы, которые и без того были растоптаны.

Но мечты о покое разбились о плечо Костика. Он, с грацией медведя и наглостью старого подельника, по-хозяйски придавил меня своим весом, игнорируя все мои попытки освободиться. С грохотом он приземлился на стул слева, в то время как Лера уже триумфально оккупировала место справа.

— Костя, ты когда-нибудь отлепишься от неё? — ядовито прошипела Лера, перегибаясь через планшет, чтобы испепелить его взглядом. — Кира — птица совсем другого полета. Она для тебя — недосягаемый космос, так что прибереги свои слюни.

Костик лишь самодовольно хмыкнул, пропуская её яд мимо ушей. Напротив, он с азартным вызовом наклонился к самому моему уху и, обдав меня жарким шепотом, нагло подмигнул: — Это она просто ещё не видела меня без одежды, Ардова. Поверь профи: как только это случится, твоё мнение о моих талантах изменится радикально.

Я едва сдержала стон, закрывая лицо ладонью. Внутри закипала обжигающая лава раздражения. Мне стоило титанических усилий не поддаться искушению и не проверить прочность его черепа моим тяжелым металлическим пеналом.

Лера взорвалась звонким, почти издевательским хохотом. В её взгляде читался такой неприкрытый скепсис, что любому на месте Костика стало бы не по себе.

— И чем же ты собрался нас впечатлять, Кости? — она ядовито прищурилась. — Экспонаты вроде твоего «достояния» мы в овощном отделе пачками видим. Нашел чем хвастаться.

Костик мгновенно пошел багровыми пятнами, задохнувшись от возмущения, но выдать ответную колкость не успел. Гул в аудитории захлебнулся на полуслове, будто кто-то невидимый разом перерезал все звуковые провода.

Дверь перед нашими лицами захлопнулась. В этой звенящей пустоте сухой, властный щелчок замка прозвучал подобно выстрелу. Куратор демонстративно провернул ключ, запирая нас внутри, и этот жест заставил мои внутренности сжаться от необъяснимой тревоги.

Зачем?

Чтобы мы не смогли дезертировать, когда его взгляд станет невыносимым, или чтобы скрыть от посторонних глаз тот хаос, который он собирался здесь учинить?

Он направился к кафедре — медленно, с опасной, хищной грацией, которую не в силах был спрятать даже безупречно сидящий костюм-тройка. Каждый его шаг по старому паркету отзывался во мне глухими ударами сердца. Он не просто шел — он метил территорию, заявляя права на каждого, кто находился в этой комнате. И на меня в том числе.

Тяжелый кейс из черной кожи опустился на полированную поверхность стола с глухим, почти зловещим стуком. В ту же секунду по рядам пронесся коллективный вздох — десятки девушек выдохнули синхронно, словно по команде, а кто-то из особо впечатлительных не сдержал едва слышный, томительный стон. Это было похоже не на приветствие, а на добровольную капитуляцию перед врагом.

Я же демонстративно уставилась в недра своего пенала. С какой-то маниакальной, болезненной тщательностью я принялась перебирать карандаши и ластики, будто от их идеального расположения зависело мое спасение. Глупо было отрицать очевидное: его внешность была не просто притягательной, она была порочно, вызывающе совершенной. Чистый яд, облаченный в безупречную форму. Но я упорно отказывалась принимать тот факт, с какой пугающей легкостью все женщины в этой комнате рассыпались в прах, едва коснувшись его тяжелого, пронзительного взгляда.

В моих глазах он не был божеством — лишь очередным атлетичным мужчиной с раздутым самомнением и эго, которое, кажется, имело собственный VIP-счет в швейцарском банке. В этом безупречном темно-синем костюме-тройке, который хищно облекал мощный разворот плеч и узкие бедра, он казался акулой бизнеса, по ошибке заплывшей в наши тихие заводи, пропахшие масляной краской. Всё в нем — от хрустящих белоснежных манжет до математически выверенного уголка платка в кармане — транслировало идею абсолютного, удушающего контроля.

— Ну что, Кира? На таком расстоянии уже не отвертишься, разглядела? — Лера склонилась ко мне так близко, что я почувствовала приторную сладость её карамельного латте. Её глаза подернулись мутной пеленой жадного, неприкрытого вожделения. — Только рискни вякнуть, что он не Аполлон, сошедший на землю.

— Да что там изучать-то? — проворчала я, продолжая с маниакальным упорством выстраивать карандаши по росту, лишь бы не поднимать взгляд. — Лишних конечностей не наблюдаю. Обычный самец, просто упакованный в запредельно дорогой глянец. Ничего такого, из-за чего стоило бы терять самообладание.

Лерка с силой шлепнула меня по запястью, и мой ластик со стуком улетел под стол.

— Какая же ты непрошибаемая, Ардова! Тебе предлагают прикоснуться к шедевру, а ты ковыряешь щепки в раме, — прошипела она. — У тебя в груди не сердце, а кусок гранита. Только представь: выставить его сейчас на подиум В полный рост. Без единого лоскута ткани на этом греховном теле. Я бы каждый бугорок его пресса прорисовывала часами, до потери пульса.

— И как только аудитория опустеет, остаться на «дополнительные занятия»? — вклинился Костик, расплываясь в сальной, многозначительной ухмылке. — Плавали — знаем, к чему ведут ваши художественные порывы.

— Знаешь что? От такого спецкурса я бы точно не отказалась! — дерзко парировала Лера, задорно подмигнув ему.

Но закончить мысль ей не дали: туго скрученный бумажный снаряд прилетел ей точно в переносицу.

— Эй! — она вскинулась, прикрывая ушибленное место и метая молнии в соседа. — Я тебе руки по локоть вырву, Андрей! Придурок!

— Слюни подбери, — донесся ленивый, издевательский смешок рядом с Лерой. Андрей даже не соизволил обернуться, продолжая что-то чертить. — А то под твоим местом уже лужа вожделения растекается. Нам тут только потопа не хватало для полного счастья.

Градус напряжения в аудитории пробил критическую отметку, и дело было вовсе не в спёртом воздухе или забитой вентиляции. Атмосфера буквально искрила. Женская половина курса, обычно неуправляемая и острая на язык, превратилась в стайку загипнотизированных кроликов: девчонки замерли, не в силах отвести затуманенных взглядов от этого «хищника» в безупречно сидящей «тройке». В то же время мужская часть группы буквально закипала от ядовитой злобы.

Парни сидели, демонстративно скрестив руки, их лица перекосило от желчи, будто каждому в рот разом впихнули по лимону. Их уязвленное эго можно было понять. Три долгих года они кропотливо выстраивали иерархию местных «альфа-самцов», оттачивая примитивные стратегии по завоеванию женского внимания и штурму кружевных крепостей. Они привыкли чувствовать себя королями этого творческого болота, местными богами в косухах и с дерзкими ухмылками.

И тут в их личную резервацию бесцеремонно вторгся он. Одним лишь своим присутствием этот мужчина превратил их многолетние потуги в дешевый балаган. На фоне его подавляющей, зрелой силы и холодного аристократичного лоска наши «герои» мгновенно превратились в неотесанных, косолапых подростков. В воздухе пахло грозой и негласным мужским противостоянием, в котором у моих одногруппников не было ни единого шанса на победу.

Завершив пугающий ритуал раскладывания своих вещей — холодных стальных ручек и кожаного гроссбуха, — куратор выпрямился. В этот миг аудитория погрузилась в такую вакуумную тишину, что шелест пылинок в косых солнечных лучах казался оглушительным.

Он взял журнал так, словно это было оружие, и неспешным шагом хищника вышел в центр нашего круга. Его взгляд — стремительный и режущий, как ледяной клинок, — прошелся по рядам. Он не смотрел на нас как на людей; мы были для него лишь бесформенными кусками глины, едва намеченными эскизами, которые еще предстояло проверить на прочность. В этом безразличном осмотре сквозило высокомерное превосходство.

— Меня зовут Марк Левицкий. Для вас — Марк Владимирович, хотя я не сторонник пустых формальностей, — его голос, глубокий, бархатистый баритон с вибрирующими низами, прошелся по моим оголенным нервам, точно смычок по туго натянутым струнам.

— С сегодняшнего дня я ваш наставник и куратор на финальный год.

Короткая пауза заставила воздух вокруг меня наэлектризоваться.

— Это значит одно: любые ваши провалы, творческие тупики или сугубо личные вопросы отныне проходят только через меня. Мои двери открыты, — он обвел притихший зал властным взглядом, — но только для тех, кто готов сдирать кожу в кровь ради результата. Слабакам здесь не место.

Он сократил расстояние между нами всего на шаг, но этого хватило, чтобы я оказалась в плену его аромата. Я невольно глубоко вдохнула, позволяя его запаху заполнить мои легкие: терпкая, дорогая кожа, едва различимая горечь элитного табака и леденящий, металлический аккорд озона, какой бывает в воздухе перед самым началом грозы. Этот аромат вытеснил привычную вонь растворителей и красок, заставляя мой пульс сорваться в безумный ритм.

— С этого дня, — его баритон, казалось, вибрировал прямо в моих костях, — вы забудете всё, чему вас учили раньше. Всю эту пыльную академическую шелуху, застывшие каноны и мертвые правила. Оставьте этот мусор тем, кто боится жить. Здесь, в этих стенах, мы будем создавать иную реальность. По моим правилам. Я не стану пытать вас бесконечными лекциями, хотя теория — это то неизбежное зло, которое нам всё же придётся переварить, — в его голосе внезапно прорезалась вкрадчивая, почти хищная мягкость. — Наш путь — созидание. Но сразу расставим точки над «i»: это творчество будет жёстким, честным до боли и лишённым всякой глянцевой мишуры.

Марк Владимирович на мгновение замолк, сканируя аудиторию тяжёлым взглядом.

— Для каждого из вас я составлю индивидуальное испытание. Это будет ваша лакмусовая бумажка. Я намерен выяснить, кто из вас способен создать нечто стоящее, а кто — лишь бездарный потребитель дорогой бумаги и моего личного времени.

Я почувствовала, как Костик рядом со мной подобрался и выпрямил спину, а Лера и вовсе перестала дышать, заворожённая его силой.

— Сегодня мы ограничимся теорией и обсудим план нашего штурма на неделю. Мне нужно понять, как вы поведёте себя в условиях абсолютной свободы, когда у вас отберут привычные академические костыли и шаблоны.

Он резко оборвал фразу. Тишина в зале стала настолько густой, что её можно было почувствовать кожей. И именно в этот момент он позволил своему взгляду сорваться с толпы и с пугающей точностью пригвоздить меня к месту. Его глаза — тёмные, бездонные, пылающие обещанием — буквально опалили меня. По позвоночнику ударила жаркая волна, а ладони мгновенно стали влажными. Это не был взгляд куратора. Это был взгляд мужчины, который нашёл свою добычу и не собирался её отпускать.

— Перейдём к перекличке, — обронил он, и его баритон стал на тон ниже, заставляя воздух в моей груди вибрировать. — Мне нужно услышать голос каждого.

Куратор методично зачитывал список, и каждая девица в зале, казалось, превращала свой отклик в короткий, но страстный перформанс. Одна кокетливо мурлыкала «здесь», зазывно стреляя взглядом, другая едва не кланялась в невидимом реверансе, третья выдыхала своё присутствие так томно, будто это было не формальностью, а интимным признанием. Предсказуемое до тошноты зрелище — коллективная охота на породистого самца началась.

— Кира Ардова, — на моей фамилии его голос обрёл особую тяжесть, вибрируя где-то на грани слышимости.

В отличие от остальных, я даже не соизволила поднять головы. Мои пальцы были заняты куда более осмысленным делом: я с остервенением мяла кусок клячки, превращая его в идеальный шар, чтобы через секунду с силой расплющить в бесформенную лепёшку. Моё холодное равнодушие не было игрой — этот человек был для меня лишь очередным досадным барьером на пути к цели, и я не собиралась дарить ему даже искру своего внимания.

— Тут, — отрезала я, даже не потрудившись приправить ответ дежурным «Марк Владимирович». Голос прозвучал сухо и ровно, без того подобострастного трепета и кокетливых пауз, которыми его только что осыпали однокурсницы. Никаких спецэффектов, только констатация факта: я — просто единица в его списке, он — досадная неизбежность этого учебного года.

В мастерской тут же повисла пауза. Он не спешил называть следующую фамилию, словно мой лаконичный ответ стал для него неожиданным препятствием. Я физически ощутила, как его взгляд — лишенный всякой деликатности — впился в меня. Он препарировал меня взглядом так, будто я была не живой девушкой, а сложнейшим, хаотичным натюрмортом, который никак не желал подчиняться его композиции. Это молчание затягивалось, становясь вызывающим, почти интимным, заставляя воздух вокруг нас гудеть от напряжения.

«Ему что, мое имя поперек горла встало? Или голос недостаточно мелодичен для его элитного, тонкого слуха?» — пронеслось в голове с изрядной долей яда.

Но уже через секунду он едва заметно моргнул, и на его породистое лицо мгновенно вернулась прежняя маска — холодная, непроницаемая броня профессионала. Куратор сухо, с каким-то затаенным ожесточением черкнул что-то в журнале и продолжил список, словно этого минутного сбоя в системе и не существовало.

«Да и больно надо, павлин нахохленный, — подумала я, с удвоенным усердием возвращаясь к терзанию несчастного ластика. — Дорогой костюм и надменный вид еще не делают тебя богом, какими бы перьями ты тут ни тряс перед толпой восторженных студенток».

Для меня он оставался лишь очередным этапом в затяжном марафоне учебы — просто функцией, человеком, который обязан поставить зачет и исчезнуть. Если этот Левицкий всерьез полагал, что статус куратора и хищная харизма заставят меня трепетать, то он явно ошибся адресом. Я пришла сюда за дипломом, а не за сомнительными интрижками, какими бы многообещающими ни казались его плечи под этой безупречной рубашкой.