Мята и краски

глава 3 «Воспоминание»

Дима

Мой клуб — это не просто бизнес, это моя личная империя, скрытая от посторонних глаз за тяжелыми дубовыми дверями и золоченым логотипом.

Здесь, в «Элизиуме», всё подчинено моим правилам. Но иногда мне чертовски надоедает сидеть в кожаном кресле кабинета, наблюдая за гостями через мониторы. Тогда я надеваю простую черную рубашку, закатываю рукава и встаю за барную стойку, подменяя кого-то из ребят.

Мне нравится эта роль: из-за стойки мир выглядит честнее, а люди — уязвимее.

В тот вечер я не планировал задерживаться, но стоило мне поднять взгляд на вошедшую компанию, как всё остальное перестало существовать.

Кира.

Тогда я еще не знал её имени, но я видел её энергию — она буквально искрила. Это был её день рождения, и она выглядела чертовски сексуально в том облегающем платье, которое при каждом её движении дразнило моё воображение.

Она была эпицентром этого хаоса: смех, громкие тосты, сумасшедшие танцы. Я сразу сделал им щедрую скидку — просто потому, что не мог отвести от неё глаз.

Весь вечер я наблюдал за ней. Она пила текилу, морщилась и тут же заливисто смеялась, отбрасывая голову назад. В воздухе вокруг неё витал аромат, который въелся мне в память: сладкая, тягучая ваниль, переплетенная с нежной свежестью пионов. Этот запах преследовал меня у стойки, даже когда она уходила танцевать.

Рядом с ней постоянно крутился какой-то парень — кажется, один из тех студентов-мажоров. Он всё время пытался приобнять её, шептал что-то на ухо, и я уже почти записал её в категорию «занятых», чувствуя, как внутри закипает глухая ревность. Но когда этот придурок решил, что настал момент для триумфа, и полез целоваться, Кира сработала красиво. Она жедстко оттолкнула его обратно на диван, пригрозила пальцем с такой дерзкой ухмылкой, что я невольно усмехнулся.

Ближе к завершению, когда музыка стала тише, а компания начала редеть, я решил подойти к ней. Она стояла у края танцпола, чуть покачиваясь, и выглядела немного потерянной в этом полумраке. Я хотел спросить, нужна ли ей помощь, вызвать ли такси...

Но я не успел произнести и слова. Стоило мне оказаться в шаге от неё, как она резко сократила дистанцию. Её пальцы мертвой хваткой вцепились в ворот моей футболки, и в следующую секунду мир взорвался.

Это был поцелуй-атака. Жадный, напористый, пропитанный алкоголем и первобытной страстью. Она целовала меня так, словно хотела выпить мою душу, сминая мои губы своими. Я почувствовал вкус её помады и жар её тела, прижатого к моему. В тот миг я забыл, что я владелец этого заведения, что вокруг люди... Я просто хотел, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась.

А потом она отстранилась, мазнула по мне затуманенным взглядом и просто ушла, оставив меня стоять посреди собственного клуба с горящими губами и твердым намерением найти её, чего бы мне это ни стоило.

Я шел за ней, как какой-то гребаный сталкер, не в силах разорвать эту невидимую дистанцию. Она лишь слегка повернула голову и просияла такой обезоруживающей улыбкой, что у меня перехватило дыхание.

Она играет со мной? Или это алкоголь стер её границы?

Кира развернулась ко мне лицом и начала медленно пятиться по длинному коридору, который вел к комнатам отдыха. Я просто следовал за ней, не отрывая взгляда, а она хищно улыбалась, завлекая меня в свой омут. Когда она зашла в одну из комнат, я на секунду замер на пороге, но тут же почувствовал резкий рывок — она затянула меня в полумрак.

Снова этот жадный, безумный поцелуй. Её горячие ладони скользнули под мою футболку, обжигая кожу, а из её груди вырвался стон наслаждения, который едва не лишил меня рассудка. Мне пришлось буквально заставить себя остановиться. Я не мог осквернить её в этом сомнительном месте, среди чужих запахов и дешевого пафоса.

Только не её.

Крепко сжав её руку, пришлось увести её из клуба. На ходу была брошена фраза о том, что есть место поспокойнее. Она не сопротивлялась. Весь путь до квартиры на окраине города она молчала, лишь накручивала локон на палец и смотрела странным, отсутствующим взглядом. Глядя на неё, росла уверенность в правильности решения: в таком состоянии она явно не осознавала своих действий, и оставлять её одну в шумном заведении было опасно.

План был прост — довезти её до безопасного места и дать возможность выспаться. Контроль над ситуацией был необходим. Однако, как только дверь квартиры закрылась, обстановка снова накалилась. Вместо того чтобы пойти отдыхать, она проявила неожиданную агрессию, явно не контролируя свои эмоции и движения. Её руки дрожали, когда она вцепилась в одежду, не давая даже вставить слово. Стало очевидно, что впереди сложная ночь, требующая огромного терпения и выдержки, чтобы просто помочь ей прийти в себя и не позволить совершить ошибок, о которых она пожалеет утром.

Именно в тот момент я совершил ошибку, о которой теперь проклинаю себя каждую ночь. Когда моя футболка с треском разошлась по швам под её пальцами, а её платье бесформенным лоскутом улетело в угол комнаты, я окончательно потерял дар речи. Она не медлила ни секунды. Я никогда не был из тех парней, что стоят в стороне или сомневаются в себе, но тогда я впал в настоящий ступор. Обычно инициатива была в моих руках: я заманивал, я предлагал, я вел игру. Но чтобы женщина вот так, без единого слова, просто брала то, что ей нужно... это сводило с ума и заставляло сердце колотиться о ребра в панике.

Я пытался достучаться до её затуманенного разума, шептал, что утром она будет жалеть, что я не хочу пользоваться её беспомощностью. Но эта маленькая хищница знала, чего хочет.

— Просто заткнись, — шикнула она мне в самые губы, резким движением избавляя меня от последних преград одежды.

Её пальцы, скользившие по моей коже, лишали всякой возможности сопротивляться, а поцелуи — требовательные и невыносимо жадные — выбивали почву из-под ног. Сознание молило о благоразумии, но тело уже предало меня, отвечая на каждый её порыв. В надежде охладить этот внезапный пожар и хоть немного протрезветь от её близости, я увлек нас в ванную. Прохладные струи душа ударили по плечам, но ожидаемого спасения не принесли. Напротив, потоки воды, стекающие по её обнаженному телу, превратили каждое наше касание в электрический разряд. Мы сплелись в тесном пространстве душевой, забыв о времени и приличиях; только шум воды и прерывистое дыхание заполняли эту реальность, ставшую слишком тесной для двоих.

Когда она, не раздумывая, опустилась на колени прямо под ледяные струи воды и прильнула к самому сокровенному, я едва не снес стенку душевой, пытаясь удержаться на ногах. Тело прошибло мощнейшим разрядом тока; каждая мышца натянулась до предела, а по коже пробежала волна колючих мурашек от её бесстыдных и в то же время невероятно умелых ласк. Она не отводила взгляда, смотрела мне прямо в глаза, и в этом затуманенном взоре было столько первобытного вызова, что мне казалось — она видит не просто мое лицо, а проникает в саму душу, вычерпывая её до самого дна.

Позже, в полумраке спальни, наши тела превратились в единый, пульсирующий механизм страсти. Я ласкал её с одержимостью безумца, покрывая каждый сантиметр её кожи жадными поцелуями. Мои губы и язык изучали её самую нежную глубину, втягивая в себя её влажные стоны и чувствуя, как она содрогается под моими пальцами. Каждое её движение, каждое судорожное сжатие бедер вокруг моей головы сводило с ума, заставляя забыть о реальности. Мы брали друг друга снова и снова, не спрашивая имен, растворяясь в этом исступленном ритме.

Она была невероятно податлива, горячая и гибкая в моих руках, откликаясь на каждое движение с пугающей и манящей жадностью. Я входил в неё снова и снова, заполняя собой до самого предела, чувствуя, как она буквально поглощает меня, становясь со мной единым целым. Каждый толчок отзывался в ней глубоким вздохом, а её губы обжигали мою шею и плечи лихорадочными поцелуями, оставляя невидимые клейма страсти.

Её стоны заполняли всю квартиру, отражаясь от стен и выбивая из головы последние крупицы здравого смысла. Я тонул в этом черном водопаде её волос, которые разметались по моим подушкам шелковой сетью, и сходил с ума от контраста её бледной кожи. Ей было хорошо, нам обоим было запредельно хорошо — в этом ритме, в этом жаре, в этой абсолютной честности тел. В ту ночь я больше всего на свете не хотел, чтобы рассвет когда-либо наступил, желая навсегда остаться в этом коконе из наслаждения и её запаха.

Однако рассвет принес с собой болезненное пробуждение. Стоило открыть глаза, как стало ясно — место рядом пустует. Постель была холодной, тишина в комнате казалась неестественной. Она исчезла так же внезапно и бесшумно, как и ворвалась в эту жизнь накануне.

На прикроватной тумбочке не было ни записки, ни какой-либо другой зацепки. Комната выглядела нетронутой, если не считать смятых простыней, хранивших тепло недавнего присутствия, и едва уловимого, тающего в воздухе аромата её парфюма.

Этот тонкий шлейф цветов и мускуса был единственным доказательством того, что всё произошедшее не было наваждением или сном. Ночь, обещавшая стать началом чего-то большего, закончилась абсолютной неизвестностью, оставив после себя лишь горькое послевкусие тайны.

глава 4 «Анатомия протеста»

Проспать самое важное занятие в году? О да, это в моем стиле. Видимо, вселенная решила, что вчерашнего стресса мне было мало. Все те несчастные четыре часа, что я урвала у ночи, мне снился этот проклятый феникс — я раз за разом вбивала чернила в его спину, но рисунок всё не кончался, а кожа под моими пальцами становилась всё горячее.

Будильник я просто не услышала. Вскочила, когда солнце уже вовсю издевательски заливало комнату светом. На сборы ушло рекордно мало времени: лосины, первая попавшаяся майка и джемпер сверху. Шлем под мышку — и в путь. На завтрак не было даже секунды. По дороге чуть не отправила на тот свет черного кота, который решил, что середина проезжей части — идеальное место для солнечных ванн. Едва успела увернуться, мысленно пообещав себе больше никогда не ложиться спать.

В аудиторию я не вошла — я туда буквально влетела, едва не вынеся массивную дверь плечом. Запыхавшаяся, с растрепанными после шлема волосами и безумным взглядом.

Марк Владимирович даже не вздрогнул. Он медленно отложил в сторону какой-то эскиз и плавно вздернул одну бровь, глядя на мое «триумфальное» появление.

— Ардова, — его голос в пустой мастерской прозвучал пугающе спокойно и глубоко. — Девять тридцать две. Я уже начал гадать, что именно вас задержало.

Он стоял у окна, залитый светом, и его белая рубашка казалась ослепительной. Он смотрел на меня так, словно видел насквозь — и мой недосып, и мой страх, и, возможно, те самые лозы роз, что скрывались под рукавом джемпера.

— Простите, — выдохнула я, пытаясь унять дрожь в коленях и бешеное сердцебиение. — Пробки. И кот.

— Кот? — Марк едва заметно усмехнулся, и в его глазах промелькнула опасная искра. — При чем тут животное? Он что, прилег вам на ухо, чтобы вы не услышали будильник? — в его голосе сквозила ледяная ирония.

— Нет, — я с глухим стуком опустила шлем на парту.

Пальцы привычным, заученным до автоматизма движением собрали растрепанные волосы в тугой узел, и я вонзила в него карандаш вместо шпильки.

— Этот негодяй просто развалился посреди проезжей части, решив поймать немного солнца. Я едва не превратила его в кровавое пятно на асфальте — пришлось тормозить так, что дух вон. А будильник я его даже не заводила. Слишком поздно закончила работу вчера, было не до того.

— Что ж, допустим. На первый раз я проявлю снисходительность, — его голос прозвучал как сухой щелчок хлыста. — Но имейте в виду: в следующий раз я просто выставлю вас за дверь с неудом в журнале.

Я лишь безразлично пожала плечами, хотя внутри всё скрутило от раздражения — этот напыщенный индюк начинал бесить меня до зубного скрежета. Марк властным жестом пододвинул стул к своему столу, приглашая сесть в опасной близости от него. Когда я неохотно опустилась рядом, он пододвинул мой вчерашний набросок.

— Я вижу в вашем «шедевре» слишком много граней и переплетенных узоров, Ардова. Почему вы не смогли остановиться на чём-то одном? — Его палец медленно обвел контур на бумаге, почти касаясь моих пальцев. — И как вам пришло в голову вписать детальную анатомию мужской спины в этот хаос из цветов и линий?

— Разве в искусстве есть запреты? — я вызывающе наклонила голову, поймав его тяжелый взгляд. — По-моему, выглядит лаконично. А вы, я смотрю, фанат минимализма? Предпочитаете, когда всё однозначно и одиночно?

— Предпочитаю, когда неналяписто, — отрезал он, и в этом коротком слове я почувствовала всю тяжесть его контроля.

Я до белизны в костяшках сжала кулаки на коленях, стараясь сдержать рвущийся наружу гнев. Да что он о себе возомнил? Мои работы всегда приводили преподавателей в восторг, я три года была фавориткой на всех конкурсах и пачками собирала дипломы. В тату-салон не берут за красивые глаза — там нужны твердая рука и безупречный вкус, который у меня точно есть. Но я заставила себя проглотить колкость. Пусть думает что хочет.

— И что вы от меня хотите? — я вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Будете переучивать меня рисовать «что-то одно»? Стирать мою индивидуальность, пока она не впишется в ваш идеальный минимализм?

Марк медленно сократил расстояние между нами, облокотившись на стол. Теперь я чувствовала жар его тела.

— Я не собираюсь стирать вашу индивидуальность, Кира, — его голос стал опасно тихим, почти интимным. — Я хочу, чтобы вы научились отделять главное от второстепенного.

— Здесь всёглавное! — я резко поднялась с места, едва не опрокинув стул, и с силой ткнула пальцем в свой набросок. — Вы просили изобразить душу? Я её изобразила. У кого-то она в спорте, у кого-то в коллекционировании тарелочек, а моя — вот в этом хаосе. Музыка, цветы, моя работа и...

Я сделала паузу, вызывающе глядя на его широкие плечи, скрытые под дорогой тканью.

— ...и анатомия. Я, знаете ли, обожаю рисовать человеческое тело. В изгибе мышц и рельефе позвоночника есть особый шарм, который вам, как минималисту, видимо, не понять. Если ваша цель — вырезать из моей души «лишние» куски, чтобы я вписалась в ваши рамки, то вам не место в этой Академии. Преподаватель должен учить летать, а не подрезать крылья, заявляя, что граничить в чем-то одном — это норма. Это преступление против искусства!

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как внутри всё дрожит от праведного гнева.

— Или вы хотите, чтобы я выдала вам «Черный квадрат» Малевича и мы разошлись? Пожалуй, ставьте свой «неуд». У меня нет ни малейшего желания сегодня с вами заниматься.

— Вы слишком эмоциональны, Кира, — проговорил он неожиданно тихо, и в его голосе вместо стали прорезалась какая-то странная, почти интимная хрипотца. — В душе может быть сколько угодно хаоса, но здесь — учебный процесс. Преподаватель, а уж тем более новый человек, не обязан знать ваши скрытые мотивы. Как я должен понять, что за этим нагромождением линий стоит любовь к музыке или анатомии, а не банальное желание заполнить пустоту листа, потому что вам нечего сказать?

Его слова ударили по самолюбию сильнее, чем открытая критика. Я сделала резкий шаг вперед, сокращая расстояние до опасного предела. Теперь я чувствовала жар, исходящий от его тела, и видела собственное отражение в его расширенных зрачках.

— Мне наплевать, что вы там понимаете, а что нет, — я вздернула подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Если вы ждете, что я буду вздыхать перед вами и заглядывать в рот, как остальные дурочки в этой Академии, то окститесь. Моя работа перед вами. Это моё видение и моё творчество. Не нравится? Ставьте свою оценку и я пошла. Мне есть на что тратить время, кроме ваших лекций по «правильному» искусству.

В воздухе между нами, казалось, затрещали статические разряды. Я видела, как его взгляд на мгновение опустился к моим губам, а затем снова вернулся к глазам, становясь темнее ночного неба. Марк Владимирович медленно поднялся со стула, возвышаясь надо мной, и я кожей почувствовала мощь.

— Смелое заявление, Ардова, — выдохнул он мне почти в губы. — Но вы забываете одну деталь: чтобы нарушать правила, нужно сначала научиться их соблюдать. Вы свободны. Но учтите — завтра я буду ждать от вас не «душу», а безупречную технику.

— Уж поверьте, — выдохнула я ему почти в губы, намеренно сокращая дистанцию до критической, — с техникой у меня всё отлично. Мы с ней друзья с самого детства, так что за мои руки можете не переживать.

Я резко развернулась, подхватила шлем с парты и, не оборачиваясь, вылетела из аудитории. Грохот захлопнувшейся двери эхом разнесся по пустому коридору Академии, ставя жирную точку в нашем первом «индивидуальном занятии».

Провал дня? В яблочко. Как говорится, как утро встретишь, так его и проведешь. Моё утро началось с едва не задавленного кота и опоздания, а продолжилось прямой стычкой с мужчиной, который сегодня решил поиграть в моего личного тирана.

Спускаясь по лестнице, я чувствовала, как горят щеки. Перед глазами всё еще стоял его взгляд — темный, препарирующий, слишком внимательный.

++++

Я выскочила на улицу, чувствуя, как осенний воздух остужает пылающее лицо. Мотор байка взревел, и я рванула с места, надеясь, что скорость выветрит из головы этот вкрадчивый голос Левицкого и его претензии к моей «душе».

Через десять минут я уже сидела в нашей любимой кондитерской «Корица и Сахар». Здесь пахло ванилью и спокойствием — полная противоположность тому электрическому хаосу, что царил в мастерской. Я заказала огромный двойной эспрессо и вторую порцию ягодного смузи, просто чтобы занять руки.

Два часа я тупо смотрела в окно, машинально черкая на салфетке острые перья того самого феникса. Зачем ему это было нужно?

Дверь кондитерской распахнулась, и я увидела Леру. Она не вошла, она впорхнула, сияя ярче всех панорамных окон Академии вместе взятых. Щеки розовые, глаза светятся, а походка — как у модели на подиуме после триумфального показа.

— Кира! Это было о боже, это было невероятно! — она плюхнулась напротив меня, даже не потрудившись снять пальто. — Ты не представляешь, какой он тонкий, какой чувственный! Он разобрал мой натюрморт так, словно читал мои сокровенные мысли.

Она прижала ладони к пылающим щекам и мечтательно вздохнула, глядя куда-то сквозь меня.

— Он подошел так близко, когда поправлял мою руку с кистью Я думала, у меня сердце остановится. И он сказал, что у меня «особая мягкость линий». Кир, ты чего такая кислая? Тебя что, Левицкий на завтрак съел и не подавился?

Я посмотрела на её окрыленное лицо и поняла, что мой пересказ событий явно не впишется в её розовые облака.

— Рада за тебя, Лер, — буркнула я, сминая салфетку с наброском феникса. — У нас с ним «мягкости» как-то не случилось. Скорее, обоюдное желание придушить друг друга прямо в мастерской.

— Ты что, опять припёрлась в этом? — Лера нахмурилась и бесцеремонно ткнула пальцем в мою майку. — Я, конечно, всё понимаю: формы видно, талия на месте. Но это не тот калибр, Кира! Нужно ноги показывать, — она демонстративно вытянула свои бесконечные ноги в дорогущих шпильках из-под стола, заставив короткую юбку задраться ещё выше. — Ты должна была его ослепить, а не изображать из себя мастера на выезде.

— Да плевала я на твои ноги и на его вкус в одежде, — огрызнулась я, с силой вонзая ложечку в остатки десерта. — Этот «эстет» заявил, что мой рисунок — сплошная наляпанность. Видите ли, минимализм ему по душе! А моя душа, по его мнению, это просто хаос и ничего больше.

Я раздраженно выдохнула, чувствуя, как внутри снова закипает обида.

— Он даже слушать не захотел! «Слишком много граней», «перегруженный холст»... Да он просто черствый сухарь в дорогой упаковке. Пока ты там таяла от его «чувственности», он методично втаптывал моё творчество в грязь своими полированными туфлями.

Лера на мгновение замолкла, изумленно моргая, а потом её лицо приняло хитрое выражение.

— Подожди... То есть он тебя не просто отчитал, а залез тебе под кожу? Кир, да он тебя провоцирует! Хочет посмотреть, на что ты способна, когда злишься. Поверь мне, такие мужчины, как Левицкий, никогда не тратят время на критику того, что им безразлично.

— Никуда он мне не залазил! — я почти выкрикнула это, чувствуя, как внутри всё клокочет от несправедливости. — Он просто растоптал мою работу, ясно тебе? Взял и прошелся своими холеными словами по всему, что мне дорого.

Лера попыталась что-то вставить про его «глубокий взгляд», но я только яростно отмахнулась.

— И мне плевать на твои восторженные придыхания, Лер! Хватит пускать слюни на его безупречный костюм. Да, обертка у него красивая, породистая, но внутри сидит абсолютно отвратный, холодный и высокомерный тип. Он не видит искусства, он видит только свои дурацкие правила. И если ты думаешь, что под этим лоском скрывается нежная душа, то ты ошибаешься — там кусок льда, который получает кайф от того, что ломает других.