Мята и краски

глава 6 «Начало войны»

Я сидела на заднем ряду, подпирая подбородок кулаком, и с нескрываемым скепсисом наблюдала за массовым помешательством. Мастерская буквально плавилась — и не от жара софитов, а от коллективного вожделения моих однокурсниц. Стоило Марку Владимировичу просто поправить запонку или — о ужас! — медленно расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки, как по рядам проносился такой благоговейный вздох, будто перед ними явился сам Аполлон Бельведерский.

Серьезно? Я закатила глаза, переводя взгляд на свой планшет.

Ну да, он симпатичный. Объективно. Привлекательное лицо, правильные черты, плечи широкие. Но на этом всё. Для меня он был просто очередным индюком в дорогом костюме, который стоит больше, чем вся моя жизнь вместе с байком и тату-машинками.

Я искренне не понимала, по чему тут сохнуть. У нас в Академии полно ребят ничуть не хуже. Тот же Андрей — поджарый, дерзкий, с живым огнем в глазах. А самое главное — они молодые. В них есть драйв, есть эта безумная жажда жизни.

А что взять с тридцатилетнего мужика? Он же застывший памятник самому себе. Грубый, высокомерный, с вечно поджатыми губами. Марк Владимирович перемещался по аудитории с таким видом, будто оказывал нам великую милость своим присутствием. Самодовольство сочилось из него так явно, что он рисковал продырявить небеса своим заносчивым носом, не говоря уже о моих несчастных работах, на которые он взирал с высоты своего эго

Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что он совершенно не умел ценить искусство других. Он не искал искру, он искал соответствие своим сухим канонам. Если ты не вписываешься в его личную систему координат — ты мусор. Бездарность.

Когда он проходил мимо моего мольберта, я кожей чувствовала его холод. Он остановился, глядя на мой эскиз, и я буквально видела, как в его голове созревает очередная едкая гадость.

— Ардова, в этой линии столько же смысла, сколько в случайном кляксе, — обронил он, даже не глядя на меня.

— Зато в ней есть пульс, Марк Владимирович, — огрызнулась я, не отрываясь от работы. — В отличие от ваших лекций, которые напоминают вскрытие в морге.

Он замер. Я почувствовала, как воздух за моей спиной наэлектризовался. Индюк. Напыщенный, самовлюбленный индюк. И если он думает, что я стану в очередь за порцией его внимания, то он ошибается аудиторией.

Я сидела, до белизны в костяшках сжимая угольный карандаш, и сверлила взглядом спину удаляющегося Левицкого. В голове пульсировала только одна мысль: чего он добивается этим бесконечным фарсом?

Каждое его едкое замечание, каждый презрительный изгиб губ при взгляде на мои холсты — это ведь не про обучение. Это про власть. Он хочет, чтобы я сломалась. Чтобы я выжгла в себе всё живое, стерла свои резкие, кричащие линии и начала послушно выводить его бездушные закорючки. Он ждет, что я сдамся и приползу к нему за одобрением, как побитая собачонка.

Да ни за что. Никогда.

Я — личность. Я — художник, а не ксерокс для его амбиций. У меня есть свой взгляд на этот чертов мир, и он не ограничивается рамками его идеальных пропорций. Марк Владимирович — просто сухарь, который, кажется, давно разучился мечтать о чем-то большем. Что у него есть, кроме этой пустой, вылизанной до блеска квартиры, которую я себе представляю, и нищего, выхолощенного искусства, в котором нет ни капли пота и крови?

Он боится моего хаоса. Боится, потому что в моем беспорядке жизни больше, чем во всей его упорядоченной карьере. Он хочет причесать мою душу, загнать её в стойло, потому что сам — раб собственных правил.

Хаос — это и есть я. Это мои татуировки, мой ревущий байк, мой недосып и мои дерзкие ответы. Это та энергия, которую он так отчаянно пытается задушить, потому что она его пугает. И если он думает, что я поменяю свою искренность на его холодный «минимализм», то он глубоко ошибается.

Я буду черкать, мазать и взрывать цветом каждый лист, который попадет мне в руки. Я буду его персональным кошмаром до самого диплома. Пусть злится, пусть угрожает недопусками — я не стану одной из тех безликих кукол, которых он штампует по своему образу и подобию.

И вот снова в очередной раз между нами заискрило. В мастерской буквально запахло озоном — настолько плотным было напряжение. Никто не хотел уступать: он стоял на своем с упрямством бетонной стены, а я была готова расшибиться в лепешку, но не прогнуться.

— Вы должны выполнять мои задания строго по курсу! — трендил он всю пару, чеканя каждое слово, будто забивал гвозди в крышку гроба моего вдохновения.

Марк Владимирович расхаживал между рядами, небрежно поправляя манжеты, и его голос, холодный и монотонный, действовал на меня как китайская пытка каплями воды.

— Задание на доске, Ардова. Будьте любезны изучить его и не добавлять в работу ничего лишнего от своей «богатой натуры», — он выделил последние слова такой дозой яда, что у меня скулы свело.

Я посмотрела на доску. Сухая, бездушная схема. Линейная перспектива, выверенные тени, никакой экспрессии. Это было не творчество, это была стерилизация разума. Он хотел, чтобы я превратилась в чертежный инструмент, но мой уголь уже чесался в пальцах, чтобы провести «неправильную», живую линию, от которой его идеальный минимализм пойдет трещинами.

Я стояла перед ним, тяжело дыша, и чувствовала, как от его груди исходит почти ощутимый жар. Расстояние между нами сократилось до какого-то критического минимума — я буквально упиралась носом в его безупречно выглаженную рубашку, но отступать не собиралась.

— Это искусство, Марк Владимирович! — выкрикнула я прямо ему в лицо. — Искусство, а не урок черчения в средней школе! Вы требуете минимум линий? Больше тени? Да вы просто пытаетесь загнать живое чувство в рамки своего мертвого минимализма!

— Ардова, я предупреждал в самом начале, — его голос стал пугающе низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — В этой мастерской правила устанавливаю я.

— Тогда какого черта вы здесь забыли со своими правилами?! — я сорвалась на крик, чувствуя, как адреналин застилает глаза. — Катитесь обратно в свою хваленую Европу и там командуйте своими бездушными манекенами! А здесь люди, которые умеют чувствовать, а не просто копировать ваши скучные схемы!

Я видела, как на его шее вздулась вена. Он весь напрягся, словно струна, готовая лопнуть и хлестнуть меня по лицу. На мгновение мне показалось, что он сейчас схватит меня за плечи и встряхнет так, что у меня зубы застучат. Но Марк сделал глубокий, резкий вдох и медленно выдохнул, прикрыв глаза. Когда он снова посмотрел на меня, в его взгляде была какая-то странная, утомленная пустота.

— Ладно, — бросил он, отступая на шаг и тем самым возвращая мне воздух, которого вдруг стало катастрофически не хватать. — Заканчивайте свое... безобразие. И сдавайте работу. Посмотрим, насколько хватит вашего «чувства», когда придет время выставлять итоговый балл.

Он развернулся и чеканным шагом направился к своей кафедре, ни разу не оглянувшись. Я осталась стоять у мольберта, чувствуя, как дрожат руки. Победа? Или я только что окончательно подписала себе смертный приговор?

Я посмотрела на свой холст. Жирные, неровные линии, мазки, нанесенные с такой яростью, что кое-где бумага прорвалась. Это был хаос. Мой хаос. И я была готова защищать его до конца, даже если этот индюк решит вышвырнуть меня из академии.

++++

Мы сидели в «Арт-Паузе», и я с таким остервенением кромсала свой салат, будто это было лицо Левицкого. Лерка уже полчаса зудела над ухом, возмущаясь моим рвением довести куратора до белого каления, а я только пыхтела, как перегретый паровоз.

— Да потому что меня бесят такие заносчивые люди, ясно тебе? — я с грохотом отложила вилку. — За три года в этой Академии мне никто кость поперек горла не вставлял! Всем нравилось, как я вижу этот мир, все ценили мой стиль. А он? Этот человек — ходячий абсурд. Вместо солнца он требует рисовать идеальный круг, а вместо сочной травы — выжженное скошенное поле. Как его вообще приняли сюда с таким кастрированным взглядом на искусство?

— Ну не знаю, Кир... — Лерка мечтательно заболтала ложечкой в кофе. — Есть в этом его минимализме что-то... сексуальное. Чистые линии, ничего лишнего. Знаешь, как это будоражит?

Я не выдержала и громко расхохоталась, представляя эту картину.

— Ой, Лер, умоляю! Только не вздумай звать его к себе в гости, — я вытерла выступившие от смеха слезы. — Он же сознание потеряет, как только переступит порог и увидит твой «минимализм» с кружевными трусами, висящими на люстре. А когда ты кинешься его откачивать, он придет в себя, снова наткнется взглядом на этот хаос и опять отрубится. Это будет бесконечный цикл!

Лерка обиженно надула губы, но через секунду сама прыснула в кулак.

— Зато это было бы эффектное свидание, — пробормотала она.

— Ага, — я снова посерьезнела, глядя в окно на массивные двери Академии. — Этому индюку полезно было бы хоть раз оказаться в настоящем беспорядке. Может, тогда бы он понял, что жизнь — это не только прямые углы и стерильные тени.

Я сделала глоток ледяного чая, чувствуя, как внутри всё еще вибрирует отголосок нашего спора в мастерской.

— И что, ты теперь собираешься до самого выпуска с ним лаяться? — Лерка скептически выгнула бровь, ковыряя десерт.

— Пусть извинится, тогда и перестану! — я упрямо скрестила руки на груди. — Потому что он в корне не прав. Ты видела, что Лизка сегодня сдала? Там же чепуха полная, мазня без единого проблеска смысла! И что? Хоть слово он ей сказал поперек? Нет, стоял и кивал с этим своим непроницаемым видом.

Я сделала паузу, чувствуя, как желчь подступает к горлу.

— А знаешь, почему? Потому что Лизка разве что трусы свои ему на стол еще не выложила. Она же буквально стелется перед ним, заглядывает в рот и ловит каждое слово, как божье откровение. А я не вздыхаю. Я не теку от его костюма и ледяного взгляда. И этого индюка это бесит. Он решил меня проучить, понимаешь? Мол, «всем я нравлюсь, все передо мной на задних лапках, и ты, Ардова исключением не будешь».

— Но знаешь что, дорогая? — я в сердцах ткнула пальцем в сторону Леры, едва не смахнув со стола чашку с уже ледяным чаем. — Я намерена стать досадным исключением в его безупречном списке побед. Мне плевать на его хваленую сексуальность и этот терпкий, дурманящий шлейф дорогого парфюма, от которого у наших девиц коллективно отшибает мозги. Я просто стисну зубы, переживу этот чертов курс и испарюсь из Академии быстрее, чем высохнет краска на дипломе. Сделаю всё, чтобы наши пути больше никогда не пересеклись даже на самой узкой тропинке.

Я прищурилась, прожигая подругу взглядом, полным праведного негодования.— И вообще, ты — самая настоящая предательница! Вместо того чтобы встать на сторону лучшей подруги, с которой мы пуд соли съели, ты что сделала? Потекла при первом же его властном взгляде и без боя сдала свою уникальную, сочную манеру письма ради его «двух палочек» на холсте! Продала талант за сомнительное удовольствие созерцать этого индюка вблизи.

Лера лишь зашлась в заливистом хохоте, ничуть не задетая моей тирадой. Она вытерла выступившую от смеха слезинку и потянулась через стол, чтобы накрыть мою ладонь своей.— Ой, Кира, я тебя просто обожаю за твою праведную ярость, — проворковала она. — Но давай будем честными: не с тобой же мне, в конце концов, делить постель! А он ну признай, он чертовски хорош. Породистый, опасный и такой холодный, что хочется проверить, до какой температуры он может раскалиться. Я уверена, это просто преступление против искусства — не затащить такого мужчину к себе хотя бы на одну ночь. Чисто в исследовательских целях, ради детального изучения «анатомических пропорций», понимаешь?

— Пропорции она изучать собралась, — буркнула я, чувствуя, как лицо обдает жаром. — Смотри, как бы он тебя саму по линейке не выстроил. У него вместо сердца — штангенциркуль, а в венах течет ледяной закрепитель, так и знай.

— Надеюсь, в штанах у него тоже какой-нибудь выдающийся «инструмент», — подытожила Лера с самым серьезным видом, — иначе я окончательно разочаруюсь в красивой обертке. Помнишь того Сашку из клуба? Так вот, там был — она красноречиво показала двумя пальцами крошечный размер, и меня передернуло от отвращения.

— Да-да, — продолжала она, не обращая внимания на мою гримасу. — А парню, на минуточку, уже двадцать четыре было! Так что, если и у этого хваленого красавца в кармане окажется «грош», то с меня хватит этих эстетов. Пересплю тогда с Костиком, и дело с концом.

— Да фу-у-у! — я буквально взорвалась, едва не подпрыгнув на стуле от возмущения. — Как ты вообще можешь такое нести? Переспать с Костиком?! Зная всё, что мы творили вместе, всё, через что прошли нашей бандой? Это же это же инцест какой-то, Лер!

Я смотрела на неё во все глаза, не понимая, шутит она или у неё реально на почве Левицкого все предохранители сгорели. Костик был для нас как непутевый брат, а не как объект для сексуальных экспериментов.

— Ты совсем с катушек съехала от своего «анатомического голода»? — я покачала головой, чувствуя, как по спине пробежал холодок от одной мысли о такой «альтернативе». — Уж лучше пусть Марк Владимирович окажется со штангенциркулем вместо достоинства, чем ты совершишь такую роковую ошибку с Костей.

— Тогда не смей меня осуждать за мокрые трусики! — Лера с вызовом ткнула в меня пальцем, и в её глазах заплясали шальные огоньки. — Вот увидишь, Ардова, пройдёт совсем немного времени, и у тебя самой они станут такими же. Как только этот индюк сдастся под твоим напором и начнёт буквально лебезить у твоих ног, ты поплывёшь первой. Я-то тебя насквозь вижу!

Она хитро прищурилась, наслаждаясь моим замешательством.

— Не зря Андрей скачет вокруг тебя как заведённая обезьяна. А всё почему? Потому что запретный плод всегда самый сладкий. И для Левицкого ты — именно такой плод. Ты его бесишь, ты рушишь его идеальный мир, и поверь мне, он уже на крючке. А когда он решит тебя «приручить», искры полетят такие, что вся Академия сгорит.

Я хотела было возразить, вскинуть подбородок и заявить, что скорее перейду на акварель, чем позволю этому минималисту ко мне прикоснуться, но слова застряли в горле. В голове некстати всплыл образ его длинных пальцев, сжимающих край кафедры, и то, как опасно темнеют его глаза, когда он стоит слишком близко.

— Мечтай больше, Лер, — проворчала я, пряча лицо за стаканом с ледяным чаем. — Лебезить он будет только перед своим зеркалом. А я... я просто доживу до зачета.

глава 7 «Зеркальные визоры»

Пять пар кряду — это не образовательный процесс, а изощренная пытка, добровольная лоботомия без наркоза. Когда в шестом часу вечера наша группа наконец вывалилась на крыльцо Академии, прохладный уличный воздух показался мне сладким и густым, как липовая патока. Мы жадно вдыхали его всей грудью, отчаянно пытаясь вытравить из легких въедливый запах масляной краски, а из сознания — низкий, вкрадчивый баритон Левицкого, который последнюю пару методично препарировал наши нервы.

Андрей, вальяжно помахивая моим «ушастым» шлемом, увлеченно травил Костику очередную байку про нашего «Аполлона», сопровождая рассказ активной жестикуляцией. В итоге Костик вызвался подбросить Лерку, а Андрей, как банный лист, прилип ко мне. Его собственный байк всё еще пылился в ремонте — отец наотрез отказался спонсировать его гоночные амбиции, и теперь Кузнецов был готов чуть ли не на коленях ползать перед всей Академией, лишь бы я его подвезла.

— Слушай, Кир, ну будь человеком, дай я за руль прыгну? — он состроил жалобную мину, на которую обычно покупались все девчонки, кроме меня. — Мой-то в сервисе, я уже по вибрации мотора скучаю до судорог. В прошлый раз обещала же!

— Строгое «нет», Кузнецов, — отрезала я, резким движением выхватывая у него шлем. — Своего «коня» я не доверю тебе даже под страхом смертной казни. И ничего я не обещала, не сочиняй. Садись назад, вцепляйся крепче и молись, если жизнь дорога.

Я перекинула ногу через сиденье, и плотная кожа экипировки натянулась до предела, вызывающе обрисовывая каждый изгиб моих бедер. Андрей тут же выдал одобрительный свист, но, наткнувшись на мой ледяной взгляд, покорно запрыгнул сзади, мертвой хваткой вцепившись в мою талию.

— Да что ты как школьница в лифчик вцепился? Сядь ровно! — прошипела я сквозь визор, чувствуя его слишком плотное присутствие за спиной.

— Это чтобы тебе было теплее, крошка, а то курточка у тебя совсем тонкая, — усмехнулся он, прижимаясь еще теснее.

Мы летели по проспекту, и где-то на полпути к его дому судьба решила, что дневной дозы стресса мне недостаточно. На красном светофоре, прямо у моей правой подножки, плавно затормозил хищный черный байк. Пилот в глухом экипе, зеркальный визор, скрывающий лицо, и этот странный, леденящий аромат мяты, который умудрялся пробиваться даже сквозь городской смог и запах жженой резины. Сердце пропустило удар: этот запах был слишком знаком, чтобы быть просто совпадением.

Незнакомец не просто ждал зеленого сигнала — он буквально препарировал нас своим вниманием, буравя взглядом сквозь зеркальный визор. Я ощущала это давление каждой клеткой тела, кожей чувствуя исходящую от него холодную, подавляющую ауру.

Андрей, эта невыносимая, вечно ищущая приключений зараза, моментально считал чужой интерес и тут же решил обозначить границы, играя в «хозяина положения». Он вызывающе усмехнулся, глядя в глухое черное стекло чужого шлема, и медленно, с намеренной, тягучей властностью провел широкими ладонями по моим бедрам. Плотная кожа экипировки натянулась под его пальцами, когда он прочертил путь от самых коленей до ягодиц, по-хозяйски притягивая меня к себе.

— Ты совсем страх потерял?! — выдохнула я, чувствуя, как лицо обжигает яростная краска гнева.

Я наотмашь треснула его по рукам, надеясь привести в чувство, но этот наглец только плотнее вжался в мою спину, наслаждаясь моим бессилием. Терпение лопнуло. Не долго думая, я со всей силы откинула голову назад, вкладывая в удар всю свою досаду. Мой затылок с тяжелым костяным стуком приложился прямо в его визор. Раздался звонкий «бум», Андрей обиженно взвизгнул, схватившись за лицо, и наконец-то отцепился, давая мне долгожданную свободу.

В этот момент из-под черного шлема анонима донесся короткий, вибрирующий смешок. В нем слышалось искреннее, почти издевательское одобрение — так охотник наблюдает за строптивой добычей, которая показывает клыки. В ту же секунду вспыхнул зеленый. Незнакомец, коротким рывком крутанув ручку газа, заставил мотор взреветь, и сорвался с места первым, в мгновение ока превращаясь в призрачную точку на горизонте.

— Вот же придурки, — прорычала я, до боли выкручивая газ и чувствуя, как сердце колотится о ребра. — И ты, Кузнецов, и он.

Я прибавила газ, следуя за ним как привязанная. То ли нам было по пути, то ли этот аноним намеренно маячил перед моим колесом, дразня своей безупречной траекторией. Ветер свистел в ушах, но азарт внутри перекрывал всё.

— Кира, поддай жару! Сделай его, чего мы плетемся в хвосте? — орал мне в шлем Андрей, вцепившись в мою талию.

— У него чертовски хороший зад, Кузнецов! — прокричала я в ответ, перекрывая рев моторов. — Чем не картина для завтрашнего просмотра?

— Спасибо, утешила! Давай приедем, я тебе свой покажу, — тут же съязвил он.

— Обойдусь, я домой слепая ехать не планирую! — огрызнулась я, закладывая байк в очередной поворот.

Мы почти поровнялись на длинном прямом отрезке. Я шла с правой стороны, буквально в метре от его черного бока, всматриваясь в зеркальный визор. И в этот момент мир сошел с ума.

Слева, из слепой зоны, откуда никто не ждал удара, вырвалась шальная иномарка. Водитель, возомнивший себя пилотом «Формулы-1», пошел на безумный, самоубийственный обгон. Резкий удар пришелся анониму прямо в левый бок. Я в ужасе наблюдала, как его руль начал бешено колотиться — воблинг, страшный сон любого байкера. Он среагировал мгновенно: расслабил руки, мертвой хваткой сжал бак коленями и попытался плавно загрузить переднее колесо, но его «конь» уже окончательно сорвался с цепи.

— Твою мать! — искаженный шлемом рык утонул в визге резины за секунду до того, как неуправляемую махину потащило прямо на меня.

Мир вокруг замедлился до невыносимости. Тяжелый металл его байка с сокрушительной силой впечатался в мое переднее колесо. Удар, леденящий душу скрежет, и мой мотоцикл, подхватив ту же смертельную пляску руля, швырнуло к отбойнику. Андрея сдуло с сиденья мгновенно — я лишь краем глаза зацепила, как его тело беспомощным мешком покатилось по асфальту. А меня со всей инерции впечатало в ограждение; байк рухнул сверху, намертво придавив ногу к раскаленному полотну, и протащил так добрых сто метров.

Скрежет железа выбивал искры, которые рассыпались перед глазами ярким фейерверком. В голове, перекрывая звон, билась одна пульсирующая мысль: «Лишь бы не вспыхнуло. Только не огонь». Когда инерция наконец отпустила, я замерла в неестественной, ломаной позе, жадно вдыхая густую смесь бензина и жженой резины.