Мята и краски
- -
- 100%
- +
На трассу упала ватная тишина, а через мгновение в ушах зазвенел невыносимый ультразвук.
Аноним не раздумывал ни секунды отшвырнул свой искореженный аппарат в сторону, даже не удостоив его взглядом, и, наплевав на стонущего поодаль Андрея, бросился ко мне. Его шаги по асфальту отдавались в моей голове тяжелым, отчетливым ритмом.
Я лежала неподвижно, придавленная своим «конем», и тупо смотрела в темнеющее небо, по которому плыли мутные пятна. Адреналин, затопивший вены, работал как мощная анестезия: боли почти не было, только странное, холодное онемение во всем теле.
— Эй! Ты как?! Живая?! — в его голосе, приглушенном пластиком шлема, слышалась такая неприкрытая, дикая паника, будто это он только что прочертил кожей по асфальту.
Он подлетел ко мне и с рывком, на который способен только человек в состоянии крайнего шока, начал поднимать тяжелый байк. Я медленно моргнула, возвращаясь в реальность, и осторожно пошевелилась, проверяя, слушаются ли конечности.
— Нормально... — прохрипела я, пытаясь сфокусировать взгляд.
Экипировка превратилась в лохмотья, кое-где виднелась содранная кожа, но, к моему величайшему удивлению, кости казались целыми.
Он тут же выругался — грязно и яростно.— Гадство! Твою мать, ты хоть понимаешь, как тебе повезло?!
Но я его уже не слушала. Игнорируя настойчивый голос незнакомца и дрожь в коленях, я вскочила на ноги. В голове шумело, но страх за друга оказался сильнее шока. Я бросилась в сторону Андрея, который медленно плелся нам навстречу, согнувшись в три погибели и напоминая скрюченную краковскую колбасу.
Я едва не сбила его с ног, налетев с разбега и сильной хваткой вцепилась в его плечи.— Ты как?! Живой? — голос дрожал, я лихорадочно ощупывала его руки, проверяя, всё ли на месте. — Цел? Ничего не сломал?— Нормально... — пропыхтел Андрей. Каждое движение давалось ему с трудом. — Но задницу отшиб знатно, Кирюха. Так что извини, обещанное «шоу» сегодня отменяется — демонстрировать решительно нечего.
От дикого облегчения к горлу подступили слезы, но я лишь с силой хлопнула его по груди, заставляя снова ойкнуть.— Вот же ты придурок, Кузнецов! О заднице он своей печется, когда мы чуть на тот свет не отправились!Не в силах больше сдерживаться, я порывисто обняла его, утыкаясь шлемом в плечо. Андрей на секунду опешил, замер, а потом я почувствовала, как его руки тяжело сомкнулись на моей талии, притягивая ближе. Он прижался ко мне, продолжая шумно и болезненно пыхтеть, но не отпуская.
Я медленно обернулась через плечо. Аноним застыл всего в паре шагов от нас, его грудь тяжело вздымалась. Зеркальный визор по-прежнему скрывал любые эмоции, превращая его в бездушного черного рыцаря, но его поза — напряженная, словно натянутая тетива — выдавала ярость. Он стоял, сжав кулаки, и в этой тишине я физически ощущала, как от него исходит жажда расправы: то ли над тем водителем, что скрылся в ночи, то ли над нами, устроившими этот опасный спектакль на дороге.
Незнакомец быстро оценил масштаб разрушений: его байк хоть и выглядел побитым, но уверенно держал ход, в то время как мой после встречи с отбойником подозрительно подвывал. Аноним коротко бросил Андрею предложение поменяться, и тот, к моему изумлению, даже не стал спорить.
— Давай, Кирюх, прыгай к нему. Тебе сейчас только на разваливающемся байке не хватало до дома добираться, — Андрей почти силой подтолкнул меня к незнакомцу и усадил прямо позади него. — Я твоего коня завтра на починку отгоню, не дрейфь!
С этими словами он оседлал мой мотоцикл и с ревом скрылся за поворотом. Мы же развернулись и направились в сторону моего дома.
Эта поездка превратилась в изощренную пытку для моих чувств. Из-за разбитой подвески байк нервно вздрагивал на каждом стыке асфальта, и при каждом вынужденном торможении инерция беспощадно вжимала меня грудью в его широкую, обтянутую грубой кожей спину. Это было пугающе интимно — я чувствовала жар его тела и твердость мышц, находясь на опасно близком расстоянии от незнакомца, чьего лица даже не видела.
Но по-настоящему сводили с ума его руки. Каждый раз, когда мотоцикл подбрасывало на кочке, он на долю секунды отрывал правую руку от руля и намертво вцеплялся в мое бедро, там, где экипировка была безжалостно разодрана асфальтом. Он сжимал пальцы так крепко, будто всерьез боялся, что я сорвусь с седла и исчезну в ночи, повторив полет Андрея.
Его ладонь в кожаной перчатке казалась обжигающе горячей. Каждое такое властное касание прошивало меня насквозь электрическим разрядом, заставляя забыть о боли в ноге. Я буквально покрывалась колючими мурашками, чувствуя, как по венам разливается тягучий жар, который не имел ничего общего с пережитым шоком от аварии. Это было необъяснимое, пробуждающееся влечение.
Мы неслись сквозь сумерки вечернего города, и в этом давящем молчании, пропитанном тактильным напряжением, я чувствовала себя в гораздо большей опасности, чем во время столкновения с машиной. Этот мужчина пугал меня своим спокойствием и той властью, которую его руки забирали над моим телом.
Когда мы наконец замерли у моего подъезда под болезненно-желтым светом фонарей, тишина стала почти осязаемой. Я сползла с байка, едва удерживаясь на ногах — колени мелко дрожали то ли от адреналинового отката, то ли от невыносимой близости этого молчаливого гонщика. Мы застыли друг напротив друга, так и не сняв шлемов. Два зеркальных визора отражали лишь пустоту спящей улицы и наши неподвижные тени. Между нами так искрило, что, казалось, этот воздух можно поджечь одной спичкой, а в наступившем безмолвии был слышен лишь металлический щелчок остывающего двигателя.
— Спасибо, — глухо буркнула я из-под пластиковой защиты, отчаянно стараясь, чтобы голос не сорвался и не выдал моего смятения.
В ответ не прозвучало ни слова — лишь едва уловимый, почти ритуальный кивок. Я замерла, когда его рука в кожаной перчатке медленно потянулась к моему лицу. Сердце в панике ударилось о ребра: я была уверена, что сейчас он коснется края моего шлема, рывком поднимет зеркальный визор и наконец сотрет эту чертову анонимность между нами.
Но его пальцы, сохранившие жар недавней гонки, скользнули ниже. Он осторожно перехватил собачку моей куртки, которая разошлась при падении, и одним плавным, собственническим движением застегнул молнию до самого подбородка, словно упаковывая меня в защитный кокон.
— Обработай рану, — его голос, приглушенный шлемом, прозвучал неожиданно низко и властно. Этот тембр обволакивал меня знакомым мятным холодом, от которого по коже пробежала волна предвкушения.
Он резко крутанул ручку газа, и яростный рев мотора вдребезги разорвал сонную тишину двора. Прежде чем я успела выдохнуть хотя бы слово, байк сорвался с места, оставив после себя лишь едкий запах жженой резины и затихающий гул в моих ушах.
Я так и осталась стоять на тротуаре, глядя в пустоту, пока кроваво-красный огонек его задней фары не растворился в лабиринте ночных улиц. В голове царил абсолютный сумбур.
Медленно, преодолевая сопротивление затекших мышц, я стянула шлем и тут же поморщилась от резкой, протрезвляющей боли в ноге. Рану действительно нужно было промыть, но, хромая вверх по лестнице, я думала вовсе не об антисептике. В голове крутился один и тот же вопрос: почему этот таинственный всадник заботился о моем внешнем виде и сохранности моего тела больше, чем о собственном разбитом мотоцикле, стоившем баснословных денег?
Дима
"Я рвал ночной воздух на части, выжимая из байка всё, на что он был способен после удара. Остановился только на набережной, там, где городская суета сменялась черной пустотой воды. Спрыгнул с седла и, не снимая шлема, со всей дури вмазал тяжелым ботинком по колесу своего «коня». Потом еще раз. И еще.
— Твою мать! — мой рык утонул в шуме прибоя.
Я проклинал эту иномарку, проклинал весь этот чертов мир, но больше всего — себя. Свой косяк. Не удержал дистанцию, не просчитал этого ублюдка на обгоне, позволил ей влететь в этот долбаный отбойник. Перед глазами до сих пор стояла картинка: она, зажатая металлом, и искры, летящие из-под её байка.
Сейчас она дома. Одна. С раненой ногой. Ей повезло, нереально повезло, что всё обошлось только содранной кожей и испугом. Она оказалась куда крепче и злее, чем я думал — настоящая маленькая воительница. Но в груди всё равно клокотало от ярости на самого себя.
Я должен был заставить её поехать в травмпункт. Схватить в охапку, закинуть на плечо и отвезти к врачам. Проверить на скрытые переломы. У неё мог быть шок, под которым боли не чувствуешь, а я просто высадил её у подъезда и уехал. Идиот.
Я долго стоял, опершись на парапет, и смотрел на темную воду. Но, несмотря на весь этот ад на трассе, внутри горел какой-то дикий, неправильный огонь. Я был рад, что встретил её там. Рад, что она снова оказалась в моих руках, пусть и при таких обстоятельствах.
Я всё еще чувствовал, как она вжималась в мою спину, как её руки обхватывали мой торс, пытаясь удержаться на кочках. А мои пальцы кожа на подушечках до сих пор горела от прикосновения к её бедру. Эта мягкость и жар её тела теперь преследовали меня."
глава 8 «В границах дозволенного»
Утро навалилось на меня тяжелым одеялом и резкой, пульсирующей болью в ноге. Стоило только пошевелиться, как разодранная кожа напомнила о себе жгучим протестом. Я со стоном откинулась на подушки, понимая, что сегодня мой максимум — это маршрут до кухни и обратно.
Дрожащими пальцами я нащупала телефон и открыла чат с Леркой.
Я:«Лер, я пас. Нога превратилась в нечто неописуемое, ходить больно даже в мыслях. Скажи там, что я временно выбыла из строя».
Ответ прилетел почти мгновенно, будто она уже сидела на паре и умирала от скуки.
Лера:«О боже, Кира! Сильно развезло? Марк Владимирович уже зашел в аудиторию, и вид у него такой, будто он лично собирается проводить перекличку по головам. И, кажется, он уже ищет тебя глазами...»
Я:«Пусть ищет. Передай этому индюку, что анатомия живого тела сегодня изучает процесс регенерации на дому. Скинь потом, что он там наплетет про дисциплину».
Лера:«Поняла, боец. Отдыхай. Кстати, Кузнецов тоже не явился. Сказал, что он официально — котлета. С чего бы это? »
Я не успела ответить Лере, как телефон снова завибрировал. На этот раз это был сам виновник «шоу» на заднем сиденье.
Андрей:«Ардова, ты как? Я вот встать не могу. Чувствую себя так, будто меня пропустили через мясорубку, а потом забыли пожарить. Я реально как отбивная».
Я:«Не ной, Кузнецов. У меня пол-ноги в мясо, а ты просто мягко приземлился».
Андрей:«Мягко?! А ты посмотри на это! Это, по-твоему, мягко?»
Экран мигнул, и я чуть не выронила телефон. Андрей, в своем репертуаре, прислал фото своей полуголой пятой точки. Масштаб бедствия впечатлял: кожа была содрана до розового мяса, а вокруг расплывался огромный, налитый фиолетовым синяк, по цвету подозрительно напоминающий перезрелый баклажан.
Я:«Господи, Андрей! Зачем я это увидела?! Спрячь свой баклажан немедленно! »
Андрей:«Оценивай ущерб! Это всё ради твоей скорости, Кирюха. Так что готовь мази, будем лечиться вместе по видеосвязи».
Я отложила телефон, чувствуя, как губы невольно расплываются в улыбке, несмотря на боль. Но стоило мне вспомнить про Марка, который сейчас стоит в аудитории, как веселье испарилось.
А потом взяв телефон, я мысленно закатила глаза так глубоко, что едва не увидела собственные мозги. Лерка скинула в мессенджер фото доски: «Задание на сегодня: Изучение статики. Изображение натурщика исключительно прямыми линиями. Минимум деталей, только каркас и геометрия».
Я:«Он издевается? Две палочки, огурчик — вот и вышел человечек? Это не академия искусств, это курсы подготовки чертежников для завода тяжелого машиностроения. Я не буду это делать. У меня даже в бреду линии не будут такими прямыми, как его самомнение!»
Лера:«Кирюха, не бесись! Тебе вредно, рана дольше заживать будет. Наш Индюк стоит у окна с таким видом, будто он лично изобрел линейку. Сказал, что любая попытка добавить "хаотичный штрих" будет караться пересдачей в июне».
Я:«Да пошел он в свой минимализм! Это же преступление против натуры. Лишить тело объема и изгибов — это всё равно что лишить музыку звука. Лер, ну серьезно, ты-то как это терпишь?»
Лера:«О-о-о, дорогая, я терплю это с огромным удовольствием! Потому что наш Сергей-натурщик снова здесь. И знаешь что? Левицкий заставил его стоять в одних максимально облегающих боксерах. Так вот, пока Марк Владимирович вещает про "чистоту вертикалей", я смотрю на эти вертикали у Сергея, и у меня под партой уже просто визуальная лужа. Я тону, Кира! Пришлите спасателей!»
Я:«Фу, Лерка! Фу! Тебе вообще нельзя доверять карандаш, ты им только слюни подтирать можешь. Смотри, не залей там мольберт, а то Левицкий решит, что это у тебя такая "экспрессивная акварель"».
Лера:«Пусть решает что хочет! Сергей так пошевелил плечом, что я забыла, как рисовать даже прямую линию. В общем, выздоравливай быстрее, а то я тут одна все "соки" натурщика заценю».
Я откинулась на подушки, игнорируя вспышку боли в колене, и быстро застрочила ответ Лерке.
Я:«Цени-цени своего Сергея, дорогая. Можешь даже зарисовать каждую его мышцу себе на подкорку. Меня ни твой натурщик, ни твой ледяной Марк не цепляют ни на йоту. А вот вчерашний аноним... черт, Лер, он зацепил меня по-взрослому».
Я замерла, вспоминая то ощущение чудовищной силы, которая исходила от него на трассе.
Я:«Он был горячим даже через плотную кожу экипировки. Когда он меня прижимал к себе на байке, я думала, что передо мной не мужчина сидит, а какой-то литой стальной шкаф в шлеме. И аромат... боже, Лер, у него такой притягательный запах. Мята и что-то еще, от чего поджилки трясутся».
Пальцы сами собой замерли над экраном, а перед глазами всплыл его зеркальный визор.
Я:«Жаль только, что у меня язык вчера отвалился в самый нужный момент. Даже имени не спросила. Да какое там имя! Я как дура стояла перед ним с закрытым лицом, и даже не попросила его визор поднять. Мы просто пялились друг на друга через пластик, как два космонавта. Надеюсь, он лицом так же хорош, как и телом, иначе это будет величайшее разочарование в моей жизни».
Лера:«Ого! Похоже, нашу Киру всё-таки проняло? Мята, говоришь? Слушай, дорогая, а не слишком ли много совпадений на один квадратный метр? Наш Индюк сегодня благоухает так, будто только что вернулся с мятных плантаций. Тебе не кажется, что твой загадочный "шкаф" и есть Левицкий в своем ночном амплуа?»
Я:«Да упаси боже! Если выяснится, что это он, я лично впечатаю его байк в стену Академии. Нет, Лер, это исключено. Мой аноним способен на сочувствие — он заботливо застегивал мне молнию на куртке, а Марк способен только закрывать ведомости и лишать допуска к зачетам. Это абсолютно разные полюса, поверь. Скорее всего, наш куратор просто проспал, не успел почистить зубы перед своим уроком "стерильного минимализма" и в панике зажевал всю пачку жвачки разом».
Лерка в ответ прислала кучу смеющихся смайликов и очередное фото полуобнаженного Сергея, на котором тот удачно замер вполоборота.
Я отложила телефон на смятую простынь и невидящим взглядом уставилась в потолок. Несмотря на весь мой скепсис, сердце предательски пропустило удар. Я всё еще отчетливо чувствовала то фантомное тепло его пальцев, крепко сжимающих мое бедро. Кто бы ты ни был, таинственный всадник, ты оставил после себя слишком много жгучих вопросов и ни одного внятного ответа.
Если бы он был Марком, он бы, наверное, прочитал мне лекцию о неправильном угле наклона байка при падении, а не вжимал бы меня в свою спину, боясь потерять по дороге.
++++
Полдня я провела в постели, превратив одеяло в импровизированный мольберт. Нога ныла, напоминая о вчерашнем «полёте», но азарт внутри горел ярче всякой боли. Глядя на фотографии Серёги, которые заботливо (и с кучей пошлых комментариев) накидала Лера, я методично, штрих за штрихом, выполняла это чёртово задание.
На этот раз я решила играть по его правилам. Хочешь стерильности? Получи. Я выводила сухие, бездушные линии, соблюдая каждый каприз этого минималистичного сухаря. Каждая пропорция была выверена до миллиметра, каждый изгиб торса превращен в строгую геометрию. «Пусть изойдёт пеной от восторга, когда увидит, что я умею обуздать свой талант под его дурацкие рамки», — злорадно думала я. Хочешь видеть только палочки? Да подавись ты своими палочками, Марк Владимирович.
Но наш бой не проигран. Он только начинается, и я не собиралась сдаваться без последнего слова. Я была бы не я, если бы оставила всё в таком «причёсанном» виде. Когда основной рисунок был закончен — идеально правильный и тошнотворно дисциплинированный — я взяла самый мягкий уголь.
Задание выполнено по теме, всё верно. Но вот подпись Её я превратила в настоящий манифест хаоса. В нижнем углу холста я размашисто, жирно и абсолютно бесконтрольно вписала своё имя, окружив его вихрем ломаных линий, брызг и теней, которые буквально вырывались за пределы аккуратного наброска.
Глядя на результат, я тихо посмеивалась. В центре — его мертвый порядок, а по краям — мой пульсирующий хаос, который будто вот-вот поглотит всю эту геометрическую скуку. Это было моё маленькое внутреннее бунтарство. Мой способ сказать ему: «Ты можешь заставить мои руки чертить линии, но ты никогда не заставишь мою душу замолчать».
++++
Я отправила Лерке файл, и следующие десять минут мой телефон буквально разрывался от уведомлений, вибрируя на одеяле, как сумасшедший.
Лера:«Мать, ты бы видела его физиономию! Он впился в твой "чертеж" таким взглядом, будто пытался найти там скрытый смысл бытия. А потом выдал на всю аудиторию: "Передайте Ардовой, что она может, когда хочет. А хотеть она должна всегда". Кир, он это произнес таким тоном с таким нажимом на слово "хотеть", что у меня по спине мурашки размером со слона пробежали. У него голос в этот момент стал таким низким и хриплым, ну, ты понимаешь»
Я до боли сжала кулак, чувствуя, как к щекам приливает обжигающий жар. «Хотеть я должна всегда»? Этот наглый, самоуверенный манипулятор нарочно ввернул этот пошлый двойной смысл, прекрасно зная, что Лерка тут же донесет мне каждое его слово. Но на этом поток новостей не закончился.
Лера:«Но это еще не всё. Про подпись он добавил отдельно. Сказал, что со зрением у него проблем нет и не стоило так усердно выделять свое имя. Цитирую: "Этим чернильным хаосом в углу Ардова лишь выставляет напоказ свое безграничное самолюбование. Она настолько восхищается собственной персоной, что боится раствориться за моими безупречными линиями"».
Я:«Вот же урод! Самовлюбленный, ограниченный индюк! Пусть свое раздутое эго в золоченую рамочку вставит и любуется им до посинения!»
Я только отправила сообщение, как телефон в руке ожил — на экране высветился входящий с незнакомого номера. Я приняла вызов, ожидая услышать курьера или спам, но в динамике раздался глубокий, вибрирующий баритон, от которого у меня перехватило дыхание.
— Ардова, — произнес он, и я буквально кожей почувствовала его снисходительную усмешку через километры проводов. — По счастливой случайности я сейчас заглянул в экран телефона вашей подруги и имел удовольствие прочесть ваше последнее экспрессивное сообщение.
Я задохнулась от ярости и возмущения, уже набрав в легкие воздуха, чтобы выплеснуть на него весь накопленный яд, но он не дал мне вставить ни слова, перебивая своим ледяным спокойствием.
— Поумерьте свой темперамент, Ардова. Ровно через час я буду у вашего подъезда, — его голос звучал так, будто он отдавал приказ, не терпящий возражений. — Раз уж вы сподобились выполнить задание вместе со всей группой, я обязан его забрать. В противном случае мне придется отчитываться перед деканатом за каждую выставленную «впустую» оценку.
— Я могу занести работу завтра сама, — быстро проговорила я, пытаясь выгадать время и сохранить дистанцию.
Но этот сухарь и слушать не стал.— Скиньте номер квартиры сообщением, — коротко бросил он и отключился.
Вот же напыщенный индюк! Я со злостью вдолбила в ответном СМС цифру «17» и отшвырнула телефон. Очень надеюсь, что приглашать его внутрь не придется. Иначе мой домашний хаос просто выдернет этого идеального господина из его стерильного мира прямых линий и швырнет в нашу реальность. И тогда он будет валяться в обмороке не в фантазиях Лерки, а прямо у меня на пороге, не выдержав столкновения с настоящей жизнью.
++++
Ровно через час раздался звонок — требовательный, властный и пугающе пунктуальный, секунда в секунду. Я резко дернула ручку и, даже не позволяя ему пересечь линию порога, буквально впечатала свернутый ватман в его широкую грудь.
— Ваше задание. Надеюсь, деканат захлебнется от восторга, — прошипела я, намереваясь немедленно захлопнуть дверь перед его идеальным носом.
Марк лишь лениво выгнул бровь, без усилий перехватив свиток одной рукой. На его губах расцвела снисходительная, высокомерная усмешка, от которой у меня внутри всё начинало закипать.
— И снова промах, Ардова. Похоже, правила элементарного приличия в вашу концепцию «хаоса» так и не вписались. Предложить куратору войти хотя бы в прихожую — выше ваших сил? — Он окинул меня взглядом сверху вниз, и в этом прищуре было нечто пугающее, заставляющее сердце пропустить удар.
Вспыхнув от ярости, я рванула дверь на себя, распахивая её настежь.— Да пожалуйста! Входите, созерцайте! — я резко развернулась и, нелепо прихрамывая, похромала вглубь квартиры.
Но стоило входной двери захлопнуться за его спиной, как на меня навалилось осознание собственного убожества. Резкий щелчок замка будто отрезал путь к спасению. Только сейчас до меня дошло, в каком виде я предстала перед этим лощеным «мистером Совершенство». Я замерла в центре комнаты, не зная, куда спрятать руки и взгляд. Растянутая майка, мятые пижамные шорты и моя многострадальная нога — разодранная, покрытая багровой коркой и налитая фиолетовым синяком — всё это выглядело жалко в беспощадных лучах дневного света.
А квартира Боже, по прихожей словно пронеслось стадо слонов, устроивших здесь генеральное побоище. Кроссовки сиротливо валялись в разных углах, на вешалке криво висела косуха, а тумбочка превратилась в курган из ключей, чеков и тюбиков с краской для тату. Единственным островком порядка была чистая посуда в раковине, и то лишь по той причине, что с самого утра кусок не лез мне в горло.
Марк медленно ступил в комнату, и его фирменный аромат мгновенно вытеснил домашние запахи, делая мой беспорядок еще более вызывающим и стыдным. Он не спеша обвел взглядом мой «интерьер» и, наконец, зафиксировал его на мне.
— Любопытная экспозиция, — негромко произнес он, и я не могла понять, что именно он препарирует своим взором: бардак в моей берлоге или моё искалеченное тело. — Вижу, Ардова, вы верны своему стилю даже в быту.
Я почувствовала, как щеки обдает огнем. Он стоял здесь — ослепительно правильный, в своей безупречно выглаженной рубашке, подчеркивающей мощный разворот плеч, а я чувствовала себя жалкой жертвой кораблекрушения, выброшенной на берег собственного дома.
Я замерла на месте, сверля его затылок яростным взглядом и плотно скрестив руки на груди.
— Ну, что еще? — ядовито процедила я, чувствуя, как внутри всё клокочет. — Может, чаю? Или вы решите провести здесь генеральную инспекцию на соответствие вашим стандартам?
Я ехидно взмахнула обеими руками в сторону кухни, словно приглашая высокопоставленного гостя в свои «трущобы», будучи на сто процентов уверенной, что этот эстет побрезгует даже присесть на мой стул.
Но этот негодяй лишь невозмутимо кивнул, даже не обернувшись.— С радостью попью ваш чай, Ардова. Надеюсь, он у вас такой же крепкий, как и характер, — бросил он, и в его голосе снова прорезалась эта чертова бархатистая уверенность.
Когда он начал медленно расшнуровывать свои до блеска начищенные туфли и, чеканя шаг, просеменил в сторону кухни, я едва не взвыла от его наглости. Как только его широкая спина скрылась за дверным проемом, я замахала кулаками в воздухе, имитируя удары. Мне безумно хотелось поколотить этого наглеца, вытолкать его взашей, но вместо этого пришлось, стиснув зубы и хромая, плестись следом.