Пока я ещё помню себя
- -
- 100%
- +
— Вот поэтому у тебя и нет друзей.
— У меня есть ты.
Он хотел ответить очередной шуткой, но неожиданно промолчал. В комнате снова стало слышно только потрескивание сырых дров.
Мак никогда не понимал, почему не ушёл от неё. Иногда ему казалось, что должен был. Любой нормальный человек давно бы ушёл. Все остальные жители города именно так и поступали. Одни переходили на другую сторону улицы, увидев Маргарет, другие смеялись ей вслед, третьи просто делали вид, что её не существует. Он тоже мог. Но не сделал этого.
Возможно, потому что когда-то в прошлом сам выглядел почти так же. Три года назад он лежал под старым причалом, дрожал от холода и думал, что, наверное, так и умирают люди — без громких слов, без музыки, без свидетелей. Просто постепенно перестают чувствовать пальцы. Маргарет тогда молча сняла с себя единственное сухое одеяло и накрыла его. Даже имени не спросила. С тех пор он почему-то остался. Не из жалости. Из благодарности. А потом благодарность незаметно превратилась в привычку, привычка — в привязанность, и однажды он понял, что уже не представляет этот город без её странных разговоров с чайками и океаном.
Он поднялся.
— Ладно, философствовать мы сегодня уже начали с самого утра. Значит, пора заняться чем-нибудь постыдным.
— Ты опять в бар?
— К сожалению, женщины почему-то продолжают считать меня красивым.
Маргарет покачала головой.
— Ты мог бы работать где-нибудь ещё.
— Конечно. — Он серьёзно кивнул. — Мог бы стать адвокатом. Или стоматологом. Или астронавтом. Но судьба почему-то решила, что моя главная профессиональная компетенция — красиво улыбаться сорокалетним дамам.
Она смотрела на него долго.
— Ты смеёшься только тогда, когда тебе больно.
Мак на секунду замер, потом натянул улыбку ещё шире.
— Нет. Иногда ещё когда меня бесплатно кормят.
Он взял куртку, набросил её на плечи и уже открыл дверь, когда услышал за спиной:
— Мак.
— М?
— Не продавай всё.
Он обернулся.
— Что именно?
Маргарет подошла и коснулась пальцем его груди, там, где должно было быть сердце.
— Себя.
Мак несколько секунд молчал, потом легко улыбнулся — той самой улыбкой, которую он надевал перед работой.
— Поздно.
И вышел наружу.
Холодный воздух сразу ударил ему в лицо. Он глубоко вдохнул солёный запах океана, сунул руки в карманы и зашагал в сторону города.
Когда Мак вышел на Коммершиал-стрит, город уже проснулся. Кофейни открывали двери, хозяева маленьких магазинов выставляли на улицу деревянные таблички с сегодняшними предложениями, кто-то выгуливал собаку вдоль набережной, туристов почти не было — поздняя осень постепенно выталкивала их отсюда, оставляя город себе.
Бар начинал оживать только к вечеру. Днем здание казалось почти музейным — старые кирпичи, выцветшая краска, пустая сцена за закрытыми дверями. Но с наступлением сумерек воздух менялся. Он становился тяжелее. Гуще. Наполнялся духами, сигаретным дымом и запахом алкоголя.
Мак остановился у входа. Несколько секунд просто смотрел на дверь. Желудок привычно свело. Каждый вечер происходило одно и то же, организм сопротивлялся раньше разума. Пальцы холодели, хотелось развернуться и уйти, сесть где-нибудь на пирсе, достать блокнот, написать хотя бы страницу, хотя бы одно предложение. Но на предложения не купишь еду.
Мак посмотрел на отражение в стекле на двери… Оттуда на него смотрел молодой парень. Худой настолько, что ворот старой куртки казался шире его шеи. Пухлые губы, которые он часто кусал, когда нервничал, светлые волосы, которые торчали во все стороны, как если бы он только что выбрался из сильного ветра, под большими голубыми глазами залегли тени. Он выглядел моложе своих лет и одновременно старше. Мак натянул привычную улыбку и посмотрел на себя. Улыбка выглядела убедительно. Он ненавидел именно это. Она получалась слишком хорошо.
Бармен даже не посмотрел в его сторону, он уже давно привык. Мак появлялся почти каждый вечер, садился на одно и то же место, заказывал самый дешевый кофе и часами растягивал одну кружку. Ждал. Самой тяжелой частью работы было ожидание. Когда ты сидишь и понимаешь, что через несколько минут кто-то войдет, посмотрит и выберет. Словно он не человек, а вещь. Мак давно научился улыбаться именно так, как нужно. Не слишком широко, не слишком застенчиво, не слишком вызывающе. Ровно настолько, чтобы женщина подумала:
“Он рад именно мне.”
Это тоже было ремесло, почти актерское. Иногда Мак думал, что если бы существовал “Оскар” за ежедневное притворство, он бы уже давно поставил несколько статуэток на камин. Если бы у него был камин.
— Ты свободен?
Мак поднял голову, перед ним стояла женщина лет сорока. Дорогие часы, идеально выглаженная рубашка, резкий парфюм. И обручальное кольцо. Мак машинально отметил его. Почему-то почти у всех были кольца.
— Для тебя? — улыбнулся он. — Всегда.
Ложь прозвучала настолько естественно, что он сам почти поверил. Женщина улыбнулась в ответ. Именно эту улыбку Мак видел сотни раз. Будто покупали не тело, а право хотя бы пару часов не чувствовать одиночество.
— Но я не люблю, когда много разговаривают.
— Тогда мы идеально подходим друг другу. У меня даже есть идея чем занять рот, представляешь?
Та засмеялась. Мак тоже улыбнулся. Автоматически, как если бы кто-то внутри него нажал нужную кнопку.
Через час он стоял под ледяным душем. Вода стекала по плечам, по груди и спине. Он тер кожу мочалкой так сильно, словно пытался снять ее вместе с чужими прикосновениями. Иногда ему казалось, что запахи остаются под кожей, что они впитываются глубже, чем могут добраться вода и мыло. Он ненавидел прикосновения. Он ненавидел то мгновение, когда переставал быть человеком и превращался в услугу, будто кто-то аккуратно снимал с него личность, складывал её в шкафчик до утра, а вместо неё выдавал улыбчивую оболочку. И каждый раз после работы ему приходилось заново вспоминать, кто он вообще такой. Иногда это занимало несколько минут, иногда — несколько часов.
Он закрыл глаза и ждал, пока снова почувствует собственное тело. Пока снова станет собой. Только тогда можно было дышать.
Позже, уже сидя один в маленькой комнате для персонала, Мак закурил сигарету, нашел потрепанный блокнот и карандаш в своем рюкзаке и достал их, положил блокнот перед собой и открыл его.
Исписанные страницы, новые главы, диалоги, персонажи, целые миры. Он писал легко, иногда даже слишком легко, как если бы кто-то диктовал ему текст. Иногда он перечитывал написанное и ловил себя на мысли:
“Черт… а ведь это действительно хорошо.”
И тут же закрывал блокнот. Потому что хорошая рукопись не означала хороший контракт, и даже хороший контракт не означал хорошие продажи. Мак видел слишком много талантливых людей. Художников, музыкантов, писателей… Все они были талантливы, но почти все были бедными. Талант вообще плохо умел платить за жильё. Он умел только делать человека несчастнее, если тот не мог реализовать его. Мак медленно провел рукой по исписанной странице и начал писать на чистой. Сначала не думая. Просто водил карандашом по бумаге, выплёскивая на неё всё, что накопилось за день. Ровные строчки возникали на странице, быстро, без пауз, будто слова ждали, когда он наконец позволит им выйти наружу. Иногда Мак ловил себя на мысли, что это единственное, что он делает не ради денег. Просто для себя. Он писал о людях, которых встречал в баре, о старом рыбаке, который каждое утро сидел на причале с бутылкой дешёвого вина, о девушке, которая продавала цветы на углу и никогда не улыбалась, но однажды утром увидела его и улыбнулась. О Маргарет.
Он часто писал о Маргарет. О том, как она сидит в старом доме и смотрит в одну точку. О том, как она говорит вещи, которые никто не понимает, о том, что в её глазах иногда загорается свет — не безумный, а почти мудрый.
Он никому не показывал эти тексты. Даже Маргарет. Они были его секретом, его способом оставаться человеком в мире, где любое прикосновение уже было товаром.
За окном начинало смеркаться. Мак отложил блокнот, долго смотрел на написанное, потом медленно вырвал страницу и сжёг её над пепельницей. Бумага свернулась, почернела и рассыпалась.
— Потом, — прошептал он. — Когда-нибудь.
Он прекрасно понимал, что снова соврал самому себе и знал, что "потом" не наступит. Он уже три года откладывал всё это на потом. И каждый день он продавал несколько часов собственной жизни и своё тело ради того, чтобы однажды получить возможность писать. Но это “потом” всё время отодвигалось еще на день, ещё на месяц, еще на одну зиму. Сначала нужно было выжить. Потом помочь Маргарет. Потом найти нормальную работу. Потом… "Потом" никогда не наступало, и слова, которые он написал, продолжали гореть в пепельнице.
Когда дверь за последним клиентом закрылась, бар снова стал похож на обычное помещение. Как если бы ничего не произошло, стены не слышали чужих признаний, лжи и пьяных обещаний. Мак еще несколько секунд сидел неподвижно. Потом глубоко вдохнул, медленно выдохнул, и только после этого позволил лицу расслабиться. Улыбка исчезла сразу. Он даже не заметил, как перестал ее держать.
— Всё, — тихо сказал он самому себе. — Представление окончено.
Он поднялся, закинул рюкзак на плечо и вышел. На улице стало холоднее. Холодный ветер моментально выдул из головы тяжелый запах духов и дешевого виски. Мак остановился на углу, достал потрепанный черный кошелек и пересчитал деньги. Их было ровно столько, чтобы купить дров на неделю и отложить немного на еду. Меньше, чем за прошлую смену. Он убрал кошелек в карман и глубоко вздохнул.
— Ну и ладно, — сказал он. — Бывало и хуже.
Он пошёл в сторону дома, но задержался у витрины старого магазинчика. Свет внутри уже погас, а на полках темнели книги, сотни чужих историй. Он посмотрел на них, потом перевёл взгляд на своё отражение в стекле.
— Когда-нибудь я тоже напишу книгу. И она будет стоять на полке, кто-нибудь посмотрит на неё и подумает: «Кто это написал?». А я умру безвестным и нищим, как все настоящие писатели. Какая прекрасная перспектива.
Мак усмехнулся своему отражению и пошёл дальше, засунув руки в карманы.
Когда он вернулся в заброшенный дом, Маргарет уже сидела возле печки, огонь почти догорел.
Она подняла голову.
— Тяжелый день?
Мак поставил пакет с продуктами на стол.
— Такой же, как вчера.
— Ты врешь…
Он посмотрел на нее. Маргарет всегда понимала, когда он врет, даже тогда, когда сам себе он верил.
— Да. — Он устало сел рядом. — Сегодня было тяжелее. Но я принес нам еду. И ещё кое что.
— Что?
Она подвинула к нему кружку с горячей водой и Мак взял ее обеими руками.
— Счастье. Но оно просроченное.
Маргарет смотрела на него долго, потом тихо спросила:
— Ты опять писал?
Он кивнул.
— Получилось?
Мак улыбнулся, на этот раз по-настоящему.
— Кажется… да.
— Тогда почему ты выглядишь несчастным?
Он несколько секунд молчал, потом тихо усмехнулся.
— Иногда мне кажется, что Бог специально придумал искусство, чтобы проверить, сколько человек способен терпеть ради одной мечты.
Маргарет осторожно положила ладонь ему на плечо.
— Ты однажды напишешь свою книгу.
Мак посмотрел в огонь.
— Конечно.
Он улыбнулся, но теперь эта улыбка была почти незаметной.
— Сразу после того, как перестану думать, чем платить за дрова.
Часть II.
Мастерская постепенно погружалась в вечер.
За окном уже темнело. Светодиодная лента под потолком отбрасывала холодный белый свет, смешиваясь с теплым светом старого торшера возле дивана. На проигрывателе негромко играла музыка. Медленная, тяжёлая, почти гипнотическая. Не та агрессивная стена звука, которую представляли себе люди, никогда не слушавшие блэк-метал, а что-то почти медитативное — длинные гитарные партии, редкие удары барабанов и хриплый голос, растворявшийся где-то далеко за инструментами.
Мак лежал на диване, закинув руки за голову, и лениво разглядывал мастерскую. За последние месяцы он уже почти выучил её наизусть. Стеллаж с книгами по живописи, деревянный стол, весь в пятнах засохшей краски, руны, вырезанные ножом на этом столе, и поставленная рядом с окном небольшая деревянная фигурка Одина, на плечах которого сидели два ворона.
Мак всегда почему-то здоровался с ними. Сегодня тоже кивнул.
— Добрый вечер, мужики.
Лео даже не поднял голову от холста.
— Они ценят вежливость.
— Надеюсь.
Мак усмехнулся и перевёл взгляд на картину, стоявшую возле стены. В углу аккуратной белой краской было написано:
Leo Cobalt.
Он смотрел на подпись несколько секунд, потом спросил спокойно:
— А как тебя вообще зовут?
Лео продолжал рисовать.
— Лео.
— Нет.
Кисть остановилась.
— В смысле — нет?
— Ну… ты же русский. Не может же у русского человека быть имя Лео Кобальт.
Несколько секунд стояла тишина. Потом Лео тихо усмехнулся.
— Не может.
Он поставил кисть в банку с растворителем.
— И как?
Лео пожал плечами.
— Уже никак.
Мак нахмурился.
— В смысле?
— Того человека больше нет. — Он говорил спокойно. Без трагедии, как если бы рассказывал, что выбросил старое пальто. — Он остался где-то в Челябинске.
Мак улыбнулся.
— Где?
— В одном городе в России. В старом дворе на качелях.
— Очень конкретно.
Мак рассмеялся.
Лео кивнул совершенно серьёзно.
— Сидит там до сих пор. С банкой дешёвого пива. Наверное, спорит с друзьями, какая группа круче.
Мак снова засмеялся.
— И всё?
— Всё.
Лео снова взял кисть.
— Мы с ним разные люди. Поэтому уже не важно, как его звали.
Мак некоторое время молчал.
Он смотрел на длинные чёрные волосы, на татуировки, уходящие под рукава футболки, на спокойное лицо художника.
— А если кто-нибудь спросит?
— Не скажу.
— Даже мне?
— Даже тебе.
Мак улыбнулся.
— Какой же ты скрытный.
— Нет.
Лео сделал несколько быстрых мазков.
— Просто некоторые двери лучше оставить закрытыми.
В мастерской снова стало тихо, слышно было только музыку и шуршание кисти по холсту. Мак поймал себя на мысли, что ему нравится здесь молчать. С большинством людей молчание было неловким. С Лео оно было… естественным. Не нужно было изображать интерес, не нужно было улыбаться. Можно было просто существовать. Для него это было почти роскошью.
— Знаешь, — вдруг сказал Лео, не отвлекаясь от картины, — ты единственный человек, который приходит сюда и ничего не просит.
Мак усмехнулся.
— Это потому что я воспитанный.
— Нет.
Лео покачал головой.
— Потому что ты не умеешь просить.
Мак ничего не ответил, он только отвёл взгляд и впервые за долгое время почувствовал себя человеком, которого кто-то действительно увидел.
Лео поставил кружки на широкий деревянный стол.
— Осторожно.
Мак взял свою.
— Горячий?
— Нет. Просто кружка тяжёлая. Уронишь — пол пробьёт.
Мак усмехнулся.
— Тогда буду держать двумя руками.
Лео сел прямо на пол, прислонившись спиной к дивану. Он никогда особенно не любил стулья. Мак опустился рядом, вытянув ноги. В мастерской играла музыка, на проигрывателе негромко тянулись тяжёлые гитарные партии, а ветер снаружи стучал ветками по окну.
— Хорошо здесь, — тихо сказал Мак.
— Знаю.
Лео сделал глоток кофе.
— Ты сегодня опять к Маргарет?
— Конечно.
— Ты вчера тоже говорил “конечно”.
Мак посмотрел на кружку.
— Она ждёт.
Лео некоторое время молчал, потом спокойно сказал:
— Ты мог бы давно остаться здесь. — Лео пожал плечами. — Комната наверху пустая, душ работает. Деньги с тебя всё равно брать бессмысленно.
Мак усмехнулся.
— Очень заманчивое предложение.
— Это не предложение, а констатация факта. — Он спокойно посмотрел на Мака. — Если однажды надоест мёрзнуть — просто оставайся.
Мак долго ничего не отвечал, потом тихо покачал головой.
— Не получится. Потому что тогда она останется одна.
— Мак…
— Нет. — Он перебил его неожиданно мягко. — Даже не начинай это опять.
Лео поставил кружку рядом с собой.
— Я не собирался спорить.
— Собирался.
— Возможно.
Мак усмехнулся.
— Ты же видел её. Она иногда забывает есть, забывает, какой сегодня день, может просидеть у окна с утра до ночи и не заметить, что солнце уже село. Если я уйду… Она этого даже сначала не поймёт.
Лео опустил взгляд.
— А потом поймёт. И решит, что ты её бросил.
Мак кивнул.
— Да.
Они снова замолчали. Лео поднялся, подошёл к окну, поправил тяжёлую занавеску и вернулся обратно. Проходя мимо, он машинально положил ладонь Маку на затылок и слегка взъерошил его волосы. Совсем короткое движение. Мак даже не дёрнулся, наоборот, едва заметно прикрыл глаза. От этого прикосновения не хотелось исчезнуть, не хотелось мысленно оказаться где-нибудь далеко, как бывало почти каждый раз, когда чужие руки касались его кожи. Он чувствовал только тепло ладони. И спокойствие.
Лео сел рядом.
— Иногда нужно позволять кому-нибудь заботиться о тебе.
Мак тихо улыбнулся.
— Ты сейчас серьёзно пытаешься меня перевоспитать?
— Нет.
— Тогда зачем?
— Потому что ты умеешь заботиться обо всех, кроме себя.
Мак усмехнулся.
Лео замолчал, потом добавил уже почти шёпотом:
— Я не хочу однажды узнать, что ты просто закончился.
Мак смотрел в кружку, пар медленно поднимался вверх. Он осторожно прислонился головой к плечу Лео. Совсем немного, будто проверяя, можно ли. Лео никак это не прокомментировал, но не отстранился. Он лишь продолжил смотреть в окно, словно это было самой обычной вещью в мире. И именно поэтому Мак почувствовал, как внутри становится немного теплее.
— Спасибо, — тихо сказал он.
— За кофе?
— Нет.
— За то, что рядом с тобой мне не приходится притворяться.
— Тогда не притворяйся.
Это были самые простые слова, но Мак почему-то запомнил их лучше любых признаний.
Мак не спал.
Он лежал на спине, глядя в потолок. Потом повернул голову к окну и посмотрел на фигурку Одина. Одноглазый старик опирался на копьё, а рядом на стене золотой краской были выведены руны. Мак видел их уже не раз, но никогда не спрашивал, что они означают. В темноте фигурка казалась почти живой.
— Лео… — тихо позвал он.
Ответа не последовало, но Мак знал, что тот не спит. У них уже была эта привычка — лежать в темноте и говорить о том, о чём при свете они бы не заговорили.
— Я сейчас подумал… А ты помнишь свою первую влюблённость?
В темноте послышалась тихая усмешка.
— К сожалению.
Мак приподнялся на локте.
— Почему «к сожалению»?
Лео перевернулся на бок, подложив ладонь под голову.
— Потому что это была катастрофа.
Мак тихо рассмеялся.
— Рассказывай.
Лео несколько секунд молчал, словно решал, действительно ли хочет отдавать эту историю кому-то ещё.
— Мне было пятнадцать. Мы тогда только начинали ходить на концерты. Помню, возвращались домой после одного метал-концерта.
— Романтично.
— Совсем нет.
Мак усмехнулся.
— Почему?
— Потому что мы были пьяные в хлам. И я всю дорогу пытался понять, что вообще происходит у меня в голове.
— А потом?
Лео улыбнулся уголком губ.
— А потом блевал в кусты.
Мак не выдержал и тихо засмеялся.
— Вот так рушатся красивые истории.
— Зато честно.
— И чем всё закончилось?
— Ничем. На следующий день я проснулся с таким похмельем, что решил больше никогда не влюбляться.
— Помогло?
— Нет.
Мак ещё улыбался. Он смотрел на лицо Лео, различимое лишь по слабому свету из окна. Почему-то именно сейчас художник казался совсем другим. Не тем Лео, которого знали в городе — уверенным, почти неуязвимым. Здесь, в темноте, не осталось и следа от его привычной маски. Только живой человек, который позволил себе не прятаться. И Мак вдруг понял, что видит его таким, каким не видел никто другой.
— Ну и зачем ты рассказал мне это? — тихо спросил Мак. — Я это представил и уже никогда не смогу воспринимать тебя всерьёз.
Лео усмехнулся.
— Потому что доверяю тебе.
Он сказал это спокойно.
— Мне не обязательно быть идеальным рядом с тобой.
Мак медленно переплёл свои пальцы с его. Он ничего не сказал, только крепче сжал его ладонь. Почему-то именно прикосновения Лео всегда ощущались настоящими. Во время работы Мак давно научился отделять себя от того, что происходило вокруг, превращаться в пустую оболочку. Но рядом с Лео это не получалось. Каждое прикосновение возвращало его обратно — в собственное тело, в настоящий момент, в самого себя. И это было страшнее любой влюблённости. Потому что именно в такие моменты он чувствовал, как сильно ему не хочется однажды потерять этого человека.
Лео уснул быстро.
Мак всегда удивлялся этой способности. Стоило художнику закрыть глаза, и мир переставал для него существовать. Ещё минуту назад он говорил о своём прошлом, а теперь его дыхание стало глубоким и ровным.
Мак лежал рядом, глядя в потолок. Он чувствовал тепло чужого плеча совсем рядом, чувствовал запах краски, табака и шампуня, которым пахли волосы Лео. Странно… наверное, именно так должен пахнуть дом. Он осторожно повернул голову. Лео спал на боку, подложив руку под голову. Длинные волосы рассыпались по подушке, во сне он выглядел немного моложе. Исчезала привычная насмешка, исчезала уверенность.
Мак невольно улыбнулся.
— Хороший ты всё-таки… — прошептал он почти беззвучно.
Ответа, конечно, не последовало. Тишину нарушал только ветер за окном.
Мак закрыл глаза. Нужно было спать, завтра снова идти работать, снова улыбаться, снова делать вид, что ему всё это нравится, снова возвращаться к Маргарет с деньгами, хлебом и какой-нибудь очередной нелепой шуткой, чтобы она хотя бы на секунду перестала смотреть в пустоту. Он попытался уснуть. Не получилось. Перед глазами снова возник сегодняшний день и Мак медленно открыл глаза.
Он вспомнил картины Лео, вспомнил, какими они были раньше и какими стали потом. Вспомнил, как люди стояли перед ними на выставках почти не двигаясь. Вспомнил статьи, деньги, успех. Мак ещё некоторое время лежал, слушая ровное дыхание Лео.
Он знал о Лео почти всё. Знал, что тот терпеть не может сладкий кофе, что зимой у него постоянно мёрзнут руки, хотя сам он никогда в этом не признается, что перед каждой новой картиной он по пять минут молча смотрит в пустой холст, словно ждёт разрешения начать.
А Лео не знал о нём самого главного. Мак никогда не рассказывал, что пишет. Не потому, что стеснялся. Наоборот. Писательство было единственным, за что ему не было стыдно. Именно поэтому он никого туда не пускал. Стоило произнести это вслух — и сразу появлялись вопросы.
“Что пишешь?”
“Можно почитать?”
“А где публикуешься?”
А потом приходилось объяснять, что нигде. Что романы заканчиваются после второй главы. Что рукописи лежат в рюкзаке. Что по ночам он пишет книги, которые никто никогда не увидит. Об этом он предпочитал молчать. Когда Лео рассказывал про Элиаса, в его голосе было столько уважения.
“Он настоящий писатель.”
Мак тогда только улыбнулся и промолчал. Наверное, если бы тогда он сказал правду… Если бы хоть раз показал Лео свой блокнот… Может быть… Нет. Он тут же оборвал эту мысль.
Он повернул голову к столу. Стеклянная баночка с таблетками стояла там. Совсем рядом. Так близко, что казалось, до неё можно было дотянуться, не вставая с кровати. Он тут же отвернулся. Это была плохая мысль. Лео никогда не прятал вещи, не задавал лишних вопросов. Он доверял Маку.
И именно поэтому украсть сейчас было так легко.
Мак резко сел на кровати.
— Чёрт…
Он провёл ладонями по лицу. Перед глазами возникла Маргарет, её руки, постоянно красные от холода, холодная печка, пустые полки на кухне. Потом возник блокнот. Его собственный, исписанный десятками первых глав, десятками прекрасных начал. И ни одним окончанием.
“Потом.”
Он ненавидел это слово.
Потом. Когда будут деньги, когда закончится эта работа, когда станет легче, когда появится время. Этого “потом” не существовало. Он жил так уже три года и ничего не менялось. Мак снова посмотрел на Лео.
— Прости…
Слово сорвалось само, очень тихо, почти шёпотом. Он осторожно поднялся с кровати. Доски скрипнули под его весом, в ночной тишине этот звук казался слишком громким. Мак замер. Лео лишь глубоко вздохнул и перевернулся на другой бок. Мак облегчённо выдохнул и подошёл к столу. Стеклянная баночка тускло поблёскивала в свете фонаря, пробивавшемся сквозь окно, и он взял её в руки. Холодное стекло, совсем обычное. Никакой магии, никакого золотого свечения, всего лишь маленькая банка.