Благословенный. Книга 2
- -
- 100%
- +
– А что это за хвост? – удивлённо спросил я, рассматривая выходящий из задней части ракеты длинный тонкий шест.
– Этот, как вы изволили выразиться, «хвост», необходим, дабы ракета летела прямо, в том направлении, которое её задано. То есть она стабилизируется в полёте этим деревянным «хвостом».
– И что же, это хорошее, эффективное оружие?
– Нет. Я бы сказал, что оно сильно уступает действию обычной артиллерии и совершенно непригодно для оснащения европейской армии!
Члены комиссии переглянулись с видом «ну я же говорил», я же стоял, как громом поражённый. Да что же сегодня такое?
– Вот как? И в чем же тут дело, майор? – благожелательно спросил Мелиссино.
– Прежде всего, точность стрельбы. После многочисленных испытания ракеты запуском на дальность могу сказать, что разброс при стрельбе на предельное расстояние достигает восьмисот шагов! То есть одинаковые по весу и равным образом снаряжённые ракеты при одинаковом угле возвышения давали дальность от тысячи ста до тысячи девятисот шагов. Это одно делает данное оружие в практическом смысле неприменимым!
– Так, а каков разброс по горизонту?
– Огромен, и сильнейшим образом зависит от ветра.
Я был поражён. Да как же так? У нас, в «моем» времени, эти самые РСЗО, или как их там ещё называют, почти что вытеснили классическую артиллерию, а здесь, видите ли, что-то там не получается! А я очень надеялся на ракеты; ну, правда, что стоят все эти «единороги» и прочая архаичная дребедень в сравнении с технологией, вознёсшей человечество в космос?
– Эти ракеты снаряжены? – спросил я, глядя на веретенообразные корпуса, сложенные невысоким штабелем возле станка для запуска. – Давайте попробуем запустить их!
Мелиссино кивнул, Николай Карлович скомандовал расчету, и солдаты бросились готовить ракеты к стрельбе. Фейерверкер водрузил корпус ракеты на станок, канонир, приложив квадрант, выставил нужный угол наводки; в ракету вставили и закрепили длинный хвост, и, наконец, поднесли фитиль к запальной трубке, высовывавшейся из дюзы.
Раздалось громкое и мерзкое шипение, из корпуса ракеты вырвалась струя бело-серого порохового дыма, такое обильное, что мы на несколько секунд были совершенно окутаны им, так что пришлось отбежать в сторону, чтобы дальше наблюдать происходящее. С громким полу-шипением, полу-воем ракета сорвалась со станка и полетела в сторону домиков, изображавших мишени. Полёт её был прекрасно виден из-за мощной струи дыма, вырывавшегося из сопла реактивного двигателя. И вдруг ракета, прямо у меня на глазах,развернулась в воздухе и стала возвращаться прямо к нам!
– Осторожно! Ложись!
– Спасайте цесаревича!
Кто-то повалил меня на землю, накрывая сверху.
Лёжа на мягкой весенней земле, я вдруг ощутил, будто бы кто-то ударил по ней кувалдой шагах в тридцати от меня.
– Всё, упала!
– Вы не ушиблись, Ваше Высочество?
Протасов – это он повалил меня наземь – теперь помог мне подняться и отряхнул стебли и сухие листья прошлогодней травы с моей епанчи.
– Что с нею случилось? – спросил я у Бонапарта, Тот в продолжении всей этой сцены оставался невозмутим, лишь смотрел колючим взглядом серо-голубых глаз на мою всполошившуюся свиту.
– Господа, вы напрасно тревожитесь! Ракета снаряжена песком вместо пороха; она не взорвётся. Прямо на место старта она тоже не прилетит.
– Отчего же она даёт такие сильные отклонения от цели? – поражённый произошедшим, спросил его я. Вот уж чего не ожидал, так это такого!
– Я изучил свойства этих снарядов, и могу определено сообщить вам, Ваше высочество, что причина низкой точности корениться в самой их конструкции. Извольте подойти, я покажу вам! Эй, Михалич, достань этта ле-ракетт! – по-русски крикнул он фейерверкеру, и тот, подхватив кирку, пошёл откапывать дымящийся в полусотне шагов от нас корпус.
Мы подошли к ракетному станку, на который уже водрузили еще один реактивный снаряд.
– Вот, извольте видеть, ракета, снаряженная для выстрела. Спереди – боевая часть, её вес в течении полёта остается неизменным. Сзади – двигатель, его вес в течении полёта по мере выгорания топлива постепенно уменьшается. Таким образом, центр тяжести ракеты перемещается с середины корпуса вперёд.
Наполеон прочертил на теле ракеты стрелку, иллюстрирующую, как изменяется центр тяжести.
– Представим, что мы запустили ракету и подул ветер. Давление ветра сносит её в сторону, и, в то же время, разворачивает вокруг центра тяжести. Ведь хвост ракеты легче, чем её нос, и с каждым мгновением становится ещё легче из-за сгорания пороха, да и к тому же, снабжён длинным стабилизирующим стержнем, имеющим значительную парусность. Поэтому задняя часть ракеты сносится сильнее передней.
– Это понятно. Но, всё равно такое сильное изменение траектории невозможно объяснить лишь ветром! Отчего же, например стрела из лука не относит так сильно, что она, почти что, возвращается на место пуска?
– Всё дело в том, что стрела, раз получив движение от лука, не получает дополнительного импульса в процессе движения. Ракета же действует по-другому: её двигатель работает даже после того, как ветер повернул её корпус. Поэтому ракета отклоняется ветром значительно сильнее и не так, как пуля, ядро или даже стрела. Ракета стремится лететь прямо против ветра, из-за того что оперение разворачивает её против потока воздуха, а двигатель продолжает при этом сообщать движение!
Признаться, ни я, ни члены комиссии не сразу поняли объяснения Николая Карловича. Но постепенно и мне, и всем присутствующим (кроме, наверное, Зубова – по его оскалу видно было, что так ничего он и не понял), стало ясно, что приличной точности от ракеты никакими силами получить невозможно.
– Но можно всё-таки что-то сделать? – вспомнив «Катюшу» и «Град», спросил я.
– Единственный способ исключить влияние ветра – это сделать ракету полностью уравновешенной, чтобы центр её тяжести оказался ровно посередине, и не изменялся в процессе выгорания топлива – отвечал Николай Карлович
– А это можно устроить? – с надеждой спросил я.
– Сделать это представляется если не невозможным, то настолько затруднительным, что производство таких снарядов окажется делом невероятно дорогим. К тому же, их нельзя будет снабдить оперением, и полёт такой ракеты неминуемо будет нестабилен!
– Ну, стабилизировать корпус можно вращением, – пробормотал я, уже, однако, понимая, что всё это сильно усложняет дело. – А если пускать ракеты строго «по ветру» или строго «на ветер»? Тогда же ничего отклоняться не будет?
– Отклонение будет всё равно, только теперь по высоте. Ведь ракета посылается вверх под углом, и значит, любой ветер будет искажать её траекторию, вынуждая лететь параллельно земной поверхности. Кроме того, даже если расчету удастся занять позицию строго по ветру от неприятеля, это, вероятнее всего, не поможет – ведь ракета взлетает вверх на сотни метров, а там направление ветра может быть совсем иным, чем у земли!
– Так что же, получается, дело нестоящее? – тоскливо спросил я.
Видимо, разочарование в моём голосе преломилось настолько жалостливой нотой, что Николай Карлович отвечал мне, как будто бы, с некоторым сочувствием.
– Оружие такого рода будет и сочетать в себе низкую точность и излишне высокую цену. К этому надо добавить, что для запуска ракеты надо в шесть-семь раз больше пороха, чем для производства выстрела из орудия.
– Но, как говорят, в Индии войска Типпу-сагиба успешно применяют ракеты против англичан!
– В Индии много селитры, – пояснил мне Мелиссино, – и производство пороха для ракет для них сравнительно просто. А вот орудийной бронзы у них нет. Поэтому они вынуждены применять эти свои «ракеты» вместо нормальной европейской артиллерии. Возможно, если бы они испытали все преимущества современных артиллерийских систем, то отказались бы от ракет.
– Также надо отметить, – добавил Наполеон, – что действия мансуров не так уж и успешны. Они воюют не с Англией, а с английской Ост-Индской компанией, где солдатами служат местные индусы и сикхи, а офицерами – второсортные, не имеющие военного образования английские сквайры и джентри, приехавшие в Индию сколотить капиталец. И при всём этом мансуры то и дело терпят поражения. Были бы на их месте европейцы, как это было в Северной Америке, англичане не осмелились бы даже высадиться в Индии!
– Ну что же, выходит, нет смысла возиться с этим, раз у нас появились такие лёгкие и мощные полевые орудия, – подытожил Мелиссино. Члены комиссии, кто молчаливо, кто прямо, немедленно с ним согласились. Мне оставалось лишь молча слушать доклад про боеприпасы, но мысли мои постоянно возвращались к причинам этого провала.
– Ну что же, – продолжил Пётр Иванович, – давайте подведем итоги. Орудия с деревянной осью лафета надо вывести из состава армии, везде принять стальные оси. Для лучшего вращения осей внедрить чугунные втулки, особливо для орудий, предназначаемых к применению в конной артиллерии. Существующие образцы орудий надобно изготовить в нескольких экземплярах и отдать в опытную эксплоатацию, дабы на практике изучить их сильные и слабые свойства.
Потом было ещё много разных подробностей, которые я счел за благо выслушивать молча. Вновь в дискуссию я вмешался, лишь когда разговор зашёл про картечные выстрелы.
– А что с чугунной картечью?
– Опыты показали её полную применимость, Ваше Высочество!
– Вот и прекрасно. Её приняли на вооружение армии? С калибрами определились?
– Третий номер – в размере ружейной пули, второй номер – диаметром в дюйм, первый номер – полтора дюйма.
– Хорошо. Ещё надо испытать свойства стержневой картечи и шрапнель.
– Что это?
– Берем мелкие гвозди, плющим шляпку в форму оперения, заряжаем в жестяной картуз. При выстреле всё это хозяйство должно лететь намного дальше, чем обычная картечь, и при этом количество стержней будет намного больше, чем обычных картечных пуль. А шрапнель – это посложнее… я вам потом отдельно расскажу.
– Всенепременно, – заверил меня Пётр Иванович, но по тону его стало ясно, что после такого фиаско с ракетами мои идеи он теперь навряд ли будет рассматривать всерьёз.
Глава 4
Два месяца князь Потемкин готовил в Таврическом дворце бал для Екатерины по случаю последних побед – Рымника, Фокшан, взятия Измаила, и, конечно, мира со Швецией. Прекрасным днём 28 апреля, когда весенняя свежесть ещё не уступила место летней духоте, а воздух чист от комаров и прочего гнуса, весь свет Петербурга съезжался к Таврическому дворцу, который Екатерина ещё в прежние годы пожаловала Потёмкину, затем выкупила его обратно за полмиллиона рублей, и теперь вновь ему подарила. Сверх того, в Царскосельском саду ему будет возведён памятный обелиск; преподнесён фельдмаршальский мундир, усыпанный бриллиантами, и подарено 200 000 рублей.
Ещё на подъезде к дворцу была слышна разносившаяся в тёплом весеннем воздухе дивная музыка – это играл знаменитейший «роговой» оркестр.
Я не мог не задержаться, дабы послушать её. Девяносто человек, наряженные в одинаковые, напоминавшие гренадёрские мундиры, одежды, стояли, держа перед собой кто один, кто два, а кто сразу три медных охотничьих рога. Иные из инструментов были столь велики, что удержать их не было никакой возможности – такие трубы опирались на специальные подставки; у других же рожок был настолько мал, что полностью скрывался в ладони. Каждый из этих инструментов выдавал один единственный звук, одной высоты и тембра, но весь оркестр, благодаря своей многочисленности и невероятной слаженности, мог воспроизводить совершенно любое произведение. Для этого надобно каждому играющему точно высчитывать момент, когда вступить, и таким образом, несколько музыкантов, беря поочередно каждый свою ноту, могли изобразить стройную гамму, а от ловкости их и умения зависела способность сыграть эту гамму в любом медленном или быстром темпе. Казалось, перед нами выступал живой орган, повинующийся не нажатиям на педали ног органиста, а палочке капельдинера. Потёмкин собрал здесь как императорский, так и несколько частных оркестров, устроив сводный хор из трёхсот музыкантов!
Заслушавшись, и не сразу заметив, что весь двор уже проследовал внутрь дворца, не без сожаления поспешил я следом.
Здесь торжествующий Потемкин встречал императрицу, разодетый в алый кафтан, в усыпанном бриллиантами плаще из черных кружев, декламируя какие-то пафосные стихи.
Пройдя через торжественные врата с надписью «Екатерине Великой», сквозь колоннаду из изящнейших гранитных и яшмовых, с золотыми капителями, столпов, мы прошли в первую, круглую залу, окружённую роскошною колоннадой, откуда уже звучала органная музыка. Здесь царила полутьма, освещаемая множеством разноцветных лампад; наверху, на хорах, тускло мерцали трубы двух больших английских органов. Потёмкин повёл нас дальше, в огромную, сиявшую светом овальную залу, способную вместить сразу пять тысяч гостей, сливавшуюся в одно пространство с гигантским, закрытым стеклянною кровлею Зимним садом.
Здесь, среди лавровых, миртовых, апельсиновых, померанцевых деревьев, мраморных ваз и французского фарфора, огромных дутых аквариумов с золотыми рыбками вились дорожки, по которым гордо прогуливались павлины, а над ними летали яркие тропические птицы и соловьи. Шпалерные решётки все увитые цветущим растениями, и тонкий аромат жасмина соперничал с лавандою и миртом.
Посредине сада возвышался храм, купол которого опирался на восемь столпов из белого мрамора. Ступени из серого мрамора вели их к своеобразному жертвеннику, служившему подножием к высеченной из белого мрамора фигуре императрицы, держащей рог изобилия, из которого сыпались орденские кресты и деньги. На жертвеннике имелась надпись: «Матери отечества и моей благодетельнице». За храмом находилась беседка, внутренние стены которой состояли из гигантских венецианских зеркал. Посреди всего этого великолепия была установлена мраморная скульптура императрицы.
Внутри все сияло: яркий свет давали 20 тыс. восковых свечей и больше сотни тысяч лампад. Шпалеры украшены были лампадами в форме яблок, груш и виноградных гроздьев, в иных частях сада находились светильники в форме дынь, арбузов, ананасов и винограда. В зимнем саду слышались трели птиц, в огромных аквариумах плескались рыбки, сверкали гигантские зеркала, за которыми спрятали печи.
Между храмом и беседкой находилась зеркальная пирамида, на верху которой блистало имя императрицы. Рядом стояли другие, меньшие по размеру пирамиды, на которых фиолетовыми и зелеными огнями горели наши с Костей вензеля.
Играла прекрасная музыка, в парке отдельно, во дворце – отдельно; были устроены танцы, где мы с Константином вели первые пары. Мне надлежало пригласить Санечку Браницкую, одну из фрейлин императрицы, и, между прочим, племянницу Потёмкина; но у меня были свои мысли на сей счёт.
Всем хорош праздник Потёмкина, только нет здесь главного виновника и героя торжеств – Суворова Александра Васильевича. Ещё за несколько дней до праздника, 25 апреля, получил он от Потемкина повеление Государыни — объехать Финляндию до самой шведской границы, с целью проектировать систему пограничных укреплений. Суворов поехал с охотой, чтобы только избавиться от своего бездействия; край был ему несколько знаком, так как 17 лет назад он уже объезжал шведскую границу, хотя теперешняя задача представлялась много сложнее. И вот, в то время, как суровою финляндскою весною разъезжает он на таратайке (а кое-где ещё в санях) по диким захолустьям русско-шведской границы, вынося лишения, которых военный человек высокого положения не ведает и в военное время, Потемкин утопал тут в роскоши и упивался своею славою. Нет, конечно, не один Суворов выиграл Турецкую компанию, но всё же он должен быть сейчас здесь, а не там.
Уж я не знаю, что там не поделили Суворов с Потёмкиным, но победитель Рымника и Измаила должен был быть здесь, и всем следует об этом напомнить!
Быстро пройдя к группе камер-фрейлин, я отыскал взглядом дочь Суворова и, как положено, поклонился ей.
– Мадмуазель, не соблаговолите ли танцевать со мною полонез? Льщу себе надеждою быть осчастливленным вашим согласием!
Та вспыхнула, страшно смутилась от такого внимания и, конечно же, испугалась, не приключилось бы ей от этого немилости императрицы. К нам с выражением ужаса на лице уже спешил хореограф Пик, отвечавший за постановку танцев.
– Ваше высочество! Всё же отрепетировано! – приблизившись, отчаянным шёпотом прокричал он.
– Всё замечательно, мосье Шарль. Всё будет отлично!
Наташа стояла рядом, не жива не мертва. Я постарался ободрить её улыбкой; наконец, справившись с волнением, она склонилась в положенном в этом случае реверансе и приняла мою руку. Мы вышли на середину круглой залы, привлекая всеобщие взгляды, встав в исходную позицию: я заложил левую руку за спину, Наташа отставила правую руку в сторону; сбоку от нас встал Константин с Варварой Голицыной – другой племянницей Потёмкина. Мы подождали, когда другие пары выстроятся за нами; я ободряюще слегка пожал Наташины пальцы в длинной обтягивающей лайковой перчатке. Всё ещё смущённая нежданным всеобщим вниманием, она наконец-то подняла на меня глаза; робкая улыбка постепенно расцвела на её милом личике.
Загремели фанфары, вступил хор, и начался полонез – несложный, очень манерный и степенный танец. Как первая пара, мы задавали движения, которые затем повторялись всей колонной следовавших за нами танцующих. Начав танец в зале, мы через раскрытые двери проследовали в сад, где оркестр с идеальною точностию повторял музыку. Гости переходили из зала в сад и обратно, исполняя одну за другой фигуры полонеза – променад, колонна, поперечина, траверсе, фонтан, веер... Танец этот торжественный и при этом непринуждённый: можно уходить в другие комнаты, в сад, разговаривать с партнёршей, чем все непременно пользовались. Впрочем, сейчас это было затруднительно: музыка то и дело прерывалась литаврами, а многоголосый хор покрывал говор зала, впервые исполняя песню, на десятилетия назначенную служить гимном Российской империи:
Гром победы, раздавайся,
Веселися, славный росс,
Звучной славой украшайся,
Магомеда ты потрёс.
Славься сим, Екатерина,
Славься, нежная к нам мать!
Все гости были в восторге. Константин Павлович, как я смог заметить, аж прослезился, и вынужден был прямо в танце достать платочек! Что касается моей визави, она оказалась столь же находчива в свете, как ее отец – на поле боя. После первых же па, совершенно успокоившись, она лишь изящно и точно повторяла движения танца; вскоре её живое личико раскраснелось и лёгкая улыбка заиграла на устах.
Тем временем польский танец сменился контрдансом. Это был эксперимент мосье де Ла-Пика – включить в степенный полонез озорные вставки английского народного танца. Зазвучала простецкая музыка, заставившая меня вспомнить первый фильм «Властелин Колец» с деревенскими плясками хоббитов, и мы, из огромной «змеи» выстроившись в кружки по 8 пар, старательно изображали веселье европейских поселян, что выглядело забавно, учитывая, что танцевавшие несли на себе бриллиантов на добрых десять миллионов рублей. Наташа раскраснелась и, задорно потряхивая кудряшками на висках, вертелась и подпрыгивала ничуть не хуже других.
Музыка вновь сменилась, вернувшись к полонезу, и постепенно мы вернулись в главную залу. Тут нас ждала уже новая картина: посреди сада появился золочёный механический слон, задиравший хобот и трубивший на потеху гостям. Тут сидевший на нём «персиянин» ударил в гонг, и начались театральные представления. Не отходивший от императрицы Потёмкин сложился вдвое:
– Ваше императорское величество, государыня всероссийская, прошу посетить чертоги Мельпомены и Талии!
Уже был готов театральный помост, открылся занавес. Сцена осветилась лучезарным солнцем, в центре которого в лавровом венке светился вензель Императрицы. Сначала выступили танцовщики, представлявшие поселянок и поселян. Танцуя под музыку и пение, они то и дело воздевали руки к сему светилу, что, на мой вкус, было уже чересчур. Затем последовала французская комедия, потом балет, изображавший смирнинского купца, торгующего невольниками всех народов. В оригинальном виде среди его товара имелись и «московиты», но в версии князя Потёмкина, наших соотечественников на турецком базаре больше не было.
– Какая перемена политическаго нашего состояния! – бурно восхищался высокий господин, в коем я с удивлением узнал ни кого иного, как господина Державина.
– Давно ли Украина и низовые места подвержены были непрестанным набегам хищных орд? О, сколь приятно напоминание минувших напастей, когда оне прошли, как страшный сон! Теперь мы наслаждаемся в пресветлых торжествах благоденствием. О потомство! ведай: все сие есть творение духа Екатерины!
Наконец представления кончены, и мы прошли прогуляться в сад. Огромный парк Таврического дворца, весь освещённый разноцветными лампадами и фонарями, освещавшие даже кроны деревьев. По парковым прудам шла флотилия судов, освещенных и украшенных флагам. Разноцветные фонари в кронах деревьев, склонившихся над прудами, отбрасывали на водную гладь зелёные и красные отсветы. Гости прогуливавшись по аллеям, толкуя о богатстве праздника и щедрости хозяина. Конечно, основная часть гостей толпилась вокруг императрицы, будто ком пчёл вокруг матки.
Наконец, Потёмкин простил нас вернуться во дворец. Оказалось, пока мы прогуливались здесь, на том месте, где только что были балет и театр, уже накрыли столы: на 600 человек сидячих мест, и еще множество столов расставлено вдоль стен для закуски «а ля фуршет».
Нас с Константином усадили, можно сказать, за главный стол прямо в театральной зале. На белоснежных камчовых скатертях блистали золотые подсвечники и серебряная посуда. Все столы были освещены шарами из белого и цветного стекла, в других гостиных дворца были сервированы столы посудой из лучшего серебра и фарфора. Официанты, одетые в придворные ливреи и ливреи Потемкина, разносили изысканные угощения гостям.
Наконец, поднявшись из-за стола, императрица, наскоро переговорив с несколькими вельможами, слушавшими её, как всегда, в почтительном полупоклоне, велела подать карету. Мы с Константином, камер-фрейлины, и непременный Платоша Зубов тоже поднялись, как вдруг нежное пение детских голосов, сопровождаемое глубоким органным звучанием, нисходящее с верхних хоров, прикрытых освещенными изнутри разноцветного стекла вазами.
…стой же, стой, не скройся в дали,
Благ своих нас не лишай;
Наша жизнь есть путь печали
Ты цветы в ней насаждай!
Какие-то мгновения казалось, что Екатерина застыла в нерешительности; затем, будто бы что-то решив, она опёрлась о руку Зубова и пошла к выходу, мы с Костей и статс-дамами отправились за нею следом, и были уже у самого экипажа, когда нас нагнал шумный, задыхающийся Потёмкин.
– Матушка, вы нас уже покидаете? – экспрессивно воскликнул он. – Без вас и праздник не в праздник!
– Увы, мой друг; я теперь утомилась. Годы уже не те! – произнесла императрица, протягивая ему руку для прощального поцелуя.
Гигант в алом кафтане упал на колени на брусчатку дорожки, и, схватив ладонь императрицы обеими руками, приник к ней лицом. Секунда тянулась за секундою, а он всё не отрывал лица от руки Екатерины. Мы не могли понять, что происходит. Вдруг склоненные его богатырские плечи содрогнулись; глухие рыдания донеслись до нас. Платоша Зубов, с кислым видом наблюдавший эту сцену с подножки кареты, скривился ещё сильнее и залез внутрь, откинувшись в темноту её роскошного салона.
Мы старались не глядеть друг на друга и не слышать этих ужасных мужских рыданий; но не слышать их было невозможно.
Почему этот могучий, смелый кавалер, как никто, облечённый богатством и властью, осыпанный милостями и бриллиантами, плакал теперь на пороге роскошного своего дворца? Оттого ли, что он постарел; состарилась и любимая когда-то им женщина; и он уже неспособен дать ей того, что действительно нужно, а в карете уже сидит молодой и глупый кавалер, с которым она ещё способна хоть на мгновение забыть, как разрушительно время; оттого, что закончился праздник, посвященный его триумфу, и с хоров уж слышится шёпот: «вспомни о смерти».
Наконец Екатерина, постепенно высвободив руку, сказала Потёмкину какие-то ласковые слова, и лакей подсадил её в карету. Она обернулась в окно; в глазах её блестели слезы. Карета наша тронулась. Потёмкин провожал её, стоя на коленях в своем алом мундире. Они глядели друг на друга, не зная, что это – в последний раз.
***
Через две недели Потёмкин уехал из Петербурга к себе в Новороссию. За собой он оставил долгов на восемьсот пятьдесят тысяч рублей, впоследствии покрытых императрицей. Петербург же был взбудоражен новостями из Польши.
3 мая 1791 г. в Варшаве приняли новую конституцию Польши, – итог заседания «четырёхлетнего сейма» При принятии её королевская партия действовала бесчестно. Новая Конституция не имела шансов быть принятой обычным порядком, поэтому была проведена заговором: 3 мая на сейме присутствовало не более 157 депутатов, не менее 327, не будучи оповещены о заседании, отсутствовали.