Последнее желание

— Ну, хоть скакать ты перестал, – с облегчением сказала Эрин.

Ощущения от своего голоса были неприятными. Он был одновременно звонким и при этом тонул в пустоте. Она зажмурилась крепче, сжав перила, чтобы дом снова не убежал. Открыв глаза, Эрин, посмотрев на ступеньку с отломанным краем, не спеша подняла голову. Она стояла на пороге своего собственного дома.

— Интересно, ‒ сказала Эрин и оглянулась.

Позади была та же пустота, она поглощала всё, включая её голос. Но это было не всё. Эрин была готова поспорить на всё что угодно, что в ней что-то таилось. Её передёрнуло, словно она разом откусила пол-лимона. Недолго думая, Эрин неуверенно начала подниматься по ступенькам. Третья ступенька скрипнула, и Эрин, как бывало не раз, подумала, что пора уже её отремонтировать. Подойдя к двери, она медленно поворачивала ручку, ожидая, что сейчас на неё кто-то набросится. Дверь открылась, и перед ней был тёмный, но такой знакомый и уютный дом. Из гостиной мерцал огонь камина. Стоило ей сделать шаг за порог, как всё изменилось. Её дом растворился, и она уже стояла в коридоре родительского дома.

— Что за чертовщина? – опёршись на тумбу, об которую когда-то разбил ей бровь Грам, спросила она.

— Проходи. Не стой на краю, – выйдя из кладовки с каким-то мешочком, сказал пожилой мужчина и зашёл на кухню.

— На каком краю? – спросила Эрин и, оглянувшись, пошатнулась.

Вся стена с входной дверью исчезла, а вместо неё было глубокое зелёное озеро с горами. А она стояла на самом краю обрывистого берега. Волны тихо плескались. Вдалеке плавно парила утка. Ветер принёс запах хвои и снега. Эрин закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться, призвать здравый смысл. Но когда она открыла их снова, ничего не изменилось. Озеро всё так же зеленело прозрачной водой, горы высились неприступными исполинами, а она оставалась на зыбком краю.

— Чай будешь? – крикнул мужчина из кухни.

— Что? – спросила Эрин, направляясь на кухню, смотря под ноги, остерегаясь, чтобы пол никуда не исчез.

— Спрашиваю, чай будешь? – наливая кипяток в заварник, повторил он.

— А вы кто? – на всякий случай посмотрев назад и с облегчением вздохнув, увидев, что озеро не двигается, спросила она.

— Ты обязательно должна попробовать. У меня он всегда очень вкусный. Просто залить кипятком недостаточно. К чаю нужно подходить со всей ответственностью и уважением, – говорил он, поставив на стол две кружки. Передвинул заварник на середину стола, укутал его полотенцем и махнул рукой. – Присаживайся, не стой на пороге.

— Извините. Дедушка, вы кто? И где я вообще? – сев на стул, спросила Эрин.

— Здесь где-то должен быть пирог, – заглядывая в шкафчики, шептал он.

Шкафчики были такими же, как Эрин их помнила. Её отец был высоким и, строя дом, недосмотрел и сделал их под свой рост. Мама была значительно ниже, и у неё всегда стояла табуретка на случай, если что-то нужно будет достать. Отец много раз предлагал ей переделать их, но она отказывалась, ссылаясь, что у неё всегда будет он, и если они будут ниже, то она точно их забьёт ненужными вещами.

Незнакомый мужчина был невысокого роста, слегка полноват. Немного сутулый, морщинистые руки с мозолями, трещинами и пигментными пятнами едва заметно тряслись. Длинные волосы с маленьким хвостиком, чтобы не лезли в лицо, и ухоженная, шикарная борода были абсолютно седыми. Жёлтая рубаха, поверх которой была надета туника чуть ниже колен с разрезом до пояса для удобства передвижения. Плотные штаны с потёртостями на коленях. Сапоги из оленьей шкуры, перевязанные ремнями. Походной плащ, немного потрёпанный снизу. Широкий пояс, от которого также шёл ремень через левое плечо. На поясе небольшой кожаный мешочек, что скорее всего был кошелем, небольшая пузатенькая баночка с красной жидкостью и увесистая книга.

— Ага, вот куда он спрятался! – достав пирог, радостно воскликнул старик.

Поставив пирог с золотистой корочкой на стол, он взболтал чай и начал разливать его по кружкам. Комнату наполнил неповторимый аромат трав. И он взбудоражил память Эрин. В детстве она много раз чувствовала его дома. Нахмурившись, она отрезала маленький кусочек пирога. Воздух вокруг неё словно загустел. Аромат корицы и печёных яблок ударил в нос, пробуждая давно забытые чувства. Первый укус… и мир вокруг перестал существовать. Это был не просто вкус, это было словно пробуждение. Теплое, нежное тесто, тающее во рту, сладкая, но с лёгкой кислинкой начинка, и едва уловимая нотка ореха ‒ всё было до мельчайших деталей так, как она помнила. Каждая крошка пирога была как объятия матери, как её тихий шепот: «Я всегда с тобой». В комнате повисла лёгкая тишина, наполненная воспоминаниями и невысказанными словами. Эрин почувствовала, как сердце сжимается от тоски и одновременно теплоты.

— Пей чаёк, – с улыбкой подвинул он к ней кружку и, взяв нож, отрезал себе хороший кусочек.

— Это пирог моей матери. И чай моего дедушки.

— Да, твоя мама всегда превосходно готовила, – подтвердил старик и, откусив пирог, запил его чаем. – Ах. Блаженство. Ну что ты сидишь как не родная? Пей чаёк и кушай пирог. Я же для тебя старался.

— Да чёрт побери! Кто вы такой?! – ударив рукой по столу, прокричала Эрин.

Старик тревожно посмотрел в сторону. Гостиная, ещё мгновение назад наполненная тёплым светом дня, словно вздрогнула. Свет потускнел, будто кто прикрыл все шторы. С озера потянуло запахом сырой земли и предвестием розы ‒ всем тем, что, как зеркало, отражало эмоции Эрин. Тени, прежде танцевавшие по стенам, теперь сгустились, сплелись в мохнатые, неподвижные скопления, словно живые существа, застывшие в предвкушении чего-то ужасного.

Тишина, последовавшая за вспышкой гнева, была оглушительной. Это была не тишина покоя, а тишина затишья перед бурей, гробовое молчание, предвещающее разрушение. Весь мир Эрин, сосредоточившийся в этом месте, погрузился во мрак, отражающий холодное, ядовитое пламя, погашающее её душу.

Старик медленно поставил кружку на стол. Он прилагал усилия, чтобы весь этот дом не разваливался на куски. Именно это послужило причиной, почему он здесь. Эрин не умела держать свой гнев в узде. Это был один из её самых больших недостатков. В нынешнем же положении сильные эмоции были для неё губительны.

— Пей чаёк, – поставив кружку на стол, строго сказал старик.

В его взгляде не было угрозы, лишь твёрдое предупреждение. Эрин стало не по себе, словно она маленькая девочка, которая сейчас нарвётся на наказание. Посмотрев на кружку, она неуверенно взяла её в руки. Чай, пирог не располагали Эрин к беседе. Напротив, они бередили раны и злили. Она смотрела на старика и не понимала, где находится? Что происходит? Кто этот старик? Он казался милым, добрым, но Эрин кожей чувствовала, что в нём таилась огромная сила. Он был единственным, кто мог хоть что-то объяснить.

— Там нет ни отравы, ни пьянчуги, – снова с милой улыбкой сказал он.

— Откуда вы знаете об этом? – насторожилась Эрин.

— Пей чаёк. И кушай пирог, – нарочито медленно проговорил старик, прежде чем снова откусить пирог.

Тяжело вздохнув, Эрин отрезала маленький кусочек пирога и начала есть, запивая чаем, строго смотря на старика.

Улыбнувшись, он отсалютовал ей чашкой. Не сложно же просто сесть и попить чаёк. Отставив кружку, старик отрезал чуть ли не пол оставшегося пирога, положил его в тарелку и придвинул к Эрин. Она возмущённо засопела, но промолчала. Упрямая… вся в отца, но и его наследие всё же на лицо. Взгляд Эрин был колким, цепким. Она, как дикий звереныш, попавший в клетку, ждала от него пакостей. Как же жаль, что жизнь подкидывает ей такие испытания. Но если бы их не было, то и шансов не было бы. Боль и страдания сделали Эрин сильнее, как когда-то и его. Старик сделал большой глоток чая, пряча свою грусть. Прежде чем он начнёт вмешиваться, переворачивать её жизнь, нужно было, чтобы Эрин хоть немного привыкла к нынешнему состоянию. Быть мёртвым не так уж и легко. Ну и заодно он проведёт немного времени в её обществе.

— Всё, я выпила чай и наелась пирога. Теперь вы ответите на вопросы?! – демонстративно Эрин поставила перед ним пустую кружку.

— Ты уверена, что всё это сделала? – с закрытыми глазами, глубоко вдохнув аромат чая, спросил старик.

— Вот посмотрите, моя… ‒ посмотрев на кружку, она запнулась: кружка была до краёв полна свежим чаем, а пирог ‒ нетронутый. – Так нечестно!

— Ещё немного чаёчка не помешает.

— Так, с меня хватит. Спасибо за угощение, но я, пожалуй, пойду. У меня там, где-то, молоко убегает, – поблагодарила она и встала из-за стола.

— Ты не можешь уйти.

— Но прийти же смогла.

— Эрин, прийти сюда можно, а вот уйти ‒ нет, – поставив кружку на стол, которая на глазах снова наполнилась чаем, серьёзно сказал старик.

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

— Я знаю о тебе всё. Даже то, чего ты сама не знаешь.

— И что же вы знаете?! – скептически подняв бровь, скрестила она руки.

— Присядь, пожалуйста, – снова указал он на стул.

— Всё, пока, – сказала Эрин и быстрым шагом вышла из кухни.

— Прошу, сядь на стул, Дженнифер! – крикнул он.

— Что вы сказали? – заглянула она в кухню.

— Дженнифер, пожалуйста, вернись за стол.

Оглянувшись на озеро, Эрин, неотрывно глядя на старика, вернулась за стол. Ей это место нравилось всё меньше. И как на зло, ответы, казалось, были только у этого странного старика. С другой стороны, озеро было большим, может, на его берегу можно было встретить ещё кого-нибудь? Эрин не знала, как снова оказаться в пустоте, да и, по правде говоря, не хотела туда возвращаться.

— Откуда вы знаете мои имена?

— Эрин Дженнифер Грейс родилась двенадцатого апреля…

— Хватит! Кто вы?

— Ты задавала мне этот вопрос, и в нём же был ответ.

— Я только спрашивала… – сказала Эрин и осеклась, недоверчиво посмотрев в глаза старика.

— Вот ты и вспомнила.

— Мой дедушка умер, конечно, когда я была ещё маленькой, но я помню, как он выглядел. И вы точно не он.

— Я не совсем твой дедушка, но мне, если честно, не нравится приставка «пра». От неё так и веет какой-то старостью. Тебе так не кажется? Поэтому я предпочитаю просто «дедушка».

— Элиас?

— Если тебе будет удобнее, то можно «дедушка Элиас».

— Если вы действительно Элиас, то я не брежу и...

— Ты умерла, ‒ закончил он вместо неё. ‒ Именно поэтому отсюда нет выхода.

— А «отсюда» ‒ это откуда?

— Если ты о рае или аде, то это зависит от тебя.

— Как это?

— Человеческая душа не может обманывать себя. Умирая, она знает, на что заслуживает. Поэтому они сами создают себе рай, где им хорошо, или ад, где расплачиваются за грехи, пока сами не решат, что искупили всё.

— А это мой рай или ад?

— Тебе виднее. Это же ты сотворила, – обвёл Элиас комнату руками.

— Я никогда не видела этого озера.

— Да, это моё любимое место. Я подумал, что оно может помочь и тебе немного привыкнуть ко всему.

— Если это всё сотворила я, почему здесь вы?

— Нужно с тобой поговорить и рассказать кое-какие вещи.

— Если вы пришли сюда, то я тоже могу к кому-то приходить?

— А куда ты хочешь?

— К семье.

— Поэтому пришёл я. Я умер задолго до твоего рождения. Для тебя я чужой, и это всё облегчит. Если бы пришли они, то всё было бы сложнее для всех.

— Они?! Вместо вас могли прийти мои родители?!

— Да.

Не выдержав этого ответа, а точнее, боли, которую он принёс, Эрин резко встала и отошла в сторону, отвернувшись от Элиаса. Положив правую руку на живот и оперевшись локтем левой руки об неё, она попыталась незаметно вытереть слёзы. Она глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки.

Элиас, видя её реакцию, почувствовал укол вины. Он сболтнул лишнего, но слов назад не вернуть. Он понимал, что чувства Эрин ранены, но даже сейчас не мог пойти на попятную ‒ от этого зависело слишком многое.

— Они очень хотели прийти, но между вами слишком сильная связь.

— Видимо, не настолько сильная, – с горькой улыбкой сказала Эрин.

— Они очень любят тебя и всегда рядом с тобой.

— Тогда почему их не было рядом?! – повернувшись к нему с бегущими слезами, прокричала она.

Весь дом вздрогнул, протяжно заскрипел. Свет за окном кухни поглотила тьма. Тяжело дыша, Эрин ждала ответа, даже не замечая, к чему приводит её гнев.

— То, что ты их не видела, не значит, что их нет рядом.

— Я вижу всех!

— Ты была без сознания после ранения. Они ждали, сколько могли. Ты можешь видеть души, которые ещё не ушли или стали призраками. Но те, кто ушёл, для тебя за своеобразной преградой.

— Почему они сейчас не здесь? Судя по вам, этой преграды больше нет!

— Так будет лучше, в первую очередь, для тебя.

— Зачем это всё?! – устало сев на стул, запустив руки в волосы, спросила она. ‒ Какой в этом смысл? Я ведь уже умерла.

— Ты здесь новенькая, и это отнимает много сил. Поэтому я давал тебе время освоиться и отдохнуть.

— Отдохнуть от чего? – посмотрела она на него уставшим взглядом.

— От смерти. Больше тянуть нельзя, пошли, – встав, ответил Элиас, и чай с пирогом растворились.

— Куда? Вы же сказали, что отсюда нет выхода? ‒ напомнила она и, сложив руки на столе, отпустила голову. ‒ Я очень устала.

— Вот в этом и проблема. Тебе нельзя здесь засыпать, – потянул он её за руку.

Стоило Эрин закрыть глаза, как её будто накрыло тёплой волной. Постепенно тепло уступило место лёгкому, почти неуловимому холоду, но это был не тот холод, который вызывал дрожь. Это было ощущение пустоты, звенящей тишины, которая сменила привычный шум жизни. А вместе с пустотой приходил удивительный покой.

Время, как и её жизнь, недавно остановилось. Исчезали привычные заботы, суета, тревоги. Всё, что занимало мысли, теряло свою остроту, становилось тусклым и незначительным. Смерть всё больше ощущалась не как потеря, а как приобретение. Приобретение ясности, тишины и того самого удивительного, долгожданного покоя, которого она так долго искала. Каждый её вдох, совершавшийся по привычке, а не по необходимости, становился всё более поверхностным.

— Эрин! Эрин! – встряхнув её за плечо, нервно закричал Элиас. – Эрин, проснись!

— Как вы могли такое допустить?! – зло прокричала Эмили, присев у дочери.

— На злость, что вы не пришли, она потратила слишком много сил, – оправдываясь, он отступил.

— А зачем было вообще это говорить?!

— По кричишь потом! Сейчас нужно её разбудить!

Эмили посмотрела на дочь, контуры тела которой всё сильнее размывались. Быть мёртвым ‒ не просто, к этому новому состоянию нужно привыкнуть, подобно как к новому ножу или ещё чему. Потратив много сил, новоиспечённая душа может уснуть, только вот этот сон может длиться до нескольких лет в мире живых. Но, увы, в их распоряжении нет столько времени, и они, как те многие подонки, должна отобрать эту роскошь ‒ чувство покоя ‒ у Эрин. Эмили неуверенно погладила её по щеке. На глаза навернулись слёзы, а губ коснулась полуулыбка. Столько лет она мечтала, желала вот так коснуться дочери. Стереть её слёзы, крепко обнять и защитить. Элиас не обманывал: они всегда были рядом, но одновременно далеко, отделенные невидимой стеной от мира живых. Сколько раз она кричала, пытаясь предупредить, но Эрин не слышала? Сколько раз, желая защитить, пыталась убить обидчика дочери? Но они могли только наблюдать, молиться и надеяться, что Эрин справиться.

— Рин, солнышко моё, проснись. Рин, просыпайся, – поцеловав её в лоб с любовью, сказала Эмили. От её голоса Эрин нахмурилась. – Вот так, просыпайся, милая.

— Тебе нужно уходить, ‒ положив руку на её плечо, сказал Элиас.

— Я не уйду!

— Тебе нельзя оставаться.

— У вас не получается! Лучше я всё расскажу! ‒ вскочив, гневно воскликнула она.

— Тогда наши старания будут напрасны.

— Это вы так думаете!

— Эрин слишком не хватает матери. Увидев тебя, она не захочет возвращаться. И потом, вместо того чтобы идти дальше, сделает всё, чтобы вернуться сюда.

— Она моя дочь! ‒ встав со слезами прокричала она.

— Мама? ‒ слабым голосом позвала Эрин.

Эмили повернулась к дочери, порываясь снова коснуться её, наконец обнять. Но Элиас перехватив, крепко сжала её ладонь.

— Эмили, я знаю, насколько это трудно и невыносимо больно, но так будет лучше для неё. Мы не можем закрыть глаза на весь мир ради своих чувств.

Посмотрев на дедушку, Эмили сжала кулаки. В первые она ненавидела его. Ненавидела за то, что когда-то взял на себя долг хранить мир. Элиас принял это решение сам, но ни у отца Эмили, ни у неё самой, ни у её детей этого выбора не было. С рождения, с первых криков, на их душах лежал кровный долг. Он лишал нормального детства, друзей, любви и, в конце концов, свободы.

Эмили оттолкнула руку Элиаса, но не для того, чтобы броситься к дочери. Слёзы отчаяния текли по её лицу. Эрин действительно не могла сейчас обрести покой, увидев мать. Как и сама Эмили. Мир мёртвых был для неё ещё чужим, опасным.

— Я делаю это ради тебя, моя девочка, – прошептала она, обращаясь не столько к Эрин, сколько к той части себя, которая всё ещё боролась с невыносимой болью разлуки.

Элиас говорил правду, какой бы горькой она ни была. И за это Эмили тоже его ненавидела. Мир, который он когда-то поклялся защищать, был на грани гибели, и его предназначение ‒ хранить мир ‒ теперь лежало тяжким бременем на плечах Эрин. Долг. Это слово звучало как приговор. Эмили вспомнила своё детство, когда мечтала о простой жизни, о любви, о семье, которая не будет омрачена тайными знаниями и тяжкими обязанностями. Она хотела, чтобы у Эрин было другое будущее, свободное от этого бремени, но теперь, глядя на свою дочь, она видела себя в прошлом – растерянную, испуганную, но с той самой искрой силы, что позволила ей выжить.

Стиснув зубы, Эмили сделала шаг назад, отделяя себя от дочери не только физически, но и эмоционально. Она должна была отпустить её сейчас. Этот болезненный урок, преподанный самой жизнью, был одновременно и испытанием, и возможностью. Возможностью для Эрин обрести себя, а для неё самой ‒ смириться с тем, что иногда величайшая любовь проявляется в принятии. Эрин потирая глаза, смотрела на них. С тяжёлым сердцем Эмили повернулась и пошла прочь.

Проснувшись, Эрин чувствовала слабость, и зрению нужно было время, чтобы привыкнуть. Расплывчато она видела, что возле Элиаса кто-то стоял, но не могла разглядеть, кто именно. В одно мгновение этот неизвестный исчез.

— Что? Кто? ‒ пытаясь собраться с мыслями, спросила она.

— Просыпайся. Нам нужно спешить. У тебя осталось мало времени.

— Кто это был?

— Я был один. Никого не было.

— Здесь была моя мама, ‒ уверенно сказала Эрин, вдохнув родной запах.

— Эрин, пошли.

— Почему вы мне врёте?! ‒ вскочив, зло спросила она. На миг в глазах потемнело, а голова закружилась. ‒ Куда она ушла?!

— Эрин…

— Мам! ‒ растерянно посмотрев по сторонам, крикнула она. ‒ Мама!

Элиас досадливо заскрипел зубами. Упрямая блин! Так всё хорошо начиналось, а теперь всё грозило полететь в пропасть. Эрин упрётся рогом, а Эмили долго не выдержит и придёт на зов дочери. И тогда пиши пропало.

— Ладно, ладно, ‒ сдался он. ‒ Я отведу тебя к ней.

Развернувшись, Элиас вышел из кухни. Переполненная болью и злостью, Эрин недоверчиво пошла следом за ним. Они пошли по полутёмному коридору в глубь дома. Каждый шаг отдавался гулким эхом, вторя тревожному чувству в груди Эрин. Она шла, почти не чувствуя ног, подгоняемая страхом и надеждой. В каждом тёмном углу ей мерещилась знакомая фигура, в каждом шорохе слышался материнский голос. Но это были лишь её фантазии, сыгранные с ней её собственным разумом.

Элиас остановился перед дверью, ведущей в родительскую спальню. Он смело открыл дверь и пригласил её жестом. Комната встретила их неестественной, абсолютной темнотой, повеяло прохладой и запахом старых книг. Эрин замерла на пороге.

— Заходи.

— А почему вы не заходите?

— Потому что ты должна зайти первая. Неужели ты думаешь, что я наврежу своей правнучке?

— Я вас не знаю. И то, что вы действительно Элиас ‒ это лишь ваши слова.

— И как мне тебя убедить? ‒ спросил он, подойдя ближе с зелёными глазами.

— Это ещё ничего не доказывает, ‒ упёрлась она, а сама подумала: «До чего же они красивые. Так взгляд и не отвести».

— Ты знаешь кого-то ещё с зелёными глазами?

— Я всех не знаю и не знаю, что можно делать здесь.

— Здесь можно делать то же, что и в мире живых.

— Что-то я не видела, чтобы кто-то вместо стены и входной двери делал озеро непонятно откуда.

— Если ты боишься, можем зайти одновременно.

— Я не боюсь.

— Тогда почему стоишь, боясь переступить порог?

— Почему там темно?

— Потому что там нет тебя. Ты ещё плохо умеешь пребывать здесь, и поэтому там, где нет тебя ‒ темнота. И ты же всегда любила темноту.

— Мне нравится темнота, потому что так мир становится другим.

— Поэтому ты боишься? ‒ не смог он сдержать улыбки. ‒ Ты никогда не была на месте обычного человека, что не знает, что прячет собой темнота.

— Я не боюсь! ‒ повысив тон, повторила она.

— Чувствовать страх перед неизвестным ‒ нормально.

— Какой же вы доставучий! ‒ сказала Эрин и, задержав дыхание, зашла в комнату.

Ей было страшно. И то, что она умерла и в принципе умереть уже не может, нисколько этого не меняло. Стоило переступить порог, как комнату залил яркий свет. Эрин зажмурилась, отвернувшись от окна.

— Эмили, потерпи, ещё немного осталось, ‒ раздался голос бабушки Рун.

— Дорогая, я принес ещё полотенец, ‒ зайдя в комнату нервным голосом, сказал дедушка Эйнар. Он прошёл к тумбе, сквозь не успевшую отойти Эрин.

— Какого?! ‒ почувствовав неприятное чувство в груди, непонимающе обернулась она. ‒ Что происходит?

— Мам-ма! ‒ вцепившись в покрывало, громко позвала Эмили.

— Всё хорошо, доченька, всё хорошо, ‒ подбежав к ней, вытирая пот с её лица, успокаивала Рун.

В смешанных чувствах Эрин медленно обошла кровать. Встав сбоку, у неё отвисла челюсть. На кровати лежала её беременная мать.

— Где Кайл?! ‒ тяжело дыша между схватками, спросила Эмили.

— Не нервничай, к нему поехал Стив. Ты только представь: он приходит домой, а ты уже родила.

— А-а-а. Святая Троица! Вряд ли это так быстро.

— Это только в начале.

— Мама, ты меня пугаешь!

— Вот как только эта комната зальётся детским криком, твой страх и боль растворятся.

— Я не доживу до этого. Ммм.

— Доживешь! Не успеешь заметить, как потом сама будешь помогать дочери или невестке рожать внуков.

— Ох.

— Долго ещё? ‒ заглянул в комнату, спросил Эйнар.

— Нет, уже скоро. За водой смотри.

— Ага, ‒ кивнул он и вздохнул. ‒ Ох, лучше бы у меня были только сыновья.

— Э… Ну… А. Что происходит? ‒ на время забыв, как говорить, обернувшись к Элиасу, спросила Эрин.

— Это день твоего рождения.

— Вы сказали, что отведёте меня к матери?!

— Ну так вон она! ‒ указал он на кровать.

— Это не то, что я хотела!

— А-а-а-а!!!! Мама, помоги!!! ‒ звонко закричала Эмили, что Эрин аж присела.

— О-о-о. Всё, доченька, держись. Эйнар, мы начинаем, неси воду!

— Нет, я не могу! Кайла ещё нет!

— Увы, но ребёнок больше не хочет ждать.

— Я ещё не готова!

— Эмили, у тебя было много месяцев на подготовку.

— Я не хочу сейчас… А-а-а-а!

— Эйнар, бегом сюда!

— Боже, неужели уже началось?! ‒ спросил Эйнар, зайдя в комнату с казаном тёплой воды.

— Готовься, дедуля, ‒ хохотнула она.

— А-а-а!

— Так, Эмили, на следующей схватке начинай тужиться.

— Кааайл! ‒ закричала Эмили.

— Святая Троица, дайте ей сына! Роды дочери ‒ настоящий кошмар, ‒ шептал Эйнар, готовясь мыть ребёнка.

— Зачем мы здесь? ‒ подойдя ближе к Элиасу, спросила Эрин.

— Это одно из двух вещей, которые ты должна увидеть.

— А нельзя просто рассказать?!

— Лучше увидеть, чем слышать.

— Я должна смотреть, в каких муках меня рожали?!

— Так все появляются на свет.

— Да, но они же не видят, как это происходит с их матерями в момент их рождения.

— Сейчас начнётся самое важное. Я немного всё ускорил.

— Давай, Эмили, ещё немного осталось! ‒ взволнованно сказала Рун. ‒ Ещё один сильный толчок!

— А-а-а!!! ‒ закричала во всё горло Эмили и обессиленно уронила голову на подушку.

— А вот и наша девочка! ‒ радостно воскликнула Рун и, тут же скрывая страх в голосе, обернулась: ‒ Эйнар!

— Я готов! ‒ подбежал он к кровати. Взглянув на ребёнка, он с ужасом посмотрел на жену, а затем на дочь. Обрезав пуповину, он унёс младенца к подготовленному столику.