Фараон Мернефта

Я повторил, что никак не могу исполнить его желание, и, сильно взволнованный, возвратился домой.

Спустя час ко мне ворвалась моя мать, вне себя от гнева, и начала осыпать меня бранью и упреками.

– Осел! – кричала она. – Ты не понимаешь своего счастья и из-за пустяка, о котором и говорить не стоит, отказываешься от такого богатства и красавицы невесты. Посмотри на нее, по крайней мере, прежде чем окончательно решить дело.

Несмотря на мое нежелание, она потащила меня к себе и, осторожно приподняв занавес, отделявший ее спальню от соседней комнаты, прошептала:

– Гляди.

Я заглянул туда и увидел молодую девушку, которая спала на коврах и нагроможденных на полу подушках. Она была роскошно сложена, у нее был орлиный носик, черные волосы и цвет кожи с желтоватым отливом, что всё вместе служило несомненным признаком ее семитского происхождения.

Я уже не просто выглядывал из-за занавеса, а с любопытством просунул в комнату голову: до той поры мне редко случалось видеть женщин. Воспитанный в строгом воздержании, как предписывают правила жизни при храме, и поглощенный наукой, я почти не вспоминал о существовании женского пола.

– Кто эта девушка и откуда она взялась? – спросил я.

– Это родственница первой жены Эноха, – отвечала мать. – Он привез ее к нам погостить, чтобы ты узнал ее поближе.

– Жаль, если она приехала только за этим. Она мне не нравится, и я никогда не полюблю ее, я ищу совсем другого.

Мать смотрела на меня, раскрыв рот.

– Она тебе не нравится?.. Но чего же ты ищешь?

– Этого я не могу определить, но чувствую, что эта девушка не соответствует моим желаниям. При виде ее дух не занялся у меня в груди, сердце не забилось сильнее, и я уверен, что под ее веками не скрывается один из тех взоров, которые леденят и жгут, убивают и неодолимо притягивают. Для нее я никогда не отрекусь от веры египтян. Отошли ее к какому-нибудь молодому еврею, который, без сомнения, оценит ее красоту.

Уходя, я вспомнил, что еще ничего не ел, и попросил Кермозу прислать мне в комнату чего-нибудь закусить.

По возвращении в свои покои я бросился на кушетку, сердитый и недовольный: только успел оставить мирное убежище в храме, как меня начали мучить на все лады! Мысль жениться, да еще на девушке нечистого племени, казалась мне смешной и противной. Я решил упорно отстаивать свою свободу от каких бы то ни было посягательств.

Углубленный в свои мысли, я не заметил, как в комнату вошла служанка, подвинула ко мне маленький столик, а затем поставила на него кружку вина и две корзиночки с плодами и печеньями.

Легкий шум от движений служанки заставил меня поднять голову. Передо мной стояла молоденькая девушка с бронзовым цветом лица и чудесными формами тела. Ее большие задумчивые глаза с любопытством меня рассматривали.

«А, – подумал я, – вот еще новая соблазнительница, которую ко мне посылают». Под моим пытливым взором девушка смутилась и опустила взгляд.

– Кто ты и почему смотришь в землю? Я не дикий зверь, и тебе нечего бояться смотреть мне в лицо.

– Меня зовут Хэнаис, – пролепетала она дрожащим голосом.

– Ты еврейка?

– Нет.

Я вздохнул с облегчением.

– Зачем тебя ко мне прислали, когда в доме есть невольники? Скажи моей матери, что я хочу, чтобы мне прислуживали мужчины.

И, подкрепившись присланной закуской, я уснул, причем ни единый женский образ не посетил меня в сновидении.

* * *

На другой день я принялся за свои обычные занятия, избегая выходить из дому. Так прошло более двух месяцев, в течение которых ничто не потревожило моей мирной и уединенной жизни.

Энох уехал и увез с собой свою прекрасную родственницу. Моя мать сначала бесилась, но затем отвлеклась зрелищами, которые волновали весь город, ведь фараон Мернефта[25] переехал из Фив в Танис со всем своим двором.

Торжественный въезд государя, выходы в храмы богов с пышным церемониалом, колоссальная свита жрецов, сановников, воинов, царедворцев и слуг, которая всюду следовала за Мернефтой, – всё это наполняло город необычайным оживлением.

Аменофис также приехал на несколько месяцев в Танис, но, очень занятый, смог повидаться со мной только раз и то на минуту. Мне не с кем было посоветоваться относительно моей дальнейшей жизни, поэтому оставалось вопрошать только мир богов.

Со времени моего возвращения из Фив я еще ни разу не пробовал вызвать то невидимое существо, которое показал мне мой наставник, но в один вечер у меня появилось непреодолимое желание это сделать, и, к моему большому удивлению, я получил следующую загадочную фразу: «Берегись храма, большая опасность угрожает в нем твоему сердцу».

Встревоженный, ровно ничего не понимая в этом предостережении, я решился все-таки посоветоваться с Аменофисом и с этой целью на следующее утро пошел в храм, где рассчитывал его встретить.

Когда я приблизился к священному зданию, богослужение только что кончилось. Народ валил из храма, расходясь во все стороны, а мне следовало двигаться против течения толпы и оказаться внутри.

Я проходил первый двор[26], как вдруг кто-то окликнул меня по имени. Обернувшись, я увидел очень богато одетого молодого человека, который нагонял меня широкими шагами.

– Наконец-то я поймал тебя, Пинехас, – воскликнул он, смеясь и трепля меня по плечу. – Где это ты пропадаешь? Вот уже почти месяц, как я в Танисе, и нигде тебя не встретил. Приходи же ко мне в гости.

Я узнал богатого Мену, своего старого товарища, и радушно пожал ему руку.

– Извини меня, я очень занят… Но что ты тут делаешь? Ты также пришел повидаться с Аменофисом?

– Нет, я сопровождал в храм мою сестру Смарагду. Пойдем, я тебя с ней познакомлю.

Он быстро потащил меня к небольшой группе людей, собравшихся у выхода под сенью колонн.

Восемь невольников держали открытый паланкин, в котором сидела женщина в белой одежде. Ее окружали несколько молодых людей, оживленно с ней говоривших. Мена пробирался к паланкину, крича еще издали:

– Смарагда, смотри, я веду к тебе моего старого доброго знакомого.

Я поднял голову – и взор мой магической силой приковало к лицу прекрасной египтянки.

Это была девушка в первой поре юности. Клафт, украшенный драгоценными камнями, удивительно шел к ее нежному личику. Черты ее были правильны, кожа – матовой белизны, а когда Смарагда подняла на меня свои большие выразительные глаза – черные, как ночь, и яркие, как алмаз на солнце, – я невольно затаил дыхание, а мое тело будто пронзила огненная стрела.

Девушка также, по-видимому, не могла отвести от меня своего взора, в котором выражалось любопытство, смешанное с недоброжелательством. О, если б я знал, что это потрясение всего моего существа было не что иное, как смутное воспоминание о предыдущей жизни, которое учащенными биениями моего сердца как бы говорило мне: «Вот вы опять встречаетесь лицом к лицу в новой телесной оболочке».

Всё только что описанное длилось не дольше нескольких секунд, а затем Мена прервал течение моих мыслей, сказав сестре:

– Вот Пинехас, мой старый школьный товарищ. Я часто говорил тебе, что он трудолюбив, как крот. Теперь же он живет в Танисе и, надеюсь, будет нашим частым гостем. Это человек любезный и образованный, поручаю его твоей благосклонности.

Смарагда слегка наклонила голову в ответ на мой почтительный поклон, а после я познакомился с окружавшими ее молодыми людьми. В их числе находились два офицера гвардии фараона, которых оказалось легко опознать по богатой броне и блестящему шлему. Один из гвардейцев был среднего роста, с сильно загорелым, но умным и приятным лицом, по имени Сетнехт. Другого я уже знал прежде: он провел год у нас в храме, но по своей тупости и лености ничему не научился и, не любимый ни товарищами, ни наставниками, вынужденно оставил школу.

Сейчас Радамес (так звали этого лентяя) возмужал. Он выглядел высоким, как храмовая статуя, но, в отличие от статуи, физиономию имел надменную и отталкивающую. При дворе этот человек занимал должность возничего фараона и, как говорили, находился у последнего в большой милости. Его угрюмые глаза следили за каждым движением Смарагды, а слух жадно ловил каждое слово, которым она обменивалась с Сетнехтом.

Паланкин двинулся в путь, я раскланялся и вскоре потерял его из виду в толпе.

* * *

Будто в опьянении, я отправился домой и теперь уже совсем не хотел видеть Аменофиса: предсказание Изиды объяснилось само собой, и опасность, которая настигла меня в храме, была явная. Никогда в жизни я не только не испытывал ничего подобного, но даже не воображал, чтобы какая-нибудь женщина могла произвести на меня такое впечатление, какое произвела Смарагда, эта белолицая красавица со жгучими глазами.

Мать заметила мое странное состояние и стала осыпать меня вопросами, но я не был расположен к душевным излияниям и, грубо отделавшись от ее приставаний, заперся у себя.

Грустный и тревожный, я ходил взад и вперед по комнате, стараясь разобраться в своих мыслях. Сестра Мены нравилась мне до такой степени, что я готов был на ней жениться, не раздумывая ни минуты, но вместе с тем не питал иллюзий на этот счет. Мена был несметно богат и знатного рода, я же едва имел приличный достаток. А что касается до моего происхождения, то о нем я не хотел даже и думать. Помимо всего прочего, интуиция подсказывала мне, что я не могу рассчитывать на то, чтобы понравиться гордой девушке, на которой уже не раз останавливались пламенные взоры офицеров фараона. Однако чем больше затруднений я находил в этом деле, тем сильнее воспламенялось во мне желание добиться цели, несмотря на все преграды. Знакомый с магией, я знал способы подчинять себе волю других и решился испробовать эту силу в отношении Смарагды. В продолжение нескольких дней я внимательно перечитал все свои папирусы, в которых говорилось об этом, а затем отправился в палаты Мены.

Там я был принят братом с веселым радушием, а сестрой – с холодной сдержанностью, но не смутился и попробовал сосредоточить свою волю, чтобы внушать ей различные желания: то встать с места, то дотронуться до какой-нибудь вещи, то взглянуть на меня. После немногих попыток она легко стала подчиняться силе моей мысли, и спустя некоторое время я сделал более решительный шаг.

Я поставил корзину великолепных цветов, каббалистически[27] подготовил их и, наклонившись над ними, представил себе лицо Смарагды. Я мысленно заставил ее глаза глядеть на меня с любовью, ее ротик – нежно мне улыбаться и произносить ласковые слова. Напряжение моей воли было так сильно, что пот градом катился у меня по лицу, но, несмотря на усталость, я, не теряя времени, отправился к Мене в сопровождении невольника, который нес корзину.

Мены не было дома, но Смарагда приняла меня. Она сидела в небрежной позе на кресле из слоновой кости, играя с птицей редкой породы, и казалась еще прекраснее обыкновенного. Она приняла поднесенные ей цветы и стала вдыхать их аромат, а я наблюдал за ней в томительном ожидании, и вдруг, к моей великой радости, девушка с приветливой улыбкой повернула ко мне голову и пригласила сесть поближе. Глаза Смарагды заблестели лихорадочным огнем, а язык в точности повторил всё нашептанное мной над цветами, которые ее маленькая ручка один за другим вынимала из корзины.

Довольный, я слушал ее, и сердце мое было преисполнено надежды. Итак, путь к достижению цели оказался найден! А ведь эта прелестная женщина и часть громадного богатства Мены стоили такой трудной борьбы.

Я встал, чтобы проститься. Смарагда, которая была бледна и, очевидно, чувствовала себя неловко, вздохнула с облегчением и, отвернувшись, вытерла себе лоб, на котором выступили капельки пота.

В это мгновение я вспомнил, что не внушал ей: «Пригласи меня бывать почаще». Мой жгучий взор остановился на ее смущенном личике, и почти сразу Смарагда подняла на меня глаза, взгляд ее был неподвижен, а губы дрожали.

– Приходи ко мне почаще, Пинехас, – проговорила она быстро.

Я вышел, сияя от радости, и с того дня приходил часто, тренируя и укрепляя свою тайную власть над девушкой. Иногда она отказывалась принять меня, но мне достаточно было твердо пожелать противоположного, чтобы через минуту видеть запыхавшегося невольника, который бежал вслед за мной с приглашением вернуться к госпоже.

* * *

Вполне уверенный в успехе, однажды утром я отправился к Смарагде. Она встретила меня с мрачным и озабоченным видом, заметно избегая моих взглядов, но я, не обращая внимания на это дурное настроение, сел поближе и, взяв из рук старой нубийки, ее няни, опахало из перьев, стал обмахивать им прелестную хозяйку дома. Затем я устремил на нее пристальный взор и сказал:

– Смарагда, чувства мои, конечно, для тебя не тайна. Хочешь ли ты быть моей женой? Мена так любит тебя, что, вероятно, не станет противиться твоему выбору.

Судорога пробежала по лицу девушки. Смарагда хотела встать, но, поочередно бледнея и краснея, опять упала в кресло и прижала ко лбу свои трепещущие руки.

– Ах! – вдруг воскликнула она. – Ты околдовал меня, Пинехас. Я не хочу быть твоей женой, я не люблю тебя и хочу сказать «нет», а какая-то непостижимая сила заставляет меня говорить «да, я люблю тебя и принимаю твое предложение». Что всё это значит?

Она быстро наклонилась вперед, как бы думая прочесть на моем лице разгадку своих противоречивых чувств. Я был неприятно поражен, но не потерял самообладания.

– Что ты такое говоришь, Смарагда? Помилуй! Я околдовал тебя? Но ты совершенно свободна в своих действиях, и, если мое присутствие тебе неприятно, я тотчас уйду. – С этими словами я направился к дверям, в то же время мысленно заставляя ее произнести: «Останься, Пинехас, я люблю тебя».

В эту минуту Смарагда машинально повернулась, взглянула на меня потускневшими глазами и прерывающимся голосом пролепетала:

– Останься, Пинехас, я люблю тебя.

Торжествуя, я бросился к ней с раскрытыми объятиями, но, прежде чем успел ее поцеловать, в комнату вошел Мена. Оттолкнув меня, Смарагда бросилась к брату.

– Это неправда, неправда! – воскликнула она. – Я не люблю его, я сказала это против воли. Брат, защити меня от этого ужасного человека…

Она судорожно зарыдала и в изнеможении рухнула в кресло, а ошеломленный Мена вопросительно смотрел на меня. Я увел его в другую комнату и подробно рассказал ему о происшедшей сцене, притворившись, что совершенно не знаю причины странного поведения Смарагды и могу приписать это только непонятному капризу девушки. Выслушав меня, Мена с недоумением пожал плечами, а затем обнял меня, назвав своим братом, и пригласил прийти завтра повидаться с невестой.

Но когда на следующий день я пришел в его палаты, то узнал, что Смарагда на некоторое время удалилась в храм Изиды, а еще через день невольник принес мне небольшой папирус, на котором были написаны следующие строки: «В храме великой богини меня освободили от власти, которую ты приобрел надо мной, и сказали, что если я хочу сохранить свободу своей воли, то не должна больше с тобой видеться. Избавь же меня от своих посещений и не ищи со мной встречи. Я никогда не буду твоей женой, потому что я не люблю тебя».

Прочитав это послание, я потерял всякое самообладание от ярости. Несколько дней прошли не знаю как: бешенство и жажда мести до того завладели моим сознанием, что я был глух и слеп ко всему окружающему. Энох возвратился и, по-видимому, был чем-то очень занят и озабочен. Но я думал только об одном: неужели наука бессильна? Если нет, то она должна дать мне новые средства для достижения моей цели.

* * *

Однажды вечером, мрачный и унылый, я лежал у себя в комнате, как вдруг кто-то сильно начал трясти меня за плечо.

– Опомнись, Пинехас, и вставай, – произнес голос Эноха. – Как можно предаваться такому бездействию? Пойдем, я хочу представить тебя одному гениальному человеку, который, может быть, устроит твое счастье.

Я машинально встал и последовал за Энохом. Мы молча прошли сад и многочисленные улицы города: стеснение в груди мешало мне говорить.

По выходе из городских ворот нас ждала колесница, мы сели в нее, и Энох погнал лошадей. Быстрая езда оказалась мне на пользу: вечерний ветер освежил мою пылавшую голову, но сердце продолжало болезненно биться. Я никак не мог свыкнуться с мыслью, что все мои планы уничтожены и Смарагда для меня навсегда потеряна.

Мы остановились у загородного дома Эноха. Невольник принял от нас экипаж и лошадей, а мы вошли в дом. Спутник мой исчез, и я остался один в большой зале, где в первый раз встретился с Аменофисом. Там были приготовлены на столе блюда с жареным мясом, фруктами и сладкими пирожками. Я прошел залу не останавливаясь, поднялся на плоскую кровлю и, облокотившись на перила, стал любоваться чудесным видом, который расстилался внизу.

Загородный дом Эноха стоял на холме, и с этой высоты обширный город был виден как на ладони, со всеми своими дворцами, храмами, укреплениями и массивными воротами. Освещенные лунным светом, тихо и величественно катились воды Нила, отражая на своей зеркальной поверхности группы пальм с их густолистыми вершинами, здания, возведенные на берегах, а в самой дали – колоссальный силуэт массивных построек храма Изиды.

Эта грандиозная картина сильно подействовала на мою смятенную душу: я невольно сравнил ад, кипевший в моей груди, с глубоким, божественным спокойствием природы, и при этом все мои бурные чувства словно слились в одно – чувство неизмеримой скорби. Я закрыл лицо руками, и слезы хлынули у меня из глаз.

Прикосновение чьей-то руки к моему плечу заставило меня вздрогнуть. Я быстро выпрямился, пристыженный и раздраженный, так как жгучие капли, катившиеся по моему лицу, были слезами отверженной любви, смешными и унизительными для мужчины.

– Пинехас, дитя мое, ты мало доверяешь любви своего отца. Зачем ты хочешь скрыть от меня то, что тебя так сильно огорчает? – сказал Энох, взяв меня за руку.

Я хотел заговорить, но он прервал меня:

– Молчи, я всё знаю. Кермоза нашла в твоей комнате холодное и жестокое письмо сестры Мены… Я понимаю твои чувства, так как сам изведал, что неудовлетворенная любовь жжет сильнее, чем раскаленный песок пустыни, и воспламеняет жажду, которую ничто не может утолить. Но, сын мой, от несчастной любви не умирают, если только имеют достаточно твердости и упования, чтобы достигнуть цели: в этом случае человек так же вынослив, как верблюд, который беспрепятственно проходит выжженное солнцем пространство. Зачем это уныние? Кто тебе сказал, что ты не можешь добиться обладания этой гордой египтянкой помимо ее воли если не сегодня или завтра, то, по крайней мере, через год? Слушай, я хочу открыть тебе великую тайну – тайну, которая имеет громадное значение для народа израильского и, может статься, для твоих собственных целей.

Я свободно вздохнул: слова моего отца, будто прохладный ветер, освежили мое измученное сердце. Если еще оставалась какая-нибудь надежда, я был готов терпеть и ждать.

– Человек, о котором я говорил тебе, – продолжал Энох, и глаза его засверкали воодушевлением, – знаешь ли ты, кто он такой? Это Мезу, который в младенчестве был чудесным образом спасен от истребления, когда прежний фараон приказал убивать всех младенцев-мальчиков израильского народа. Это дитя оказалось не только спасено волей Бога, но и усыновлено дочерью фараона. А через много лет в пустыне, где Мезу скрывался, сам Иегова явился ему в виде пылающего, но не сгорающего куста и повелел совершить великое дело: освободить народ Израиля, вывести его из Египта, дать ему законы и царствовать над ним. Итак, сын мой, если ты захочешь последовать за мной, то сможешь похитить любимую женщину и жить с ней вдали от этой земли рабства, в благословенной стране, которая плодородием своей почвы и изобилием земных плодов напоминает Эдемский сад, где обитали наши прародители. Предводимый самим Предвечным, народ Иеговы достигнет этой обетованной земли и получит ее во владение. Там также воздвигнется храм, и понадобятся жрецы и маги: там твоя мудрость и познания обеспечат тебе славное будущее.

Я слушал как очарованный. Похитить Смарагду, жить с ней вдали от ее гордой родни, поставить ее в полную зависимость от моей воли – чего же больше мог я желать?

– Ступай в приемную залу, уже настало время, – сказал Энох, – но смотри… не подавай вида, что я говорил с тобой. Будь в высшей степени почтителен к Мезу и следуй всем его советам, потому что сама премудрость Всевышнего говорит его устами.

Он вышел, а я спустился в ярко освещенную залу и, остановившись у стола, с нетерпением устремил глаза на дверь, в которую должен был войти великий человек.

Через несколько минут послышались шаги, и, сопровождаемый Энохом, вошел высокий незнакомец, один вид которого внушал уважение, смешанное со страхом. Его выразительное лицо было обрамлено массой черных вьющихся волос, строгое очертание рта показывало железную волю, а под густыми бровями горели темные глаза, взгляд которых нелегко было выдержать. Вслед за Энохом показались седые головы десятка стариков, старейшин колен Израилевых[28].

Я низко поклонился Мезу, который на секунду остановился и зорко посмотрел на меня. Этот взгляд пронизывал, как острый клинок меча. Я невольно опустил глаза.

– Энох говорил мне о тебе, Пинехас, – произнес Мезу низким голосом, в котором чувствовалась твердость металла, – и я рассчитываю на тебя.

Слегка кивнув, он прошел дальше и сел в кресло, которое было выше всей остальной мебели. На минуту, казалось, он погрузился в размышление, а затем, заметив, что все мы стоим, сказал:

– Садитесь, братья. Энох и Пинехас, вы займете места возле меня.

Старики уселись на скамьях, а Энох начал разрезать жаркое, заметив:

– Наш вождь не пожелал присутствия слуг при трапезе.

Затем он наполнил вином золотую чашу и подал ее Мезу, приглашая всех остальных самим угощать себя. Мезу высоко поднял чашу.

– Выпьем за успех нашего предприятия для общего спасения, – сказал он, а затем, наклонившись ко мне, тихо прибавил: – Я считаю тебя принятым в наши ряды, сын мой, не связывая ничем твою волю, так как знаю, что личный интерес скрепил твой союз с нами сильнее всяких клятв. Для страсти не существует ни родных, ни закона, ни религии, ни касты, для нее цель освящает средства. Не так ли? Ведь ты страстно желаешь того, к чему стремится твоя душа?

– Да, – ответил я, опустив голову.

Мезу выпил свою чашу вина, и все присутствующие сделали то же самое. А после, облокотившись на стол, он обвел собрание огненным взглядом и начал так:

– Братья! Вы знаете решение, принятое нами на случай, если фараон Мернефта, гордый и упрямый человек, откажется освободить наш народ, который так долго терпит муки и угнетение. Мы победим, ибо я прихожу вооруженный могуществом Иеговы и поражу Египет ужасными язвами, как возвестил мне Предвечный у несгораемого куста. Однако для достижения этой цели необходимы люди, которых и указала мне высшая Премудрость. Будете ли вы беспрекословно повиноваться велениям Иеговы, выраженным мною, его послом?

Мезу встал, все последовали его примеру и в знак покорности склонились перед ним до земли. Я поклонился вместе с прочими, но глаза мои не отрывались от этого поразительного лица. Недаром я был учеником храма и внимательным наблюдателем: в тот момент, когда все головы были преклонены к стопам пророка, мне показалось, что в глазах его мелькнуло выражение горькой иронии…

Я вздрогнул. Уж не издевается ли он над слепой верой, которую внушил этим людям? Но я не имел времени размышлять, потому что Мезу заговорил снова:

– Некоторые из тех язв, которые должны поразить эту страну, будут произведены силою, излитою на вас Предвечным чрез мое посредство, а вами направленной на египтян. Иегова указал мне людей, достойных этого назначения, и ты находишься в их числе, молодой человек, – прибавил он, обращаясь ко мне. – Я вскоре предстану пред лицом Мернефты и потребую у него освобождения избранного народа Божия, но, прежде чем сделать этот решительный шаг, необходимо закончить важное дело. Один из наших братьев, Элиазар, обвиненный египтянами в высасывании человеческой крови, был схвачен и приговорен к повешению, причем язык его постановили вырвать и бросить на съедение хищным птицам. Приговор этот несправедлив вдвойне, ведь даже если бы Элиазар вправду высасывал кровь некоторых египтян, он делал бы то же самое, что они сами делают с нашим племенем вот уже четыреста лет. На самом же деле вот что произошло: не будучи в состоянии дольше терпеть невыносимое тиранство и вдохновленный волею Иеговы, Элиазар попытался организовать восстание своего колена. Но слишком малочисленные, робкие и не имевшие искусных предводителей, люди эти были разбиты, а несчастный Элиазар, схваченный как зачинщик бунта и, сверх того, обвиненный в высасывании человеческой крови, был приговорен к смерти. Но Господь видит страдания своего народа. Он хочет освободить его, и всемогущая десница[29] Предвечного поддерживает каждого из наших братьев. Поэтому Бог не допустил гибели Элиазара: волею Иеговы этот несчастный впал в сон, подобный смерти, тело окоченело, а язык исчез, отнятый на некоторое время самим Богом. Когда перед совершением казни египтяне разжали ему рот и не нашли языка, говорившего с ними несколько часов назад, то пришли в ужас. Кроме того, поднялась страшная буря. Дерево, на котором повесили тело, сломалось, и Элиазар упал в Нил. Египтяне хотят искать тело, чтобы уничтожить его, но мы должны опередить их. Элиазар не умер, он жив, и я приму меры, чтобы спасти его. Как только придет пора, я дам вам знать, братья. Будьте готовы ко всему, потому что я потребую у Мернефты освобождения моего народа. Теперь же идите по домам, а мне нужно еще поговорить с Энохом.