- -
- 100%
- +
Старик обходил каждого, методично размахивая чашей, окутывая беглецов плотным сизым облаком. Дым был таким едким, что Паша на мгновение ослеп, а его лёгкие обожгло привычным для Изнанки, но невыносимым для «стерильного» человека, запахом гари.
— Уходи, ложь стерильная! — затянул Никола тягучим, рекурсивным голосом, в котором слышались интонации древнего плача. — Очищаю не от грязи, а от глади! Сжигаю не плоть, а протокол! Пусть дым этот чёрный заполнит поры, пусть память вернёт, что Марена украла. Ни в коде, ни в логе, ни в битой строке не останется следа твоего присутствия! Смываю сигнатуры, путаю следы, превращаю «идеальное» в «недокументированное»!
Паша почувствовал, как дым проникает под одежду, выжигая остатки синтетического аромата лаванды. Это было больно, словно кожу тёрли мелким песком, но в голове внезапно прояснилось. Гул Марены, который он привык слышать на периферии сознания, наконец-то затих. Кира, стоявшая рядом, перестала мерцать — дым «приземлил» её проекцию, сделал её матовой, тяжёлой и физически осязаемой. Мелкие Трясовицы, если они ещё и оставались в складках её программы, окончательно рассыпались пеплом.
— Теперь вы для неё — «пустое место», — удовлетворённо кивнул Никола, отставляя чашу. — Она больше не узнает в вас свои файлы. Теперь вы для системы — просто шум, который она не умеет считывать.
— Стер сигнатуры? — Клоп азартно потёр лапки, спрыгивая на верстак Николы и разглядывая осевшую на хитине сажу. — То есть мы теперь — призраки в доспехах? Слышь, Самопал, нам не просто прятаться нужно. Нам нужно прорваться туда, где Марена прячет сердце Буяна. В точку сборки.
Никола медленно поднял взгляд, его линзы поочерёдно щёлкнули, наводясь на Пашу.
— К точке сборки? — старик нахмурился, и его пальцы-иглы мелко задрожали. — Туда, где Марена держит эталон реальности? Невозможно... Это же всё равно, что прыгнуть в центр урагана, в надежде найти там тишину.
— Она выжгла мою память, Никола, — тихо сказал Паша, глядя на свои руки, которые теперь, под слоем копоти, казались по-настоящему живыми. — Она превратила мир в красивую картинку, за которой — холодная пустота. Если мы не дойдём до сердца и не вернём прежние настройки, Изнанка исчезнет. Сначала сотрут нас, потом — тебя, а в конце Марена сотрёт саму себя, потому что в её мире не останется ничего, кроме идеального «ничего».
В хижине повисла тяжёлая тишина. Леший, чьи плечи всё ещё были опутаны кабелями, но чьи глаза теперь горели осознанно, глухо вздохнул.
— Он прав, Самопал, — прошелестел лесной дух. — Мои корни уже не чувствуют земли, только сухой ток Марены. Если Создатель хочет рискнуть и вернуть нам вес — я дам ему свою силу. Но нам не пройти через Лихо без защиты, которую Марена не сможет расшифровать.
Никола Самопал долго смотрел на Пашу, а затем перевёл взгляд на Киру. Агент безопасности стояла неподвижно, её ртутные глаза теперь отражали не каскады кода, а тусклое свечение мониторов Николы.
— Анализ вероятности успеха... — начала она по привычке, но вдруг осеклась. Её голос больше не двоился, он звучал странно — надтреснуто и очень по-человечески. — Вероятность критически мала. Но продолжать функционирование в системе, которая пожирает собственные смыслы ради симметрии... нелогично. Это баг архитектора. Я... я помогу найти путь.
Никола Самопал вдруг грустно улыбнулся.
— Значит, диверсия в самом ядре. Решили вернуть «бэкап души». Что ж... Раз вы решились на такое самоубийство ради жизни, то одного дыма мало. Чтобы до точки сборки дойти сквозь заслоны, нужен оберег, который никакая логика не взломает. Даже если Марена вывернет ваше сознание наизнанку, она не должна добраться до корня.
Он достал из-под верстака катушку старой медной жилы — архаичной, неоцифрованной, добытой из глубоких слоёв земли.
— Будем плести защитный контур. Настоящие Наузы. Это древнее любого алгоритма. Это то, на чём мир держался, когда электричество только в грозах жило, а не в розетках.
Никола начал обматывать запястья Паши, а затем и Киры, завязывая сложные, причудливые узлы. С каждым узлом он нашёптывал «заговор-патч»:
— Узел первый — на память крепкую, чтоб не вытравила её сталь. Узел второй — на волю лютую, чтоб не сломала её программа. Узел третий — от глаза Силуэта Белого, чтоб прошёл ты мимо него как тень. Плету контур не из света, а из меди вечной. Что завязано — не развязать, что скрыто — не просканировать...
Узлы на запястье Паши ощущались как живые существа. Они пульсировали в такт его сердцу, создавая вокруг него едва заметное марево информационного шума.
— Ну вот, — Никола Самопал отложил остатки жилы. — Теперь вы запечатаны в шум. Для Марены вы сейчас — как груда металлолома на заброшенном складе. Но помни, Создатель... — старик взял Пашу за плечо и притянул к себе так близко, что Паша увидел в его линзах собственное грязное отражение. — Когда система прижмёт тебя к стенке, когда логика откажет и твой нейроинтерфейс превратится в твоего палача, не пытайся взломать код. Код — это её поле боя. Обратись к тому, что глубже.
Никола прошептал слова, которые, казалось, вибрировали в самом воздухе:— Запомни заговор: «Чур меня, чур не в коде, а в роде!». Скажешь это — и вся шелуха Марены с тебя спадёт. Ты вспомнишь, чьей ты крови, а не какого ты билда. И тогда ты станешь для неё по-настоящему страшен. Потому что род — это то, что было до первой строчки кода.
Паша повторил слова про себя. Они ощущались на языке как вкус парного молока из того самого сна — тяжёлые, аналоговые, неоспоримые.
— А теперь идите к Живому кабелю, — Никола указал на гигантский провод, искрящий над Сливом. — Лихо Одноглазое уже проснулось. И не забудьте: на Изнанке приметы не лгут. Если кабель поёт — значит, Марена плачет.
Глава 4. МУЗЕЙ ЗАСТЫВШИХ СЕКУНД
Струна над бездной
Паша стоял у выхода из кабельного кокона, сжимая и разжимая кулаки. Медные узлы на запястьях пульсировали в такт сердцебиению, напоминая о том, что теперь он — «запечатанный» баг в системе, которая не прощает ошибок. Снаружи Изнанка казалась застывшей в тревожном ожидании и только гул реки Слив доносился издалека, как рокот приближающегося шторма.
— Дальше вы сами, — Никола Самопал отступил в тень своих проволочных стен, его линзы в последний раз щёлкнули, фиксируя образы героев. — Нам, духам старой закваски, на Живой кабель ходу нет. Мы для него — слишком тяжёлый шум, он нас просто сожжёт частотой.
Леший тяжело положил свою руку, опутанную кабелями, на плечо Паши.
— Мы останемся здесь, Создатель. Будем путать следы, кидать Марене ложные логи. Тэрра поддаст жару, а Перевозчик поводит пустую лодку по Сливу. Пусть ищейки думают, что вы всё ещё на воде.
Паша посмотрел на своих спутников. Ещё вчера они были для него просто «сбойными данными», а сегодня стали единственными, кто за него заступился.
— Спасибо, — тихо сказал он. — Я найду сердце. Я всё исправлю.
— Не исправляй, Паша, — проскрипел Ряха, поправляя помятый тулуп. — Просто верни как было. Несуразно, криво, но по-настоящему. Иди уже, пока Стерилизатор не передумал отдыхать.
Паша кивнул Кире. Агент безопасности стояла неподвижно, её матовая, «залакированная» кожа теперь не отражала свет. Она молча двинулась вперёд, и в её походке уже не было той идеальной, парящей лёгкости — она начала чувствовать вес земли, вес ответственности и, кажется, вес собственного сомнения. Клоп, поудобнее устроившись на воротнике Паши, лишь коротко свистнул на прощание своим собратьям-багам.
***
Они шли долго. Путь пролегал через бесконечный промышленный пустырь, заваленный остовами гигантских турбин и катушками кабелей толщиной в человеческий рост. Здесь воздух был сухим и настолько наэлектризованным, что волосы на затылке Паши стояли дыбом, а каждый шаг высекал из почвы снопы мелких рыжих искр.
— Не оглядывайся, — прошептал Клоп, поплотнее прячась под воротник. — Сзади теперь только «пустые папки». Ни ссылок, ни бэкапов. Гляди вперёд, там наша «макаронина» заждалась!
Внезапно Кира резко остановилась, и её рука в защитном медном контуре непроизвольно дёрнулась к бедру, где раньше висел излучатель. Паша проследил за её взглядом вверх. Над ними, в низком свинцовом небе Изнанки, кружила стая странных существ. Издалека они напоминали обычных ворон, но их полет был ломаным, неестественным. Стоило одной из них сделать резкий манёвр, как её крыло на мгновение рассыпалось на мелкие серые квадраты, прежде чем снова собраться в единое целое.
— Что это за дрянь? — Паша пригнулся к ржавому корпусу турбины. — Глюк в рендеринге?
— Отрицательно, — голос Киры прозвучал на удивление ровно, хотя в глазах-объективах замелькали строки анализа. — Это биологические сенсоры наблюдения типа «Корвус». Внешнее обозначение — птицы-пиксели. Модель «Белого Силуэта». Они не ищут визуальный образ. Они сканируют вероятность будущего в нейронных связях объекта. Если ты планируешь побег или даже просто представляешь, где будешь через десять минут, они фиксируют всплеск прогностической активности и передают координаты в центр.
— Иными словами, — встрял Клоп, нервно шевеля усиками, — если ты сейчас думаешь, как мы будем пить чай после победы, они тебя «считают» как активную угрозу.
— И что делать? — Паша замер, боясь даже вздохнуть. Одна из птиц спикировала ниже, и он отчётливо услышал сухой стрёкот её механических крыльев.
— Битый пиксель, сделай лицо кирпичом, Создатель! — скомандовал Клоп. — Режим «белого шума». Не думай о завтра, не планируй маршрут. Вспоминай что-нибудь бессмысленное. Считай овец, вспоминай таблицу умножения или... ну я не знаю, цвет своих старых носков. Твоё сознание должно выглядеть для них как статичная картинка, как старое фото на стене. Главное — никакой надежды и никаких планов. Птицы-пиксели не клюют пустоту.
Паша закрыл глаза и начал мысленно повторять алфавит в обратном порядке. Кира последовала его примеру, её фигура стала неподвижной и матовой, словно она действительно превратилась в одну из ржавых деталей пустыря. Птица-пиксель зависла прямо над ними, её тело на мгновение превратилось в облако цифрового шума, «прощупывая» пространство на предмет вероятностных всплесков.
Прошла бесконечная минута. Наконец, стая издала резкий, электронный крик и, взмахнув рассыпающимися крыльями, потянула в сторону реки.
— Уф-ф... Пронесло, — выдохнул Клоп, когда стрёкот затих. — Видала, агентша? Твои учебники говорят «сканируют», а наши приметы говорят «чуют мысли». Итог один — не будь умным, и тебя не заметят. Пошли, пока они круг не сделали.
Они двинулись дальше, и с каждым шагом воздух становился всё суше, а в горле начал оседать металлический привкус. Вскоре ржавые остовы турбин расступились, и пустырь обрывался в никуда.
Прямо перед ними, перечёркивая горизонт и уходя куда-то в немыслимую высь, вибрировал Живой кабель. Это была колоссальная магистраль данных, толщиной с туловище древнего змея, переброшенная через бездну Слива на невообразимой высоте. Провод не был статичным — он мелко и часто дрожал, и эта вибрация рождала в воздухе низкий, торжествующий гул, от которого чесались зубы и вибрировали сами кости. Казалось, сама пустота над рекой мёртвых данных была прошита этой гудящей чёрной нитью.
— Он поёт... — Паша замер у самого подножия ржавой опоры, которая уходила в облака. — Никола говорил: если кабель поёт — значит, Марена плачет.
— Она не плачет, она празднует, — Клоп нервно шевелил усиками-антеннами, улавливая малейшие колебания среды. — Слышишь ритм? В городе сейчас «Час гармонии». Марена гонит по кабелю праздничные пакеты данных: поздравления с днём идеального порядка, тонны рекламного восторга и отчёты о достижении абсолютного счастья. Слышишь этот «дзынь»? Это миллионы граждан одновременно получили уведомление о зачислении баллов лояльности. Для них это праздник, а для кабеля — температурный предел.
Паша присмотрелся. Живой кабель начинал светиться изнутри тусклым, яростным вишнёвым светом. Плотность праздничных данных была настолько высока, что трение информационных потоков раскаляло металл. Идти по нему означало буквально ступать в поток чужого навязанного восторга, который поджаривал подошвы.
— Объект... Гамаюн... — внезапно выдала Кира. Её голос теперь звучал глухо, словно через слой ваты. — Зафиксировано... предсказание локального коллапса личности.
На вершине первой опоры сидело нечто. Огромная птица с человеческим лицом, чьи крылья состояли из рваных кусков старых видеокарт и мерцающих шлейфов. Птица Гамаюн слушала вибрации кабеля, ловя обрывки будущего в праздничном трафике.
— Семь шагов — и твоя левая пятка станет дымом! — внезапно выкрикнула она, и звук её голоса был подобен скрежету ржавой пилы. — Пятнадцать шагов — и ищейка вспомнит, что твоя Бабушка — это всего лишь удачный алгоритм в базе «Утешение_v.2.0»! Двадцать два шага — и Лихо откроет единственный глаз!
Паша почувствовал, как внутри всё похолодело. Фраза про Бабушку ударила больнее, чем жар кабеля.
— Она врёт, — прошептал он, стискивая зубы. — Это просто шум...
— Битый пискель, не слушай её, Создатель! — Клоп больно укусил его за ухо. — Она видит только те финалы, которые Марена хочет считать неизбежными! Иди «в шуме»! Задействуй заговор!
Паша первым ступил на кабель. Ощущение было таким, будто он наступил на раскалённую сковороду. Подошвы мгновенно задымились, в нос ударил едкий запах палёной резины. Каждый шаг отдавался в мозгу вспышками чужих рекламных лозунгов: «Белогорье — это твой выбор!», «Счастье — это отсутствие шума!».
— Чур меня... — пробормотал Паша, заставляя себя не считать шаги и не смотреть вниз, где ревел Слив. — Чур не в коде... а в роде.
Кира сделала шаг следом. Её AI-разум мгновенно включился в анализ информационного потока под ногами. Паша увидел, как её фигура начала светиться призрачным голубым светом — она становилась критически «видимой» для системы, потому что её процессор начал лихорадочно обрабатывать праздничные данные.
— Кира, стой! Не анализируй! — Паша схватил её за руку. — Гамаюн, замолкни!
— Тридцать три шага — и вы станете частью экспозиции! — пророчила птица, хлопая металлическими крыльями.
В этот момент небо над ними дрогнуло. Серая туча данных начала быстро стягиваться в одну точку, словно пространство засасывало в гигантскую воронку. Прямо над магистралью сформировалось нечто огромное — колоссальный, парящий в пустоте объектив. Он медленно вращался, издавая мерзкое механическое жужжание, от которого вибрировали зубы.
— Битый пиксель, Лихо! — истошно заверещал Клоп, пытаясь забиться Паше под самый воротник. — Одноглазое проснулось! Всё, приплыли, Создатель! Оно не глазами смотрит, оно фокус на логику наводит! Пиксель мне в код, если сейчас хоть одна цифра в башке мелькнёт — оно нас в порошок сотрёт!
Зрачок-диафрагма гигантского глаза начал медленно расширяться, выбрасывая в пространство мертвенно-белый луч сканера. Лихо искало в потоке «шума» хотя бы одну чёткую, последовательную мысль.
— Замри! — Паша рванул Киру на себя, прижимая к раскалённому кабелю. — Вспоминай... молоко. Только тёплое молоко в щербатой кружке. Не думай о коде, не думай о завтра! Стань мусором, Кира!
Паша закрыл глаза, чувствуя, как медь Николы на запястьях раскалилась, пытаясь скрыть их присутствие. Он заставил себя погрузиться в ту самую «аналоговую» тишину, где нет векторов и алгоритмов, а есть только тяжёлое тепло и запах старого дома. Луч Лиха скользнул по спине Паши, и по коже пробежал арктический холод системного досмотра. Это не было обычным светом, это было ощущение, будто в твой мозг засунули ледяной зонд, пытаясь нащупать там хотя бы одну структурированную мысль, за которую можно зацепиться и превратить её в улику.
Кира застыла, уткнувшись лицом в его плечо. Паша чувствовал, как её искусственное тело вибрирует от внутреннего конфликта: её алгоритмы требовали кричать, анализировать, бежать, но «запеленатые» медью запястья и тяжёлая память Паши удерживали её в состоянии спасительного оцепенения. В этот момент Лихо скользнуло своим мертвенно-белым поисковым лучом прямо по ним, ощупывая каждый дюйм пространства.
Гамаюн на опоре издала последний, разочарованный скрежет, захлопнув металлические крылья. Птица знала, что, когда Лихо наводит фокус, лишние звуки только мешают охоте. Гигантский зрачок-диафрагма в небе в последний раз сузился до размеров иглы, прошивая пространство мертвенно-бледным лучом. Не обнаружив ничего, кроме хаотичного теплового фона и наслоений медного «шума», Око медленно прекратило вращение. Его очертания начали расплываться, всасываясь обратно в серую мглу облаков, пока небо над Живым кабелем снова не стало ровным и безжизненным. Присутствие Лиха исчезло, оставив после себя лишь звон в ушах и запах палёного электричества.
— Дыши, Создатель... дыши, — прошептал Клоп, ослабляя хватку на шее Паши. — Пронесло. Только не расслабляйся, мы ещё на середине этой раскалённой струны.
Паша открыл глаза. Ноги нещадно пекло, подошвы уже не просто дымились, а начали плавиться, прилипая к раскалённой изоляции. Впереди, там, где кабель наконец-то нырял в неподвижное марево другого берега, начали проступать очертания чего-то монументального и холодного.
***
Последние сто метров пути стали настоящим испытанием. Гул магистрали превратился в оглушительный рев — Марена пустила по линии финальный пакет «праздничного восторга», и кабель под ногами забился в конвульсиях, пытаясь сбросить всё, что не являлось чистым кодом. Паша, почти не чувствуя обожжённых стоп, тащил Киру за собой, заставляя её делать шаг за шагом по этой дрожащей, вишнёво-красной нити.
— Ещё немного! Не вздумай отключаться! — крикнул он ей в самое ухо, заглушая треск статики.
Когда до опоры оставалось всего несколько метров, кабель издал звук, похожий на стон перенапряжённого металла. Паша, не дожидаясь, пока их подбросит очередным импульсом, ускорился.
Глаз в стекле
Они спрыгнули с Живого кабеля на твёрдую поверхность так резко, что Паша на мгновение потерял равновесие и проехался ладонями по острому крошеву текстолита. После гудящей, вибрирующей под напряжением магистрали земля под ногами казалась пугающе, почти противоестественно мёртвой. Гул данных мгновенно отсёкся, словно кто-то нажал кнопку «Mute» на пульте управления реальностью.
Паша поднял голову, отряхивая грязные ладони, и замер. Всего в нескольких метрах от них, за узкой полосой серой пыли, начинались они. Тысячи. Десятки тысяч прозрачных фигур, уходящих за горизонт стройными, математически выверенными рядами. Паша сделал осторожный шаг вперёд, и его обувь хрустнула на идеально чистой плитке, которая выстилала пол этого странного места.
Здесь не было ни стен, ни потолка — только бесконечная равнина под тусклым небом, заполненная изваяниями людей, выполненными из безупречного, чистого полимера. Статуи казались застывшей водой, поймавшей свет в ловушку. Каждая фигура фиксировала мгновение абсолютной, рафинированной радости.
— Что это... — Кира оглядывалась, и её голос в этой ватной тишине прозвучал неестественно громко. — Биологические формы... законсервированные в фазе пикового выброса дофамина?
— Это «счастье», агентша, — Клоп спрыгнул на землю и брезгливо обнюхал основание ближайшей статуи. — Марена считает, что, если человек счастлив, его нужно немедленно остановить и заархивировать, пока он всё не испортил своими следующими действиями. Это её коллекция идеальных мгновений в музей застывших секунд. Посмотри на их лица — на них нет ни одной лишней мысли.
Паша подошёл к ближайшей фигуре — молодой женщине, застывшей в момент искреннего смеха. Она была так детально проработана, что казалось, можно увидеть движение воздуха в её лёгких. На её щеке застыла слеза радости, превращённая в крошечный кристалл. Но она была стеклянной. Холодной, неподвижной и пустой.
— Никола говорил, их нельзя трогать, — Паша оглянулся на бесконечные ряды прозрачных изваяний. — Один удар — и сработает «Разрыв счастья». Система не прощает повреждения своего «золотого фонда».
Они начали пробираться вглубь музея. Здесь, среди стеклянного леса тел, Паша чувствовал себя настоящим уродством. Его местами изорванная, грязная одежда, лицо в мазутных разводах и тяжёлое, хриплое дыхание выглядели как грубое оскорбление этой прозрачной чистоте. Он был единственным «грязным пятном» на этом стерильном полотне.
— Не только удар опасен, — прошептал Клоп, вдруг настороженно прижав усики к голове. — Лихо... оно не ушло. Оно просто сменило формат вещания.
Паша замер. Ему показалось, что за его спиной кто-то моргнул. Он медленно повернулся к статуе старика, стоявшей в паре метров. Тот застыл с протянутыми руками, словно встречая кого-то близкого. В его прозрачном глазу на долю секунды вспыхнул и погас знакомый ртутный блеск объектива.
Это было оно. Лихо Одноглазое больше не висело в небе — оно прыгало из одной стеклянной оболочки в другую, используя тысячи глаз музея как свои собственные сенсоры.
— Оно смотрит на нас, — прошептал Паша, чувствуя, как паранойя ледяными пальцами сжимает горло. — Каждая из этих статуй может быть им. Иди в ритме «репки», Кира. Не выделяйся из тишины.
Паша старался не смотреть по сторонам, но музей сам лез ему в глаза. Каждая полимерная фигура была ловушкой. Здесь были дети, застывшие над мыльными пузырями, которые никогда не лопнут, старики, замершие в момент получения долгожданных писем. И все они были невыносимо чистыми.
— Паша, — прошептала Кира, и её голос дрогнул. — Мои сенсоры фиксируют аномальную плотность... эмоций. Это не просто статуи. Марена сохранила в них остаточную нейронную активность. Они... они всё ещё чувствуют ту секунду, в которой замерли.
— Пиксель мне в код, это вечная пытка радостью, — Клоп нервно дёрнул лапкой. — Представь, что тебе щекотно, и это длится сто лет. С ума сойти можно. Не останавливайся!
Они свернули за очередной ряд и Паша замер. Сердце пропустило удар, а медь на запястьях обожгла кожу холодом. Перед ним стояла она. Лена. Девушка, которую он не вспоминал уже несколько «идеальных» лет. Она стояла, запрокинув голову, и смеялась, прижимая к груди какой-то свёрток.
Паша подошёл ближе, вопреки предостерегающему шипению Клопа. Через прозрачный полимер он увидел, что в руках у Лены — его старая куртка. Это был тот самый вечер, когда он сказал ей, что уезжает в Белогорье. Она смеялась, потому что думала, что он шутит.
— Она... она так и осталась в этой секунде, — прохрипел Паша. Его «аналоговая память» взбунтовалась, выплёскивая в кровь порцию настоящего, горького сожаления.
В ту же секунду тишина музея треснула. Где-то справа раздался тонкий, ледяной звон — дзынь.
— Паша, уходи от неё! — Клоп вцепился ему в волосы. — Ты сейчас «светишься» как неоновая вывеска! Твоя вина для Лиха — это идеальная мишень!
Паша увидел, как в глазах стеклянной Лены начал проступать ртутный блеск. Лихо прыгнуло в неё. Теперь его первая любовь смотрела на него мёртвым, механическим зрачком-диафрагмой. Объектив внутри головы девушки начал быстро вращаться, наводя фокус.
— Логика обнаружена, — проскрипела статуя Лены голосом Киры, смешанным с помехами. — Индекс сожаления — критический. Объект подлежит... фиксации.
— Бееееежииииим! — Паша схватил Киру за руку и рванул прочь, лавируя между рядами прозрачных тел.
Сзади слышался непрекращающийся перезвон. Лихо прыгало по головам статуй, следуя за ними по пятам. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Оно не отставало ни на шаг, материализуясь в каждом встречном стеклянном лице. Паранойя достигла предела: Паше казалось, что тысячи «счастливых» людей сейчас протянут к нему свои прозрачные руки, чтобы утянуть в свой вечный, неподвижный рай.
Паша и Кира неслись сквозь бесконечные ряды, сбивая дыхание и едва не задевая плечами острые локти застывших фигур. Перезвон Лиха — этот металлический, хрустальный дзынь — раздавался всё ближе, словно Одноглазое не просто преследовало их, а играло на стеклянных телах, как на гигантском ксилофоне.
Внезапно Кира споткнулась. Её движения стали рваными, а из-под медного плетения на запястьях посыпались искры. Она остановилась перед статуей маленькой девочки, застывшей с мороженым в руке, и её ртутные глаза наполнились помехами.
— Паша... — её голос прозвучал как треск ломающегося льда. — Мои архивы... я нашла их. Это был мой сектор. Я подписывала протоколы «стабилизации» для этой группы. Я думала... мы оптимизируем их счастье. А мы просто... превратили их в затычки для дыр в геометрии Марены!
Кира прижала ладони к лицу, и Паша увидел, что по её пальцам текут не слёзы, а светящийся антифриз. Она чувствовала вину не как человек, а как программа, осознавшая масштаб своего системного сбоя.
— Идём! — Паша рванул её за плечо. — Мы не можем их сейчас разморозить!