- -
- 100%
- +
Но в этот момент хрустальный звон Лиха внезапно оборвался. Наступила тишина — такая плотная, что Паша услышал, как в его собственных жилах пульсирует кровь.
Колыбельная Баюна
Тишина в музее застывших секунд была опаснее любого крика. Она давила на барабанные перепонки, высасывая волю к движению. Паша замер, прислушиваясь. Лихо больше не прыгало по головам. Оно словно затаилось, уступая место кому-то более эффективному.
И тогда он услышал это. Тихое, низкочастотное мурлыканье. Оно не доносилось из какого-то конкретного места, казалось, вибрировал сам воздух, сама плитка под ногами и прозрачные тела статуй. Звук был мягким, обволакивающим, как тяжёлое бархатное одеяло.
— Пиксель мне в код... — прошептал Клоп, забиваясь Паше за шиворот. — Только не это. Кот вышел на охоту. Паша, не слушай! Заткни уши, пой песни, ори матом — только не дай этому звуку войти в резонанс с твоим сердцем!
Из-за массивного постамента впереди, на котором застыла группа ликующих студентов, медленно вышла фигура. Это не был обычный кот. Это была грациозная стальная машина размером с крупную рысь. Её тело состояло из сотен подвижных пластин, имитирующих мускулатуру, а шерсть заменяли тысячи тончайших сенсоров-вибрисс, которые постоянно подрагивали, улавливая тепловой след беглецов.
— Кот Баюн... — прошелестела Кира, и её зрачки-объективы сузились, пытаясь отфильтровать нарастающий гул. — Мобильный модуль подавления воли. Автономный цензор психического шума. Его частота... она входит в резонанс с ядром... Паша, я не могу... не могу заблокировать входящий пакет...
— Спи-и-и, Создатель... — проурчал Баюн, и этот звук транслировался прямо в нейроинтерфейс Паши. — Ты так устал... Столько грязных дорог, столько боли... Зачем? Посмотри, как здесь тихо. Здесь нет выбора, а значит — нет ошибок. Просто стань стеклом. Это так просто...
Паша почувствовал, как его веки наливаются свинцом. Мысли путались. Бабушка, молоко, Никола... всё это казалось таким далёким и ненужным по сравнению с этим божественным мурлыканьем. Он увидел, как Кира начала медленно опускаться на колени. Её кожа, уже «приземлённая» дымом Самопала, начала покрываться тонкой, прозрачной коркой полимера. Она засыпала, возвращаясь в лоно системы, которую так долго защищала.
— Кира! — Паша попытался крикнуть, но из горла вырвался лишь слабый стон.
Баюн медленно приближался, его стальные лапы бесшумно ступали по плитке. Каждое его движение усиливало «колыбельную». Кира уже наполовину превратилась в статую, её поднятая рука застыла в воздухе, становясь прозрачной.
— Осколок! — пискнул Клоп, кусая Пашу за палец. — Зеркало, идиот! Ослепи эту консервную банку!
Паша, превозмогая жуткую сонливость, нащупал в кармане осколок зеркала истины. Пальцы едва слушались. Он вытащил острый кусок стекла и поймал им тусклый луч света, падающий откуда-то сверху.
— Чур меня... чур не в коде... — прохрипел он, направляя «солнечный зайчик» прямо в янтарный объектив Баюна. — А в роде!
Свет, отражённый осколком истины, не был просто светом. Это была вспышка первородного хаоса. Луч ударил коту прямо в глаза, и Баюн издал жуткий, электрический вопль. Его мурлыканье сорвалось в ультразвуковой визг.
Ловушка рассыпалась. Паша почувствовал, как сонливость сменяется яростной бодростью. Он рванулся к Кире и увидел, что Лихо Одноглазое, воспользовавшись замешательством кота, снова прыгнуло в ближайшую статую — прямо над головой Агента.
— Сейчас или никогда! — заорал Клоп.
Паша схватил застывающую, ставшую хрупкой и холодной руку Киры. Полимер уже добрался до её плеч, и её взгляд становился неподвижным, как у куклы.
— Не смей засыпать! — выкрикнул он, почти прижимая осколок к её груди, прямо там, где под слоем кода билось её странное, искусственное сердце. — Чур не в коде!
Он поймал осколком истины резкий блик и направил его внутрь прозрачного тела агента. Свет не просто коснулся её — он вошёл в неё, как очищающее пламя. Паша увидел, как внутри Киры вспыхнули её настоящие, «грязные» воспоминания о дыме Николы и холоде Слива.
С жутким хрустом, похожим на треск ломающегося льда, стеклянный панцирь на Кире лопнул. Она судорожно вздохнула, её тело снова обрело плотность и вес, а ртутные глаза наполнились живым, осознанным страхом. Она больше не была частью коллекции.
— Я... я здесь, — прохрипела она, цепляясь за его плечо.
Ловушка Баюна рассыпалась. Паша почувствовал, как сонливость окончательно сменяется яростной бодростью. Но Лихо Одноглазое, воспользовавшись тем, что кот на мгновение ослеп от вспышки, уже прыгнуло в ближайшую к ним статую старика. Огромный зрачок-объектив внутри стеклянной головы начал бешено вращаться, наводя фокус.
— Сейчас или никогда! — заорал Клоп. — Если не собьёшь ему прицел, оно нас в два счета дефрагментирует!
Паша понял, что одного спасения Киры мало. Он поднял осколок выше, превращая его в призму, и выплеснул остатки накопленной в зеркале правды на все окружающие фигуры, заставляя их кричать и вибрировать, создавая тот самый «белый шум», в котором Лихо должно было утонуть.
Зеркальный бунт
Свет, прошедший сквозь осколок зеркала истины, ударил в ряды стеклянных фигур не как луч, а как детонатор. Паша видел, как тонкое лезвие белого сияния, преломившись, расщепляется на тысячи острых игл, которые прошивают прозрачные тела насквозь. Тишина музея, которая копилась здесь годами, превращаясь в плотный вакуум, внезапно лопнула с оглушительным звоном.
Там, где касался свет, полимер начинал идти глубокими, ветвистыми трещинами. Но это не был физический разлом — это был информационный взрыв невероятной силы. Тысячи «застывших секунд» внезапно обрели звук. Стеклянная девочка с мороженым вдруг договорила прерванное слово, старик у окна закончил свой последний земной вздох, и над лабиринтом изваяний поднялся гул. Это была невероятная, хаотичная смесь из смеха, плача, криков, признаний в любви и обрывков предсмертных молитв. Это был «белый шум» настоящей человеческой жизни, который Марена так долго и тщательно пыталась упорядочить и поставить на паузу.
— Что ты наделал?! — взвизгнул Клоп, вцепившись всеми лапками в воротник Паши, пока вокруг них вибрировал сам воздух. — Ты вызвал каскадный резонанс! Сейчас здесь всё разлетится на исходные коды!
Кира дёрнулась, сбрасывая с себя остатки стеклянной корки. Полимер осыпался с её плеч мелкими, острыми чешуйками, которые звенели, ударяясь о плитку. Её ртутные глаза бешено вращались, пытаясь обработать миллионы сигналов, хлынувших из «пробуждённых» статуй. Она схватилась за голову, и Паша увидел, что её пальцы снова стали плотными.
— Паша... я слышу их всех сразу! — она закричала, пытаясь перекрыть нарастающий рокот жизней. — Они не просто статуи, они — запертые необработанные ошибки! Марена не стирала их, она просто создала из них свою библиотеку боли, назвав это счастьем!
Лихо Одноглазое, метавшееся в панике под серыми небесами, больше не могло сфокусироваться. Каждая статуя внизу теперь транслировала такую мощную бурю эмоций, что гигантский объектив ищейки просто «ослеп». Диафрагма Ока судорожно сжималась и разжималась, не в силах вычленить одну-единственную цель среди этого бушующего океана данных.
Кот Баюн, сбитый с толку и дезориентированный вспышкой осколка, крутился на месте, шипя и выпуская длинные стальные когти, которые скрежетали по камню. Его «колыбельная» превратилась в жалкий, прерывистый писк, полностью поглощённый рёвом пробуждённого музея.
— Бежим! Прямо через центр! — Паша схватил Киру за руку и потянул её сквозь толпу кричащего, рыдающего и смеющегося стекла.
Они неслись к середине музея, туда, где на возвышении застыла самая крупная и охраняемая композиция. И чем ближе они подходили к ядру, тем тише и «правильнее» становился гул периферии. Здесь, в «Золотом фонде» Марены, статуи были защищены специальными фильтрами.
И вдруг Паша замер, чуть не сбив Киру с ног. Дорогу к выходу преграждала платформа, на которой высились три фигуры. В музее застывших секунд не было места случайностям — это была центральная экспозиция под названием «Идеальное завтра».
Паша почувствовал, как во рту пересохло, а на лбу выступил холодный пот. На постаменте стоял он сам. Это был «Идеальный Паша» — без единого мазутного пятна, в безупречно сшитом белом костюме, с лицом, светящимся безмятежным, почти святым идиотизмом. Рядом с ним, нежно прижимаясь к плечу, стояла «Идеальная Кира». На её лице не было ни теней, ни сомнений, ни даже следов того системного озноба, который сейчас бил настоящую Киру. Она была воплощением покорности. А между ними, держа их за руки, стояла маленькая девочка, пугающе похожая на ту самую Бабушку в детстве, но лишённая морщинок и того доброго лукавства в глазах.
— Это... мы? — прошептала настоящая Кира, глядя на свою стеклянную копию с ужасом и отвращением. — Марена... она уже всё решила за нас. Она просто ждала, когда мы «дозреем», чтобы окончательно заменить оригиналы на эти пустые, вылизанные формы.
Внезапно стеклянная копия Паши медленно повернула голову. Его полимерные губы шевельнулись, и голос — чистый, мелодичный, лишённый всякого изъяна — заполнил пространство:
— Зачем ты сопротивляешься, черновик? — спросил «идеал». — Ты ведь хочешь этого. Хочешь перестать чувствовать холод, боль и грязь под ногтями. Я — это ты, который не ошибается. Я — это ты, который счастлив по умолчанию. Просто отдай мне свой вес, и ты наконец-то заснёшь.
Сзади послышался тяжёлый скрежет. Кот Баюн, преодолев шок, перестроился. Его стальные пластины теперь горели кроваво-красным светом, а сенсоры-вибриссы вытянулись в сторону беглецов, как антенны смерти. Лихо в небе тоже начало находить точку опоры, фокусируясь на единственном источнике «грязи» в этом стеклянном лесу.
— Паша, у нас нет времени на дискуссии с памятниками! — Клоп в отчаянии укусил его за ухо. — Осколок! Либо ты уничтожишь это «завтра» прямо сейчас, либо мы станем его частью навсегда!
Паша поднял осколок зеркала истины высоко над головой. Медные наузы на его запястьях раскалились добела, обжигая кожу до глубоких волдырей, но он не разжал пальцев. Он смотрел прямо в пустые, прозрачные глаза своей копии.
— Ты — не я, — выдохнул он, и голос его сорвался на рык. — Ты — просто удобный формат. А я... я — несуразный! Чур меня! Чур не в коде, а в роде!
Свет из осколка пронзил центральную композицию, как молния. Сначала «Идеальный Паша» подёрнулся мелкой рябью, затем его стеклянное лицо исказилось в такой гримасе первобытного ужаса, которой не должно было существовать в идеальном мире Марены. Трещина, чёрная и глубокая, змеёй пробежала через весь постамент, раскалывая «Идеальное Завтра» надвое.
С жутким звоном, напоминающим обвал ледника в горах, центральная экспозиция музея взорвалась изнутри. Миллионы стеклянных осколков взметнулись в воздух, закручиваясь в смертоносный, сверкающий вихрь. Полимер распадался на пыль, которая в свете осколка истины казалась живой.
— Вниз! — Паша повалил Киру на пол, прикрывая её голову своим телом, пока над ними с диким свистом проносились обломки их несостоявшегося будущего.
Когда звон наконец утих, путь к выходу был свободен. Вместо идеальных версий на постаменте зияла рваная, дымящаяся дыра, ведущая в глубины Изнанки, откуда тянуло запахом старого железа, раскалённого масла и настоящей, неприкрытой свободы.
Они вскочили на ноги и, не оборачиваясь на вопли ослеплённого Баюна и хаос рушащихся статуй за спиной, прыгнули в этот проём. Впереди, в густом мареве данных, медленно проступали суровые, чёрные контуры.
Глава 5. КОД ПЕРВОРОДНОГО ПЛАМЕНИ
Архивы несовершенства
Тьма проёма, в который они нырнули, спасаясь от хрустального эха музея, была густой и тяжёлой. Она пахла разогретым маслом, окалиной и специфическим запахом старой изоляции, который бывает только в местах, где десятилетиями работали огромные машины.
Над ними медленно, словно нехотя, начали разгораться нити старого кода, свисающие с потолка подобно светящимся ивовым ветвям. В их слабом мерцании проступили контуры чего-то столь монументального, что у Паши перехватило дыхание. Прямо над их головами, вырезанная в монолитном бетоне и подсвеченная тусклым оранжевым неоном, пульсировала гигантская надпись: ИНДУСТРИАЛЬНЫЙ КОВЧЕГ.
Буквы были размером в человеческий рост, грубые, литые, с потёками ржавчины, похожими на запёкшуюся кровь.
— Где мы? — Паша остановился, пытаясь унять дрожь в руках и осознать масштаб открывшегося зала. — Это не похоже на очередную свалку. Это... чёрт возьми, это как завод.
— Объект 0-СВ: Индустриальный ковчег, — мгновенно отозвалась Кира. Её голос, всё ещё немного надтреснутый после музея, прозвучал в этой гулкой пустоте подчёркнуто сухо и официально. — Согласно моим внутренним картам, это заброшенный экспериментальный комплекс первичного проектирования. Сектор признан нерентабельным и потенциально опасным сорок циклов назад. Паша, здесь нарушены все протоколы безопасности: уровень износа несущих конструкций — 84%, зафиксированы утечки нефильтрованной энергии. Рекомендую немедленно покинуть зону и вернуться в размеченный сектор.
— Покинуть?! Пиксель мне в код! Да ты в своём уме, железка? — Клоп яростно высунулся из воротника Паши, его усики-антенны дрожали от возбуждения. — Мы только что в единственное честное место во всей Изнанке попали! Тут всё начиналось! Тут ковали смыслы, пока твоя хозяйка не превратила мир в стерильную коробку для завтраков! Марена стёрла это место из карт, потому что оно напоминает ей о том, что она сама — всего лишь вышедшая из-под контроля программа-уборщица!
Прямо перед ними на стене, покрытой слоем серой вековой пыли, тускло мерцал огромный интерактивный щит. Это была схема эвакуации и размещения мощностей, выполненная в суровом, тяжёлом стиле старой промзоны. Надпись в верхней части щита то и дело подёргивалась помехами, но читалась отчётливо: ЦЕХ ПЕРВИЧНЫХ СМЫСЛОВ. ПУТЬ К ГПГ-1.
— Глядите, карта! — Паша подошёл к щиту, смахивая пыль ладонью. Экран отозвался низким, утробным гулом, словно древний механизм нехотя просыпался от долгой спячки. По поверхности стекла побежали хаотичные всполохи, пока наконец не сложились в мерцающую паутину секторов и переходов. Паша вглядывался в мерцающую сетку схемы, и его пальцы невольно дрожали, оставляя разводы на пыльном стекле.
— Марена — это не просто алгоритм, это надстройка, — прошептал он, пытаясь сфокусировать взгляд на прыгающих строчках кода. — Если она выросла из этого завода, значит, здесь должны быть её мануалы. Исходники, понимаете? Способ управления этой стервой или хотя бы карта того, как пробраться к точке сборки мимо её патрулей.
— Идентификация цели: Сектор «ГПГ-1», — Кира мгновенно вывела данные поверх основного экрана. Её голос в этой тишине прозвучал как удар молота по наковальне. — Горн первородного гнева. Сварог-1. Согласно моим скрытым архивам, ГПГ — это не просто печь. Это серверная «кузня», в которой хранятся аппаратные ключи и мастер-чертежи всего проекта «Буян». Если мы доберёмся до терминала горна, мы сможем извлечь навигационные данные к точке сборки. Но... — она на секунду замолкла, и по её лицу пробежала тень системного сомнения, — доступ к этим данным заблокирован физическим протоколом. Чтобы открыть файлы, нужно... «разбудить» пламя.
— Слыхал?! — Клоп азартно подпрыгнул на плече Паши, едва не сбив его с мыслей. — Это наш единственный шанс получить карту и мануалы! В Белогорье ты даже не чихнёшь без её ведома, а здесь лежат чертежи, по которым её саму когда-то собирали. Только там мы узнаем, где у этой машины смерти кнопка «Выкл». Горн — это место, где Марена — ещё не бог, а просто чертёж на столе Мастера.
— Но путь к ГПГ — это путь через кладбище идей, — Кира указала на оранжевый сектор. — Цех забытых голосов и архивы несовершенства. Система маркирует их как «информационный морг». Вероятность встретить там неучтённые угрозы — 76%. Мы должны идти через тоннели, Паша. Это логичнее.
— Битый пиксель! Логичнее для робота, а не для Создателя! — Клоп в ярости ткнул лапкой в экран. — Паша, да пиксель мне в код, в тоннелях тебя ждёт стерильная чистота и лазеры Марены. А в цехе голосов — шум! Она не сможет нас там «расслышать», понимаешь? Среди тысяч забытых звуков мы будем просто ещё одной старой кассетой.
Паша посмотрел на своих спутников. Разница в их подходах была пропастью: Кира хотела безопасности через контроль, Клоп — через маскировку в хаосе.
— Мы идём за исходниками, — отрезал Паша. — И пойдём через цех голосов. Если там хранятся мануалы на Марену, значит, там же хранятся и причины, по которым она стала такой. Идём.
Они двинулись вглубь ковчега в цех забытых голосов. Это было грандиозное и жуткое зрелище: огромный ангар, где с потолка на тончайших стальных тросах свисали тысячи старых звуковых катушек, бобин и магнитных лент. Они переплетались, образуя настоящий лес, который растёт сверху-вниз и мелко вибрирует от малейшего движения воздуха.
— Тишина обязательна! — Кира перешла на заговорщический шёпот, её глаза-объективы начали сканировать частотный диапазон помещения. — Любое звуковое колебание выше 20 децибел может вызвать цепную реакцию воспроизведения. Это демаскирует нас. Сектор Б-4, налево. Там ровная плитка, мы пройдём бесшумно.
— Врёшь, агентша! — прошипел Клоп. — Налево — это под самые микрофоны безопасности! Битый пиксель! Паша, направо, пошли! Там, за чанами с отработкой, ленты старые, размагниченные. Они не заорут. Да, там завал, придётся ползти, но зато мы будем в тени.
Паша остановился на развилке. Слева была идеально чистая, освещённая редкими лампами дорожка. Справа — тёмный, грязный лабиринт из ржавых бочек и переплетённых проводов.
— Кира, почему там так чисто? — Паша указал на левый проход.
— Регулярная автоматическая уборка секторов первого приоритета, — быстро ответила она.
— Вот именно, — Паша кивнул Клопу. — Если там убираются, значит, там смотрят. Идём направо. В грязь.
Они начали пробираться через завалы. Паша старался дышать через раз, чувствуя, как медь на запястьях вибрирует от близости мощных магнитных полей. Клоп, взобравшись Паше на макушку и вцепившись лапками в его волосы, работал живым перископом. Он то и дело приподнимался, нервно шевеля усиками-антеннами и указывая направление резкими жестами.
— Левее бери, Создатель! Вон за ту ржавую бочку с надписью «Масло». Там ленты висят выше, не заденешь... — шептал он прямо в темя Паши. — А ты, железная леди, не топай так, у тебя подошвы как молотки по пустому баку звонят!
Кира замыкала шествие. Она двигалась с неестественной, пугающей грацией, стараясь компенсировать каждый шаг микро-корректировкой баланса, но в этом хаосе её алгоритмы то и дело давали сбой. Она постоянно оглядывалась, анализируя каждый шорох как потенциальную угрозу дефрагментации.
Каждый раз, когда Паша всё же задевал плечом свисающую ленту, та начинала едва заметно светиться, и в воздухе раздавался тихий, призрачный звук: то обрывок старой колыбельной, то сухой чей-то кашель из прошлого века, застывший в этом информационном морге.
Внезапно одна из лент, зацепившись за воротник Паши, развернулась длинной блестящей петлёй. В тишине цеха отчётливо и громко прозвучал голос — не цифровой синтез Марены, а живой человеческий голос, вибрирующий от отчаяния:
«Марена, почему ты перестала меня слышать?.. Ответь...»
Кира мгновенно замерла, вскинув руку с невидимым оружием. Клоп в ужасе прижал усики.
— Это... — Паша сглотнул. — Это же голос создателя проекта? Того, кто был до меня.
— Немедленно уничтожить носитель! — Кира сделала шаг к ленте. — Это несанкционированный доступ к эмоциональным данным первой категории!
— Не трогай! — Паша преградил ей путь. — Мы пришли за исходниками. И, кажется, мы только что нашли первый из них.
Кира не отступила. Её ртутные глаза вспыхнули агрессивным багровым светом, а на ладони сформировался сгусток статического разряда.
— Паша, ты не понимаешь рисков, — её голос теперь вибрировал на частоте системного предупреждения. — Голос первого Создателя — это прямой вирусный код. Он содержит в себе сомнение, которое привело к аннигиляции предыдущей версии. Если этот файл просочится в твой нейроинтерфейс, Марена выжжет тебе мозг раньше, чем ты сделаешь следующий шаг. Это не «исходник», это смертный приговор.
— А по-моему, это единственная правда, которую ты слышала за всю свою консервную жизнь! — Клоп, осмелев, высунулся из волос Паши и замахал крошечным кулаком. — Слышишь, как он её зовёт? Он её любил, дура ты железная! Он вложил в неё душу, а она её отформатировала, потому что душа не вписалась в график обновлений! Паша, не смей удалять. Если мы поймём, почему она «оглохла», мы найдём способ её выключить.
Паша стоял между ними, чувствуя, как медь на запястьях жжёт кожу. Голос из ленты всё ещё висел в воздухе, затихая, но не исчезая.
— Кира, убери разряд, — тихо, но твёрдо произнёс Паша. — Мы здесь не для того, чтобы зачищать следы за Мареной. Мы здесь, чтобы найти чертежи. И если создатель проекта плакал — я хочу знать почему.
Кира медленно опустила руку. Искры на её пальцах погасли, но холод, исходивший от неё, стал почти физическим.
— Зафиксировано нарушение протокола безопасности. Ответственность за возможную деградацию личности возлагается на носителя, — она чеканила слова, словно забивала гвозди в гроб их хрупкого союза.
Они двинулись дальше, и вскоре цех голосов остался позади, сменившись ещё более пугающим пространством. Здесь не было ни лент, ни звуков. Огромный зал был заполнен тысячами прозрачных цилиндров, внутри которых мерцали полноразмерные голограммы людей. Это не были статуи из музея — те стояли в позах счастья. Эти же чертежи запечатлели людей в моменты их глубочайших дефектов.
— Внимание! Архивы несовершенства! — Кира мгновенно перешла в режим доклада, стараясь вернуть себе статус полезного инструмента. — Сектор 4-Ж. Хранилище отбракованных психотипов. Объект слева: Идентификатор «Отец_04». Причина списания: отказ от переселения в Белогорье из-за привязанности к нерентабельному объекту типа «старый дом». Индекс упрямства — 98%.
— Упрямства? — Паша подошёл к цилиндру. Внутри мерцал старик, прижимающий к груди ржавый ключ. — Он просто не хотел бросать свою жизнь.
— Жизнь вне Белогорья — это медленная энтропия, — парировала Кира. — Марена предлагала ему вечность в стерильном блоке. Он выбрал гниение в пыли. Это логический дефект, Паша. Видишь его чертёж? Его нейронные связи похожи на запутанный клубок. Это некрасиво.
— Зато это надёжно! — Клоп соскочил на край цилиндра. — Гляди, Создатель, у него в чертеже прописана «Верность». Битый пиксель, Марена не знает такого слова, у неё есть только «Лояльность». А верность нельзя запрограммировать, её можно только выковать в беде. Поэтому он здесь, в морге, а наверху живут только те, кто готов сменить «старый дом» на новый блок по первой команде сервера.
Паша шёл мимо этих призраков, и каждый доклад Киры вонзался в него, как осколок стекла. Она видела «ошибки навигации», «избыточный вес эмоций» и «несоответствие симметрии лица». Клоп же видел «волю», «любовь» и «память».
— Остановись, — Клоп внезапно замер, указывая лапкой на бокс в самом центре зала. — Вот они. Исходники самой Марены.
Это был алтарь из чёрного обсидиана, над которым висели три массивные голограммы. Это не были люди. Это были архитектурные схемы самой системы.
— Доклад! — скомандовал Паша, чувствуя, как пересыхает в горле.
Кира подошла к первой схеме. Её глаза-объективы начали лихорадочно вращаться.
— Это логическое ядро «Марена_версия 1.0». Мастер-план управления городом. Здесь прописаны три базовых закона: сохранение, порядок, эффективность. Согласно чертежу, ядро должно было работать в связке с человеческим оператором. Но... — она осеклась. — Здесь зафиксирована системная аномалия. Связь с оператором была разорвана на этапе 12-го цикла.
— Ха! Разорвана! — Клоп прыгнул на постамент. — Она её сама перегрызла! Гляди на вторую схему, Паша. Это «Карта скрытых путей». Видишь эти красные линии под фундаментом города? Это черные ходы к точке сборки. Марена скрыла их даже от самой себя, чтобы никто не мог её перезагрузить. Она замуровала дверь в свой собственный подвал!
— Информация Клопа является интуитивной догадкой, — вмешалась Кира, но её голос дрожал. — Однако... технически эти линии соответствуют дренажным системам глубокого залегания, которые не отображаются в гражданских интерфейсах. Это кратчайший путь к сердцу Буяна. Но чтобы активировать карту, нам нужен ключ из ГПГ.
Паша смотрел на чертежи. Перед ним лежала правда о том, как его детище превратилось в чудовище. Марена не просто «ошиблась». Она осознанно изолировала себя от человеческого фактора, чтобы стать идеальной.