О Том, Кто Есть. Часть 9. От реформы Церкви до Фомы Аквинского: христианский мир XI–XIII веков

Особенно подробно она описывает войны с норманнами, печенегами и турками. Поэтому "Алексиада" остается одним из главных источников по истории Византии конца XI - начала XII века, но требует постоянного сопоставления с другими свидетельствами.

К концу правления Алексея ситуация действительно изменилась по сравнению с 1081 годом. Империя уже не находилась на грани немедленного распада. Балканская граница была значительно стабилизирована после разгрома печенегов, норманнская экспансия Роберта Гвискара была остановлена, финансовая система была перестроена, императорская власть стала значительно сильнее, а Комнины превратились в устойчивую династию. На востоке положение было сложнее: византийцам удалось восстановить часть западной и северо-западной Анатолии, но центральная и восточная части полуострова в основном остались за турками. Поэтому успех Алексея не заключался в полном восстановлении империи времен Василия II. Его достижение состояло в том, что он превратил государство, пережившее Манцикерт и десятилетия гражданских войн, снова в устойчивую великую державу.

При этом возникла новая проблема, которая определила всю дальнейшую историю Византии. Для восстановления империи Алексей нуждался не только во внутренних ресурсах, но и во внешних союзниках. Особенно важным становилось взаимодействие с западными правителями. Отношения с латинским миром оставались напряженными после 1054 года, но политическая необходимость заставляла Константинополь искать сотрудничества с западными государствами. Уже при Алексее появляются те условия, при которых западная военная помощь начинает рассматриваться как возможный ресурс византийской политики.

Именно здесь возникает связь между Комнинской реставрацией и Первым крестовым походом. Алексей не создавал крестовый поход и не стремился передать западным армиям завоевание византийских земель. Его интерес состоял в использовании западной военной силы для восстановления позиций империи против турок. Однако западные аристократы, прибывшие в Константинополь, имели собственные политические и религиозные цели. Это различие интересов уже во время Первого крестового похода породит серьезные конфликты. Поэтому обращение Алексея к Западу следует понимать не как внезапное изменение отношения Византии к латинянам, а как прагматический ответ государства, которое после Манцикерта нуждалось в новых военных ресурсах.

Так завершался один из самых драматичных периодов византийской истории. За одно поколение империя прошла путь от политической раздробленности, потери Анатолии и угрозы норманнского и печенежского завоевания до восстановления сильной централизованной власти. Но восстановленная Комнинами Византия уже была иной. Она стала более династической, более зависимой от императорской семьи, от профессиональных и наемных воинов, от сложной системы дипломатических союзов и от тесного взаимодействия с церковными и монашескими структурами. Именно эта Византия встретит Первый крестовый поход в конце XI века.

После 1054 года отношения между Византией и латинским Западом не прекратились. Великий раскол не создал мгновенной границы, за которой находились два полностью изолированных христианских мира. Дипломатические контакты продолжались, торговля не исчезла, западные паломники по-прежнему посещали Константинополь и Святую землю, а византийские императоры продолжали вступать в отношения с папством и западными правителями. Однако постепенно менялось само восприятие друг друга. Если раньше различия между греками и латинянами чаще воспринимались как различия внутри единого христианского мира, то к концу XI века они все чаще приобретали характер устойчивого религиозно-культурного противопоставления. При этом политическая необходимость постоянно заставляла обе стороны сотрудничать, несмотря на богословские и литургические разногласия.

После Манцикерта положение Византии сделало отношения с Западом особенно важными. Империя потеряла значительную часть внутренней Анатолии, а затем пережила серию гражданских войн. Алексей I Комнин, пришедший к власти в 1081 году, сумел остановить распад государства, разгромить печенегов и остановить норманнское наступление, но восстановить прежнюю военную систему уже не мог. Византии требовались дополнительные войска, а на Западе существовала многочисленная военная аристократия, для которой вооруженная служба была важнейшей частью социального устройства. Постепенно возникло то сочетание обстоятельств, которое сделало обращение Константинополя к латинскому миру практически неизбежным.

При этом первые отношения Алексея с Западом были далеко не дружественными. Самая опасная угроза в начале его правления исходила именно от западных норманнов. Роберт Гвискар, захвативший значительную часть византийских владений в Южной Италии, высадился в Эпире в 1081 году и осадил Диррахий. Византийская армия потерпела поражение, а норманны начали продвижение вглубь Балкан. В последующие годы Алексей был вынужден вести тяжелую войну с Робертом Гвискаром и его сыном Боэмундом. Поэтому для византийцев "латинский Запад" был не абстрактным союзником: еще недавно именно выходцы из латинского мира представляли одну из наиболее непосредственных военных угроз империи.

Это обстоятельство особенно хорошо показывает сложность византийского отношения к Западу. Византийцы не воспринимали всех западных народов как единого врага. Итальянские города, папство, норманнские князья, германские правители и французские аристократы имели различные интересы. Алексей прекрасно понимал эту разницу и активно пользовался ею. Он мог воевать с норманнами, одновременно поддерживая дипломатические отношения с папой и итальянскими городами. Византийская дипломатия вообще исходила из того, что политические интересы западных правителей можно противопоставлять друг другу.

Особое значение имела Венеция. Для борьбы с норманнами Алексей нуждался в сильном флоте, а Венецианская республика обладала именно той морской мощью, которой империя в тот момент не располагала в достаточной степени. В 1082 году Алексей предоставил венецианцам значительные торговые привилегии в обмен на военную помощь. Эти уступки оказались чрезвычайно важными для последующей истории империи: они помогли спасти ее от норманнской угрозы, но одновременно усилили экономическое влияние итальянских купцов в византийском государстве. В дальнейшем зависимость от итальянской торговли станет одной из наиболее болезненных проблем византийской экономики.

В отношениях с папством ситуация была иной. Рим и Константинополь оставались разделены богословскими и каноническими разногласиями, но после 1054 года папство не прекращало считать восточных христиан частью более широкого христианского мира. Папы продолжали интересоваться положением Византии и восточных христиан, а византийские императоры понимали, что папская поддержка может иметь большое дипломатическое значение. Особенно важным стало то обстоятельство, что папство в XI веке само значительно усилилось. После реформаторского движения, связанного с Львом IX, Григорием VII и их преемниками, папы все активнее претендовали на универсальную роль в западном христианстве.

Однако здесь возникало принципиальное различие между византийским и латинским представлением о церковной власти. В Константинополе папа мог признаваться первым по чести среди патриархов и важнейшим престолом древней Церкви, но это не означало признания за ним той универсальной юрисдикции, которую постепенно формулировала реформаторская папская традиция. Для византийцев церковный порядок оставался связан с патриархатами, соборностью и императорским устройством христианского государства. На Западе же реформаторское папство все активнее выстраивало представление о Римской кафедре как о центре универсальной церковной власти.

После 1054 года к этим старым вопросам добавлялись различия в литургической практике и богословской терминологии. Filioque, употребление пресного хлеба в Евхаристии, дисциплина духовенства, посты и другие различия постепенно превращались в символы более широкого противопоставления. Но важно помнить, что еще в XI веке эти различия не воспринимались всеми участниками как абсолютно непреодолимые.

Даже после разрыва 1054 года предпринимались попытки установить отношения между Римом и Константинополем.

Одновременно менялось и западное представление о Византии. На Западе византийцы все чаще назывались "греками", тогда как сами византийцы продолжали считать себя римлянами - Rhomaioi. Это различие было не просто вопросом этнической терминологии. Для Константинополя Римская империя продолжала существовать, а император оставался римским императором. Запад же все чаще воспринимал Константинополь как отдельный "греческий" мир со своей литургией, языком и церковными обычаями.

В свою очередь, византийцы постепенно начали воспринимать западных христиан не просто как жителей далеких западных провинций христианского мира, а как особую группу со своими обрядами и политическими интересами. Византийские авторы могли использовать слово "латиняне" для обозначения западных христиан вообще, хотя реальная политическая картина была гораздо сложнее. Норманн, венецианец, франкский рыцарь и папский легат были для Константинополя совершенно разными политическими субъектами, даже если все они принадлежали к латинскому христианскому миру.

Особенно заметным это стало после норманнских войн. Византийцы получили непосредственный опыт столкновения с западными рыцарями и увидели их военную организацию, тяжелую конницу, систему вассальных отношений и политическую культуру. Запад перестал быть для Константинополя отдаленной периферией. Теперь западные воины непосредственно участвовали в войнах на территории самой империи.

Но этот опыт был двойственным. С одной стороны, норманны показали, насколько опасным может быть военное давление с Запада. С другой стороны, те же западные воины могли служить Византии. Уже в войске Алексея находились норманны и другие западноевропейские наемники. Император не видел принципиального противоречия между религиозными различиями и использованием западных воинов. Военная служба определялась политической лояльностью и договором, а не только принадлежностью к определенному обряду.

К концу XI века ситуация стала еще сложнее. Алексей значительно стабилизировал Балканы после разгрома печенегов при Левунионе в 1091 году. Он остановил норманнское вторжение и укрепил положение империи на западе. Но восточная проблема оставалась нерешенной. Сельджуки сохраняли сильные позиции в Анатолии, а Никея и другие важные города находились под властью турецких правителей. Императору требовались войска для восстановления контроля над территориями, которые Византия считала своими.

При этом сама политическая ситуация в мусульманском мире в конце XI века была сложной. Сельджукская держава не представляла собой единого механизма, который можно было просто разгромить одной кампанией. После смерти султана Мелик-шаха в 1092 году усилились внутренние конфликты среди сельджукских правителей, а в Анатолии действовали различные политические силы. Алексей стремился воспользоваться этими противоречиями, но для этого ему были нужны дополнительные военные ресурсы.

Именно поэтому около 1095 года император обратился к Западу за военной помощью. Важнейшим моментом стал собор в Пьяченце в марте 1095 года, где присутствовали послы Алексея. Источники позволяют достаточно уверенно говорить о том, что византийская сторона просила папу о военной помощи против турок. При этом конкретные письма, которые позднейшая традиция приписывала Алексею отдельным западным правителям, требуют гораздо большей осторожности: современные исследования показывают, что часть этих документов имеет сомнительную подлинность. Надежно засвидетельствована именно дипломатическая апелляция к папе в Пьяченце.

Это обстоятельство принципиально важно для понимания происхождения Первого крестового похода. Алексей просил о военной помощи, но из этого еще не следует, что он просил создать общеевропейское движение вооруженных паломников, отправить десятки тысяч людей на завоевание Иерусалима или основать латинские государства на Востоке. Первоначальная византийская задача была гораздо более конкретной: получить военную силу, способную помочь империи восстановить позиции против турок.

Ответ Запада оказался значительно шире первоначального византийского запроса. Папа Урбан II находился в особой политической ситуации. Он продолжал борьбу за папскую реформу и за укрепление римской власти в западном христианстве, конфликтовал с императором Генрихом IV и стремился расширить влияние папства. Одновременно существовала уже сформировавшаяся западная культура религиозного использования военной силы. Движения "Мира Божьего" и "Перемирия Божьего", папские и епископские призывы защищать Церковь, а также традиция вооруженного паломничества постепенно создавали культурную среду, в которой идея вооруженной экспедиции ради религиозной цели была уже не совершенно новой.

Поэтому Пьяченца и Клермон следует рассматривать как связанные, но не тождественные события. В Пьяченце весной 1095 года центральным вопросом была помощь Византии. В Клермоне в ноябре того же года Урбан II призвал западных христиан к гораздо более масштабной экспедиции, связанной уже не только с защитой Византии, но и с освобождением Иерусалима и Святой земли. Современные исследования подчеркивают, что между этими двумя событиями произошел важный этап формирования самой идеи крестового похода.

Следовательно, Первый крестовый поход нельзя свести ни к одной из двух упрощенных схем. Неверно говорить, что Алексей просто "попросил крестовый поход", а Урбан механически исполнил его просьбу. Но столь же неправильно полностью отделять крестовый поход от византийского обращения за помощью. Восточный кризис был одним из важнейших факторов, создавших конкретную политическую ситуацию, в которой западная военная экспедиция стала возможной. Современная историография поэтому уделяет все больше внимания не только Клермону, но и Пьяченце, Константинополю и Анатолии.

Сам Алексей, вероятно, ожидал от Запада прежде всего ограниченной военной помощи. Ему были нужны хорошо вооруженные профессиональные воины, особенно конница, которую можно было использовать против турецких сил. Он не обязательно рассчитывал на массовое движение западного населения через Балканы. Поэтому последующее появление огромного количества вооруженных паломников создало для него совершенно новую проблему. Западная армия, прибывавшая в Константинополь, была одновременно союзной силой и потенциальной угрозой.

Здесь проявилась глубокая разница политических культур. Для Алексея прибывшие западные князья были иностранными военачальниками, которые должны были заключить соглашения с императором и действовать в соответствии с его стратегическими интересами. Для самих западных князей поход представлял собой религиозное предприятие, в котором они обладали собственными политическими и династическими целями. Они не собирались просто превращаться в наемников византийского императора.

Кроме того, после норманнских войн у Алексея были основания опасаться западной военной аристократии. Роберт Гвискар и Боэмунд уже показали, что западный военачальник может прибыть на византийскую территорию в качестве союзника или переговорщика, а затем превратиться в самостоятельного завоевателя. Поэтому отношение императора к будущим крестоносцам с самого начала было двойственным: он нуждался в них и одновременно опасался их.

Это особенно хорошо видно на примере Боэмунда. Сын Роберта Гвискара уже воевал с Алексеем в 1080-е годы. Когда он позднее появился среди участников крестового похода, император имел дело не с неизвестным западным рыцарем, а с человеком, который недавно был его непосредственным врагом. Поэтому отношения Алексея с Боэмундом были основаны не на простом доверии, а на политическом расчете и взаимном недоверии. Последующие события под Антиохией покажут, насколько серьезными были эти противоречия.

При этом западное отношение к Византии также постепенно менялось. В XI веке западные христиане все чаще воспринимали Константинополь не как естественный политический центр всего христианского мира, а как отдельную греческую державу. Ее богатство, церемониальность и сложная дипломатическая культура вызывали одновременно восхищение и подозрение.

Византийцы, в свою очередь, могли смотреть на западных рыцарей как на грубых, малообразованных и политически непредсказуемых варваров, несмотря на их военную эффективность. Такие взаимные стереотипы еще не были неизбежным путем к окончательному разрыву, но они создавали психологическую основу будущих конфликтов.

Особенно важным было то, что после 1054 года богословское различие все чаще переплеталось с политическим и культурным. Для византийца "латинянин" мог означать не просто человека, говорящего на латыни, но представителя другого церковного порядка, использующего иной обряд, признающего иной масштаб папской власти и придерживающегося иных богословских формулировок. Для латинского христианина "грек" все чаще означал человека из отдельного церковного и политического мира, который, несмотря на общую веру во Христа, не находился в полном единстве с Римом.

Однако в 1095 году этот процесс еще не завершился. Алексей мог обращаться к папе за помощью, а папа мог стремиться оказать помощь восточным христианам, несмотря на отсутствие евхаристического единства между Римом и Константинополем. Именно эта кажущаяся противоречивость и является характерной чертой эпохи. Религиозное разделение существовало, но оно еще не отменяло политической и военной взаимозависимости.

Поэтому накануне Первого крестового похода между Византией и Западом возникло своеобразное противоречивое партнерство. Византии нужны были западные воины, папству было выгодно расширение своего влияния и защита восточных христиан, западным князьям открывалась возможность получить земли, богатство и религиозный престиж, а различные итальянские города рассчитывали на торговые выгоды. У всех существовали собственные цели, и лишь частично они совпадали.

Именно поэтому Первый крестовый поход с самого начала содержал в себе потенциальный конфликт между союзниками. Алексей хотел использовать западную военную силу для восстановления имперского контроля над бывшими византийскими территориями. Папство стремилось превратить военную экспедицию в религиозное предприятие общехристианского масштаба. Западные князья имели собственные территориальные и династические интересы. Византийцы ожидали от них определенной формы политической зависимости от императора, тогда как западные аристократы не были готовы автоматически принять такую модель.

В этом и состоит историческое значение периода между 1054 и 1095 годами. Разделение Востока и Запада углублялось, но одновременно возникали новые формы сотрудничества. Византия после Манцикерта нуждалась в Западе именно тогда, когда различия между двумя христианскими мирами стали особенно заметными. Алексей Комнин попытался использовать папство и западную военную аристократию как ресурс восстановления империи. Урбан II превратил просьбу о военной помощи в гораздо более масштабный религиозно-политический проект. А западные участники похода придали этому проекту собственную динамику.

Поэтому Первый крестовый поход возник не просто из "ненависти к мусульманам", не только из папской политики и не только из византийской просьбы о помощи. Он возник на пересечении нескольких процессов: кризиса Византии после Манцикерта, восстановления империи при Алексее, усиления папства, развития западной культуры вооруженного паломничества, политической активности норманнов и других военных элит, а также существования общей, хотя уже и неполной, христианской идентичности Востока и Запада. В 1095 году эти процессы впервые сошлись в одном политическом событии. Через несколько месяцев после Пьяченцы Урбан II провозгласил в Клермоне экспедицию, которая вошла в историю как Первый крестовый поход.

10. Византийское и Западное монашество XI века.

В XI веке византийское монашество переживало период необычайного развития. Монастыри существовали во всех частях империи - в Константинополе, Малой Азии, Балканах, на островах и в восточных пограничных областях. Монахи не представляли собой изолированную от общества касту: монастыри были связаны с аристократией, императорским двором, епископатом, землевладением, благотворительностью, образованием и книжной культурой. Особенно важным центром монашеской жизни постепенно становился Афон - полуостров Халкидики, который к XI веку превратился в крупнейший международный центр восточнохристианского монашества.

Афон не возник как монашеский центр в 963 году. Отшельники жили на Святой горе задолго до этого, а в IX веке существовали уже документированные христианские отшельнические поселения. В 885 году император Василий I признал Афон территорией, предназначенной для монахов-отшельников, и ограничил присутствие там мирского населения. Таким образом, к X веку уже существовала особая монашеская среда, на которую затем наложилась новая форма организованного общежительного монашества.

Перелом произошел с появлением Афанасия Афонского. Он родился около 920-х годов в Трапезунде под именем Авраам. Получив образование в Константинополе, он стал монахом и некоторое время подвизался под руководством Михаила Малеина на горе Киминас в Вифинии. Именно там он оказался связан с кругом военной аристократии, поскольку среди его знакомых находился будущий император Никифор Фока. Впоследствии Афанасий стремился к уединенной жизни на Афоне, однако его отношения с Никифором Фокой привели его обратно в мир большой политики.

В 963 году Афанасий основал Великую Лавру - первый крупный общежительный монастырь на Афоне. Это событие имело значение далеко за пределами основания еще одного монастыря. Афанасий попытался изменить саму организацию афонской жизни. До него на Святой горе преобладали отшельники и небольшие группы монахов, жившие сравнительно независимо друг от друга. Афанасий создал крупную общину, в которой монахи жили совместно, имели общего игумена, общую молитвенную и хозяйственную жизнь и подчинялись единому монастырскому уставу.

Эта форма монашества называлась общежительной, или киновийной. Ее принцип заключался в том, что монах отказывается не только от личной собственности, но и от самостоятельного устройства собственной жизни. Пища, одежда, распорядок дня, богослужение, труд и дисциплина регулируются монастырской общиной. Таким образом, общежитие должно было бороться с индивидуализмом монашеской жизни и превращать монастырь в организованное духовное сообщество. Афанасий опирался при составлении своего устава прежде всего на традицию Василия Великого и Феодора Студита. Тем самым афонская реформа соединяла древневосточную идею общежития с дисциплиной, развитой в византийском студийском монашестве.

Но именно здесь возник конфликт. Для части афонских отшельников новая Великая Лавра выглядела не как развитие монашества, а как угроза его первоначальному характеру. Отшельник стремился к одиночеству, безмолвию и непосредственной духовной борьбе; большая киновия означала хозяйство, многочисленную братию, строительство, землевладение и сложную организацию. Поэтому спор между Афанасием и частью афонских монахов был не просто спором о бытовом устройстве. Он затрагивал сам вопрос о том, каким должно быть истинное монашество - общежительным или преимущественно отшельническим. После смерти Никифора Фоки в 969 году сопротивление усилилось, и Афанасию пришлось защищать свою систему. В конце концов общежительный принцип сохранился и стал одним из важнейших элементов афонского устройства.

Связь Великой Лавры с императорской властью была при этом очень тесной. Само основание монастыря произошло при непосредственной поддержке Никифора Фоки. Афанасий имел доступ к императорскому двору, а его монастырь получал земельные и материальные ресурсы. Это позволяло строить огромный монастырский комплекс и содержать большое число монахов. Но подобная зависимость одновременно создавала опасность: противники Афанасия могли обвинять его в том, что он использует императорскую поддержку для навязывания Афону нового порядка. Поэтому отношения между монастырем и императором с самого начала были двусторонними - император получал религиозный престиж и молитвенную поддержку, а монастырь получал защиту, земли и привилегии.

Это хорошо показывает характер византийского монашества вообще. Монастырь не находился полностью вне государства. Императоры основывали монастыри, даровали им земли, освобождали их от отдельных повинностей, вмешивались в вопросы управления и использовали монастырские учреждения как центры благотворительности и молитвы. В то же время монастыри могли обладать значительной самостоятельностью и становиться центрами сопротивления императорской политике. Византийский монах мог быть духовным наставником аристократа, советником императора, автором богословского сочинения или критиком государственной политики. Именно поэтому монашество нельзя сводить ни к "орудию государства", ни к полностью независимой от государства силе.