- -
- 100%
- +
Толпа изумлённо ахнула, увидев, как легко с рук Левассара упала верёвка, словно и не было её. Словно по ней чиркнули острым лезвием. Или словно то была и не верёвка вовсе, а прогнившая нитка, которую и младенец разорвёт без труда. В испуге отпрянув от эшафота, первые ряды рванули назад и стали давить на последние; особо перепуганные были готовы идти по головам. Паника прекратилась, когда стражники наставили на толпу острые пики, а командор Хиггинс поднялся с кресла и сделал шаг вперёд. Подскочивший к освободившемуся пирату стражник уже давно заломил тому руки за спину, но командор подал знак отпустить.
– Не стоит, Александр. – Один из помощников схватил Хиггинса за руку, когда понял, что тот собирается спуститься вниз к пленнику. – Это ловушка. Он ничего не скажет, только посмеётся.
– Посмотрим, кто из нас двоих будет смеяться дольше, – пробормотал командор и приказал пропустить его к пирату.
Идти было тяжело. Летнее солнце палило беспощадно и, казалось, плавило камни под ногами. На один такой, острый и горячий, Хиггинс ненароком наступил, и боль тысячами жалящих искорок разнеслась по и без того больной ноге. Но командор сдержался, не подал вида и только посильнее закусил нижнюю губу.
– Я слушаю тебя, пират, – надменно кинул он, когда поднялся на эшафот и встал перед Левассаром. – Скажешь правду – я пощажу тебя. Отправлю на галеры вместо того света.
– Галеры, конечно, звучат заманчиво, – Левассар продолжал издевательски усмехаться, – но с того света мне будет видно всё, а не только спины гребцов впереди. Мне будешь виден и ты, и то, как ты копаешься, словно навозная муха, в этом проклятом золоте.
Левассар продолжал без разбора сыпать ругательствами и проклятиями, а Хиггинс, не шелохнувшись, слушал его, лишь только хмурился всё сильнее и сильнее с каждым новым словом. Плотно сомкнутые губы надёжно хранили тайну прошлых лет, и только беспокойный взгляд выдавал волнение командора. Что-то уже давно тяжёлым грузом лежало у него на сердце и не давало покоя. И это что-то сейчас самым безобразным образом вытаскивал наружу полоумный, грязный, вшивый пират, жить которому осталось всего ничего, а он и не думал униматься.
– Где золото? – раздражённо спросил Хиггинс, перебивая Левассара.
– Вот твоё золото. – С этими словами Левассар нырнул пальцами в потайной кармашек чуть выше рваной манжеты и вытащил тоненькую, почти прозрачную бумажку, в несколько раз сложенную. Не успел Хиггинс потянуться и выхватить её, как Левассар тут же разорвал бумажку на несколько мелких кусочков и швырнул ими в лицо командору. – Найди, если сможешь.
Крохотные обрывки всколыхнулись по ветру и упали к ногам командора.
– Повесить! – коротко распорядился Хиггинс, развернулся и ушёл.
Он даже не стал подниматься обратно на балкон, чтобы, сидя в удобном кресле, с высоты наблюдать за казнью; не стал он и оборачиваться, когда забили в барабаны, и даже бровью не повёл, когда палач пнул бочку, и та выскользнула из-под ног Левассара, а толпа на площади опять испуганно ахнула, будто и не на казнь пришла.
Вернувшись к себе в кабинет, Александр Хиггинс со всего размаха рухнул в кресло и зарылся руками в волосы на голове. Глаза смотрели в никуда, и в них застыли крохотные хрустальные капли.
Толпа на улице разбежалась быстро: уставший народец спешил по тавернам, чтобы за кружкой-другой обмусолить многочисленные события дня.
Самыми последними разошлись стражники. Помощники командора тоже никуда не торопились, а сидели на балконе и тихо беседовали.
– Изрядно он попил у нас крови, – произнёс первый, кивая в сторону повешенного пирата. – Прямо гора с плеч, да?
Видя, что его собеседник не отвечает, переспросил:
– Да, Эррол?
– Да, – задумчиво ответил тот, кого назвали Эрролом. – Вот только без Левассара золото не найти.
Глава 2. Тяжело быть баронессой
пятнадцать лет спустя
Нерсес, поместье барона фон Стерлса
– Какое безобразие! – воскликнула баронесса и хлопнула крышкой большой позолоченной шкатулки. – До бала осталось меньше трёх месяцев, а половина приглашений ещё не разослана.
Вновь открыв шкатулку, баронесса принялась перебирать скрученные и аккуратно сложенные свитки. Перевязанные золотыми лентами, они давили и приминали друг друга, хрустели и местами рвались. На эти пустяки хозяйка поместья не обращала внимания – всё, что сейчас её занимало, это имена до сих пор не оповещённых гостей.
– Дэйли, Парсонсы, Монпансье… Мы рискуем остаться без доброй половины домов. Любезный друг, – окликнула баронесса супруга, – да отвлекись ты, наконец. Дело чрезвычайной важности!
– Да, душа моя, – рассеянно ответили ей.
Барон фон Стерлс – в ночном колпаке на лысую голову и башмаках разного цвета на босу ногу – колдовал над коллекцией бабочек. Последние недели добавили к ней несколько экзотических видов, и теперь крылатые, будучи засушенными, заботливо и скрупулёзно брались тоненьким пинцетом и прикреплялись к листам толстой книги.
– Тебе твои бабочки важнее дочери и её будущего! – укоризненно кинула баронесса и поморщила нос. – Бал через три месяца, а часть гостей об этом даже не знает. Парсонсы, Монпансье… – женщина начала перечислять фамилии знатных семей заново.
– Без Монпансье никак! – воскликнул барон и пригладил тоненькой салфеткой усики изумрудной пестрокрылки. – Только он пьёт наливку из лисьей ягоды, а после хорошо проигрывает мне в карты. Распорядись отправить ему приглашение в первую очередь.
Баронесса фыркнула и недовольно скривилась.
– У Монпансье сыну пять лет. Пока будем ждать, когда тот вырастет, наша дочь состарится. Отправлю в последнюю.
– Ох уж эта твоя навязчивая идея выдать Эмму замуж! Куда торопиться?
Последняя бабочка была прикреплена к плотному листу; барон довольно потянулся и хрустнул позвонками.
– Эмме уже почти семнадцать. Пора думать о будущем, а традиции, к твоему сведению, никто не отменял.
Баронесса снова нырнула носом в шкатулку и продолжила перебирать приглашения.
– Через три месяца к нам съедутся лучшие женихи со всего света. Всё должно быть на высшем уровне! Для Эммы уже готово платье верескового цвета…
– Вереск! – Барон подпрыгнул. – Да-да, именно вересковой жужжалки ещё нет в моей коллекции. Я гонялся за ней по болотам всё прошлое лето, продырявил камзол и всё-таки упустил. Решено. Сразу после завтрака наведаюсь на пустоши. Прикажи подготовить мне сапоги.
– У меня есть дела поважнее, чем заниматься какими-то сапогами, – проворчала баронесса, закрывая шкатулку. – Марта, – обратилась хозяйка к служанке, которая показалась в дверном проёме, – Эмма уже проснулась? Завтрак вот-вот начнётся, а юная леди ещё и носа из-под одеяла не показала.
– Юная баронесса уже встала и одевается, – ответила служанка и поставила принесённое с кухни блюдо на большой круглый стол.
– Вредная девчонка. – Баронесса дала волю чувствам и рассерженно выпалила, стоило только служанке уйти: – Это всё твоя наследственность, между прочим, – укоризненно кинула она в сторону мужа, который снял, наконец, колпак и плюхнулся на мягкий стул. Вдохнув ароматный кофе, барон довольно крякнул и потянулся за сыром.
– Причём тут мои предки, если воспитанием Эммы всегда занималась ты, моя радость? – как ни в чём не бывало ответил барон, жуя румяную булочку.
– Эмма никого не слушает, ничего не хочет, опаздывает к завтраку и совсем не готовится к балу. Я попросила её перечислить все старейшие фамилии, известные в нашем мире, и что, по-твоему, она ответила?
– Что же она ответила? – По выражению лица барона не было понятно, интересно ему или нет: так увлечённо намазывал он хлеб паштетом из куропатки.
– Она назвала Хиггинсов! Подумай только! Хиггинсов!
Барон дёрнулся так сильно, что фарфоровая чашка перевернулась и кофе расплескался по столу, заливая и белоснежную скатерть, и терпко пахнущие сыры, и свежие фрукты, и горячую выпечку.
– Хиггинсы? Век бы не слышать этого имени! Надеюсь, ты не додумалась их пригласить? – Барон подозрительно прищурил один глаз и покосился на жену.
– Как ты мог вообразить такое? – возмутилась его горделивая супруга. – Я и на пушечный выстрел не подпущу к замку никого, кто хоть отдалённо может быть с ними связан.
Барон согласно закивал.
– Год назад Хиггинс плюнул в чан с тушёной уткой. И это во время званого ужина! И только потому, что подали вместо апельсинового соуса мятный! А на твои именины он явился с рыбьим скелетом в бороде!
– А его жёнушка с вечно болезненным цветом лица и платьем в жутких розочках… Они, правда, были один-в-один, как на моей юбке, но у неё хуже.
– А его напыщенный брат! Получил звание адмирала и возгордился. А где он был до этого чина? В статусе никудышного командоришки! Пиратов по морям гонял да по виселицам распределял. И ещё он до сих пор носит синий пояс вместо положенного белого! Никакого воспитания, скажу я тебе, душа моя. И сын его весь в отца пошёл. Такой же надменный, напыщенный, а капнешь глубже – щегол неоперившийся. Слава богам, Эмму он оставил равнодушной, а ведь могло быть иначе… Пусть вся эта шайка Хиггинсов вплоть до самой их дальней пробабки держится подальше от наших земель, – закончил тираду барон фон Стерлс и вытер пот со лба салфеткой, запачканной в сливочном масле.
– У Эммы будет самый замечательный жених среди всех возможных! – Лицо баронессы расцвело в мечтательной улыбке. – Уж я постараюсь.
– Славненько, – пробормотал барон и нырнул столовой ложкой в пиалу с липовым мёдом. – Только про Монпансье не забудь.
***
В комнату ворвался ветер. Он был по-весеннему тёплый и пах морем. Зелёно-голубые водоросли, бежевый песок и солёная вода – всё, что принёс ветер, поспешило наполнить комнату и смешаться с тонкими ароматами фиалки и ландыша.
Поиграв золотыми кистями тяжёлых портьер, ветер пролетел по углам, всколыхнул горстку исписанных листов на небольшом, цвета тёмного ореха, письменном столе, опрокинул несколько из них на пол и поплыл к дальней стене, где, свесив ноги с высокой кровати, сидела юная девушка и читала книгу. Взъерошив самым безобразным образом её золотисто-медные волосы, ветер шмыгнул ей за шиворот, вздыбив тонкую ткань ночной рубашки.
Девушка поёжилась и посмотрела в сторону окна. Заложив страницу высушенным цветком фрезии, захлопнула книгу, откинула край толстого одеяла и встала с кровати. Несмотря на жаркую весну, каменный пол в замке был холодный. Быстро-быстро перебирая голыми ногами, девушка подбежала к окну и плотно задёрнула шторы. А затем так же быстро юркнула обратно в кровать.
Читать уже не хотелось. Хотелось мечтать. Раскрыв книгу, юная красавица смотрела вовсе не на изящно выведенные буквы, а на крохотный белоснежный бутон. Кажется, это было так давно, а ведь прошло всего два месяца... Два месяца с поездки юной баронессы Эммы фон Стерлс, единственной дочери своих важных родителей, к её подруге, дочери графа и графини Дутэрте, чьё поместье раскинулось по ту сторону леса, и куда по странной случайности приехал и Грант Хиггинс. По случайности ли?
Грант…
Эмма откинулась на подушки и мечтательно уставилась в потолок. Она помнила каждую чёрточку прекрасного лица юноши. Его зелёные глаза, светлые волосы и нежные руки… Когда он брал её руку в свои и читал стихи тихим баритоном, Эмма была готова дать волю чувствам, броситься ему на шею и расцеловать. И он был не против.
Однажды они все-таки поцеловались, только вот произошло это опять случайно. Прогуливаясь по парку, Грант споткнулся и, неловко повалившись в сторону своей рыжеволосой спутницы, припечатался своими губами к её. В тот момент Эмме вдруг стало глубоко плевать, скелет какой рыбы – окуня или карася – застрял в бороде его дяди, и какой пояс полагается по чину носить его отцу. Ей хотелось одного: чтобы Грант Хиггинс был на балу в честь её семнадцатилетия, и именно его она бы назвала своим суженным.
Но реальность была жестока: Гранта Хиггинса никогда не будет на балу, и танцевать Эмма будет с другим, не дай боги, ещё с каким-нибудь рыжим, лысым или – хуже – бородатым и потным. И голос у того везунчика будет не бархатный, а тоненький и писклявый или хриплый и грубый. От таких мыслей по телу Эммы побежали мурашки.
В этот момент в дверь постучали.
– Входи, Марта! – крикнула девушка, вновь поднимаясь с постели.
Дверь отворилась почти неслышно, и в комнату проскользнула невысокого роста служанка, круглая, как колобок, и добродушная на вид. Увидев юную баронессу на кровати в одной рубашке и с босыми ногами, она растерянно развела руками и запричитала:
– Да что же это такое делается?! Вы обещали мне, чай, час назад быть готовой к завтраку. Барон и баронесса вас давно ожидают, изволили выпить уже весь кофе и очень недовольны.
– Марта, – девушка звонко расхохоталась и сладко потянулась, – эта книга, что ты дала мне на ночь, не хочет меня отпускать. Как бы мне хотелось оказаться на месте той принцессы и обрести такого же принца, что будет любить меня и будет готов ради меня на всё. Даже прыгнуть в пасть ко льву или сразиться с монстром, или найти сокровище, а потом всё золото бросить к моим ногам...
– Вы замечтались, – проворчала служанка, приблизившись к Эмме с платьем цвета безмятежного голубого неба и гребёнкой в руках.
– Как матушка? До сих пор возмущена, что приглашения могут не поспеть ко всем женишкам вовремя? Как же я так проглядела и забыла запереть шкатулку?! Глядишь, матушка до самого бала так и не узнала бы, что приглашения не отправлены.
– Ваш поступок нельзя назвать подобающим для юной леди, – корила Эмму Марта. – Баронесса была вне себя, когда тайна раскрылась.
– Опять досталось отцу? – оправляя кружева на рукавах, спросила Эмма.
– Именно. Баронесса очень ругалась. Плюнула на все фамильные портреты, что висят в Хрустальном зале. Не раз повторяла, что характером вы пошли в отца. Наклоните-ка голову. Волосы из-под ободка выбились – зачесать надо.
Когда с непослушными прядями было закончено, Эмма покружилась, любуясь на себя в зеркало. Любая юная девушка, благородная или нет, позавидовала бы сейчас её чистой красоте и лёгкости. Воздушная, Эмма была нежна, как первый весенний цветок, и этим прекрасна.
– Матушка вечно бурчит и недовольна мной. Чашку разобью – в отца пошла; оборку на платье порву – и у отца камзол в дырах; верхом на лошади без дамского седла – так кузина отца так же на выездах на пикник позорилась. А почему я должна следовать правилам, если моя мать тоже себе в угоду те правила нарушает?
Марта затянула завязки на платье Эммы и недоуменно уставила на неё. Служанка была глупа и недалёка и никогда этого не скрывала. Её добродушное широкое лицо выражало лишь непонимание и наивное любопытство, без тени намёка на хитрость.
– По традиции в день моего семнадцатилетия мне полагается танцевать с каждым приглашённым на бал холостым мужчиной, – говорила тем временем Эмма. – И приглашения должны быть разосланы всем, кто принадлежит к дворянской семье, кому исполнилось хотя бы восемнадцать и не стукнуло ещё пятидесяти, и кто ни разу не был женат и не связан узами помолвки на момент бала. И ни одна древняя книга, в которой записаны те правила и обычаи, не говорит, что мы должны отказать в приёме какому-либо претенденту на мою руку только из-за того, что его пьяному дяде не понравился соус к утке! Традиции не запрещают приглашать Хиггинсов! Гранта Хиггинса... – поправила Эмма саму себя. – Но матушка делает вид, будто этого не знает, потому что ей так удобно, а меня же по любой мелочи одёргивает.
Марта вдруг охнула и прикрыла рот рукой, будто что-то вспомнила.
– Что случилось? – Эмма красиво нахмурила брови. – Родители ещё что-то выдали о Хиггинсах?
– Грант… – только и пробормотала служанка. – Я забыла передать вам письмо от Гранта!
Нырнув рукой в карман передника, в котором находился ещё карман, только уже потайной, Марта принялась долго с ним возиться. Ещё с раннего утра пальцы отекли и сейчас никак не хотели пролезать в узкую щель и вытаскивать тоненький листочек, сложенный втрое, который нетерпеливо ждала молодая баронесса.
– Разреши, я сама.
Не дождавшись позволения, Эмма сунула руку в кармашек и вытянула смятое письмо. Едва раскрыв его и пробежав глазами по первым буквам, она вначале засветилась счастьем, потом резко нахмурилась, потом и вовсе разозлилась, а после сильно удивилась и задумалась.
– Что он пишет, госпожа? – полюбопытствовала Марта, заглянув хозяйке через плечо. Но сколько ни силилась, разобрать не смогла ни слова: добродушная служанка не умела читать.
– В начале всё, как обычно, – нарочито растягивая слова, словно что-то обдумывая, отвечала Эмма. – Но потом... Он пишет про отца. О том, что король очень недоволен им из-за какого-то старого случая. Какое-то упущенное золото или не пойманные разбойники – я так и не поняла сути. Но и это неважно.
– А что важно?
– Оказывается, три недели назад мой отец и Хиггинсы виделись на обеде у графа Дутэрте. Слово за слово – между ними вспыхнула очередная ссора. Вот, слушай.
Эмма откинула за спину прядь волос, распрямила лист бумаги и начала негромко читать:
– «Душа моя, мой весенний цветок, моя милая любимая Эмма! Я никак не могу забыть дня нашей последней встречи, твои глаза, переполненные лёгкой грусти, твои шёлковые губы, подобные гладким лепесткам ароматной розы, которых хочется касаться снова и снова...» Я дальше пропущу.
Эмма решила, что служанке не стоит знать всех подробностей их с Грантом свидания и, поискав взглядом нужную строчку, юная баронесса продолжила:
– «Я много раз беседовал с отцом о том, какая пропасть возникла между нашими семьями из-за нелепых случаев в прошлом. Я признавался, как люблю тебя, и отец проникся. От счастливого момента сватовства меня отделяло лишь несколько дней, если бы не граф Дутэрте.
Как ты знаешь, граф, известный своей любовью к скачкам, породистым лошадям и собакам, решил похвастать своим недавним приобретением и созвал чуть ли не всю знать Калласа. Среди увеселений, конечно же, пир горой, карты всю ночь напролёт, охота на лис и ставки. Мой отец и дядя тоже были в списке приглашённых. Дальше, моя дорогая, тебе будет нетрудно догадаться, что произошло.
Ставки делались на разных скакунов; мой известный скандалами дядя и твой отец поставили на одну и ту же породистую серую. И выиграли оба. Когда разделили выигрыш, мой дядя во всеуслышание объявил, что его обманули. Что вместо десятка золотых он получил десять медяков, покрытых золотой пылью. И что настоящее золото забрал барон фон Стерлс, кошель которого сильно потяжелел после дележа выигрыша. Слово за слово – пошли стычки. Отец бросился их разнимать, но получил по больной ноге подковой весом около ста фунтов, которую преподнесли графу Дутэрте в качестве подарка. Естественно, на следующий день все мои мольбы о том, что нашим семьям пора помириться, пошли прахом. Теперь отец ничего не хочет слышать о помолвке. Любые разговоры с ним бесполезны.
Я не хочу и не могу потерять тебя, моё солнце. Я даже мысли не могу допустить, что спустя несколько месяцев ты будешь танцевать с другим и будешь вынуждена отдать ему руку и сердце. Надеюсь, ты чувствуешь то же самое. Если да, если ты по-прежнему хочешь быть со мной, то нам обоим нужно решиться на крайний шаг.
Неподалёку от нашего дома в Белой бухте живет священник. Венчает всех, не спрашивая, кто даст ему десять монет золотом. Я договорился с ним, и он поженит нас третьего лунного дня. Когда ты официально станешь моей, нашим родителям ничего не останется как смириться с нашей любовью и простить нас.
Эмма, дорогая, я готов на любое сумасбродство, лишь бы ты была рядом. Не сомневайся в моём предложении, просто делай так, как я напишу в своём следующем послании. Мой план прост, и, следуя ему, ты быстро окажешься в Белой бухте. Но без помощников нам не обойтись. Уговори Марту ещё раз основательно послужить тебе и помочь бежать. Не могу дождаться того момента, когда обниму тебя и назову своей женой. Навеки твой. Грант».
– Бежать? – ахнула Марта, до сих внимательно слушавшая, и прикрыла рукой рот, чтобы ненароком не выплеснуть слов, которые её благородной госпоже знать не полагается.
– Бежать! – Глаза Эммы блестели от возбуждения. – И стать Эммой фон Стерлс Хиггинс вопреки воле наших родителей. Бежать к своему возлюбленному. К тому, кто приходит ко мне во снах, кого я вижу на страницах книг, и кто так мил моему сердцу.
– Что бы вы там с молодым Хиггинсом ни удумали, я вам не помощник, – покачала головой Марта. – Зря он на меня в той бумажке кивал. Если ваша матушка всё узнает, то велит меня выпороть. А у меня очень тонкая кожа... там, – смущённо добавила она.
– Если не сейчас, то после бала будет уже поздно.
Эмма скомкала письмо, сунула его в потайной кармашек, умело спрятавшийся среди воздушных кружев, и подошла к окну. За окном, в зеленовато-голубой дымке, далеко на горизонте, на волнах качался корабль с белыми парусами и семиконечной звездой на флаге. Один из патрульных кораблей Серых скал. Следит за порядком в Нерсесе, западной провинции королевства Каллас. От вида корабля веяло спокойствием, но кислый запах цветущих водорослей был так силён, что Эмма поспешила захлопнуть оконные створки и сердито сказала:
– Если я не сбегу к Гранту, то назло тебе выберу на балу какого-нибудь кривого одноглазого горбуна и буду улыбаться ему весь вечер. Пусть моё счастье будет на твоей совести.
Марта обречённо всплеснула руками: юную госпожу она любила слишком сильно, чтобы позволить ей испортить себе жизнь и обвенчаться с нелюбимым мужчиной, не важно кривым ли горбуном или голубоглазым красавцем. За Эмму Марта была готова стоять горой. Но если раньше все поручения сводились лишь к тайной передаче писем от Гранта к Эмме и обратно, то сейчас наступил именно тот момент, когда и проверяется истинная преданность. Марте ничего не оставалось как решиться на безрассудную крайность или... рассказать всё матери Эммы и потерять доверие юной госпожи навсегда. И Марта решилась.
– Нет, – покачала служанка головой. – Я не могу позволить вам совершить такую глупость. Нет, нет и нет. И не уговаривайте.
И тут же отвернулась, чтобы не видеть, как на глаза Эммы навернулись слезы отчаяния.
Глава 3. «Летающая рыба»
Бланес, Белая бухта
Уже который месяц король был недоволен.
Причин насчитывалось много, и Александр не спорил, и тем более не пытался выторговать для себя снисхождение. Он знал, его величество прав. Казалось, триумф был совсем недавно: Александр до сих пор помнил, как звенели кубки в приёмном зале короля и как все хлопали стоя, когда король наградил командора белой лентой адмирала. С тех пор прошло уже пятнадцать лет...
...Пятнадцать лет сомнений и бессонных ночей. Сколько раз за эти годы Александр Хиггинс просыпался в холодном поту от того, что ему чудилось, будто по ту сторону окна стоит мёртвый Левассар и тычет в него заряженным пистолетом? Сколько случайных прохожих Александр принимал за повешенного пирата, хватал, волочил в темницу и долго допрашивал? А когда видение отходило, резко замолкал и, смутившись, удалялся к себе в кабинет, где подолгу сидел наедине с бутылкой креплёного красного. Извинений не приносил, так как знал, что бедняга только рад будет, что произошла ошибка, и никогда в жизни не посмеет и вякнуть против адмирала.
За ночными кошмарами и случайными видениями последовали ворчания короля. Тот быстро забыл, что его верный слуга очистил море от пиратов, и вспомнил о золоте, которое так и не было доставлено в королевскую казну. Ничто так не греет душу, как драгоценная монета, а король был безмерно жаден и столь же безмерно легкомыслен, а потому тратил деньги, не считая их, на женщин, балы и породистых лошадей. В какой-то момент запасы золота стали таять быстрее, чем пополняться, и король вспомнил о вожделенном сундуке.
Поначалу он дал Хиггинсу год. Год на то, чтобы тот смог отыскать затерянное сокровище. Но год прошёл, а адмирал вернулся к королю с пустыми руками. После был потрачен ещё год и ещё один, но тщетно. В конце концов, король рассвирепел. Александру было припомнено всё: от потопленного королевского фрегата, который пришлось пустить на дно, чтобы не дать пройти бригу Левассара, до высохшего фонтана, который в целях экономии воды Александр велел отключить в саду своего дома, ведь год был засушливый. Этим и вызвал недовольство короля, который в те самые дни проезжал мимо дома Хиггинса и решил остановиться на отдых. Его величество требовал роскоши во всём, и фонтан не был исключением.
Былые заслуги и серьёзные ранения во имя короны и процветания Калласа с годами перестали были значимы. Король так жаждал пополнить казну, что раздражался каждой мелочи, о которой ему доносил адмирал, каждой встрече с ним, а в последствии и каждому упоминанию имени Александра Хиггинса...