Обнимая ветер

***

Нога разболелась и противно заныла уже в седьмой раз за день. Компрессы из травяной настойки не помогали, хотя лекарь клялся, что микстура проверенная и боль должна утихнуть за ночь. Но какая уже пошла по счёту ночь с того дня, как лекарь выписал рецепт? Пятая? Шестая? Нога как болела, так и продолжает. И чёрт бы побрал тот злополучный вечер, когда Александр бросился разнимать двух скандалистов: своего брата и барона из Нерсеса! Как будто Александру больше всех надо!

Хиггинс тяжело вздохнул, перетянул мокрую повязку чуть выше колена, опустил штанину, осторожно, чтобы повязка не сползла, натянул сапог и с трудом поднялся с широкой банкетки. Сильно хромая и проклиная род фон Стерлсов вплоть до самого их прапрадеда, адмирал доковылял до круглого стола, налил вина из кувшина в посеребрённый бокал и залпом выпил. И только потом вспомнил, что лекарь строго-настрого запретил любые вина, портвейны и наливки. Вспомнил, махнул рукой и налил ещё. Бросил снятый камзол на спинку стула, расстегнул воротник и ослабил туго повязанный шейный платок.

В большой просторной комнате было жарко. Обеденное солнце припекало, его лучи прорывались сквозь плотные портьеры и нагревали окрашенные в холодный фисташковый цвет стены. Хиггинс вытер платком пот со лба и склонился над столом.

Там, недалёко от кувшина с вином и старых нефритовых чёток, лежал измятый, истёртый листок бумаги. И не листок вовсе, а горстка соединённых воедино кусочков, промазанных с обратной стороны вязкой клейкой смесью. Вместе, они составляли наспех намалёванную карту. Чертили то ли углём, то ли травяным стеблем мокроуса, который, как известно, после высыхания даёт насыщенный яркий кирпично-чёрный цвет.

Рисунок был незамысловат: вон там гора слева, один пик повыше, другой – пониже; справа – кучка островов. Но за пятнадцать лет фрегат Александра прошёл уже по водам всех морей: Хмурого, Штормового, Нефритового, Ласкового и даже Мёртвого, заглянул в каждую бухту, обогнул каждый мыс и два раза даже чуть было не сел на мель, но такой горы, даже отдаленно похожей, адмирал нигде не нашёл. И тем более кучки островов рядом. Острова, конечно, были. Попадались постоянно то тут, то там. И побольше, и поменьше, но никак не сразу семь в линию.

– Невероятный бред, – пробормотал Хиггинс, снова протёр голову платком, налил вина в бокал и жадно выпил.

– К вам капитан Акерс, – пропела румяная от загара служанка и присела в вежливом поклоне.

– Зови, – рассеянно обронил адмирал и оторвался от карты.

За пятнадцать лет Хиггинс изрядно изменился: виски были сильно тронуты сединой, лоб изрезан морщинами, под глазами то и дело возникали круги от недосыпания и усталости. Всё чаще адмирал стал замечать, как сердце бьётся тяжелее, а дыхание то частит, то замирает. Всё чаще стал ловить себя на мысли, что был бы больше рад мягкой подушке, чем твёрдым доскам корабельной палубы.

Морской воздух более не радовал. Напротив, от него тошнило. Александр всё реже задерживался у штурвала, хотя по молодости бывало любил просто так часами смотреть на горизонт и болтать с матросами, наслаждаясь солёными брызгами и шумом волны за бортом. С каждым новым днём Хиггинс чувствовал, как силы покидают его, будто нечто неведомое высасывает жизнь каплю за каплей, медленно и мучительно.

Один раз он даже перепутал координаты – вещь, непостижимая для ума простых моряков и солдат, привыкших смотреть на адмирала, как на божество. Хвала богам, свидетелем того конфуза был только его верный помощник, его правая рука, ранее простой матрос, потом офицер, а теперь и капитан, под командованием которого в море могло одновременно выйти пять роскошных королевских судов. Его звали Эррол Акерс. Для своих тридцати пяти лет он выглядел очень свежо, понимал адмирала с полуслова, носил пошитый по фигуре и по последней моде дорогой камзол с золотыми пуговицами, был в меру терпелив и хорошо воспитан.

– Всё возитесь с ней. – Подошедший к Александру капитан Акерс кивнул в сторону самодельной карты, пододвинул к себе чистый пустой бокал, взял кувшин и налил немного вина. Подумал с пару секунд и столько же добавил в бокал Хиггинса. – Сколько лет прошло, Александр, а мы так ничего и не нашли.

Эррол пригубил вино, расстегнул пуговицы камзола и с бокалом в руке прошёл через половину комнаты к креслу у окна. В кресло он не сел, а вальяжно в нём развалился, вытянул ноги, обутые в сапоги из дорогой кожи горного маррела, что водится только в горах Нерсеса. Новёхонькие, те сапоги были начищены до такого блеска, что в них можно было смотреться, словно в зеркало.

– Да, – вздохнул Хиггинс и потянулся за налитым ему вином.

Какое оно было по счёту? Третье? Лекарь, конечно же, всё узнает, но и чёрт с ним. Александр чувствовал, что жить ему осталось не так много. И количество оставшихся лет, а, возможно, и дней жизни зависело совсем не от вина.

– Знаешь, меня не раз посещали мысли, что карта – элементарное надувательство. Левассар хотел посмеяться надо мной, и это у него получилось. Я купился на обманку, снаряжал корабли, искал эти острова, и что? Нашёл?

Хиггинс сжал бокал в руке с такой силой, что будь тот из тонкого стекла, тотчас раскололся бы на мелкие кусочки, а тёмно-бордовое вино полилось бы по пальцам адмирала тоненькими липкими струйками.

– Я говорил, не надо было его вешать. Пара-тройка хороших пыток – раскололся бы.

– Ты не знаешь Левассара, Эррол! – осознавая свою беспомощность, вспылил адмирал. – А я знаю. И всегда знал. Это хитрый лис, которого ничто не берёт. Сколько раз его протягивали под килем? Хоть раз бы захлебнулся! Сколько раз его травили и душили? Выживал! Я и сейчас-то до сих пор сомневаюсь, мёртв ли он.

– Я знаю, – расхохотался Акерс и закинул ногу на ногу. – Думаете, я не видел, как вы каждый месяц наведываетесь к той яме, где он уж давно сгнил? Всё проверяете, на месте ли кости.

Александр вздрогнул.

– Ты это знаешь? Впрочем, у меня нет от тебя тайн.

– Знаете что, Хиггинс, – прервал размышления адмирала Эррол и поднялся с кресла. – Я сюда пришёл совсем не за тем, чтобы вспоминать сумасшедшего идиота. Я пришёл вытащить вас на свежий воздух. Хватит сидеть в четырёх стенах, словно крыса портовая. Знаю... знаю... – Эррол поспешил опередить наставника, – король недоволен, ему нужно золото. Ну а что он сделает, если вы его не найдёте? Отправит вас в отставку? Сомневаюсь. Отправить, конечно, может, но достойной замены вам не найдёт. Так что не стоит травить себя духотой и мучиться. Или есть что-то ещё? – Акерс озабоченно посмотрел на Хиггинса.

– Он мне снится, Эррол, – прошептал Александр. – Левассар до сих пор снится мне. Он тычет в меня этой картой и хохочет. Я должен найти золото. Хотя бы для того, чтобы покончить с кошмаром и самому начать над ним смеяться.

– Что-то ещё? – вкрадчиво переспросил Акерс, вглядываясь в лицо адмирала.

Хиггинс недовольно засопел, но потом всё-таки выдал:

– Это уже совсем мелочи, но они добавляют мне раздражения. Мой сын не спит, не ест, всё бредит одной юной особой – Эммой фон Стерлс. Я уже всё испробовал: и знакомил его с другими не менее симпатичными леди, и отправлял учиться в столицу, даже купил ему лошадь, чтобы он хоть чем-то увлёкся. Подумывал даже отправить его в бордель, чтобы развлекся там и понял, что женщин на свете много, но жена остановила. А это семейство фон Стерлсов мне, мягко говоря, неприятно, – адмирал скривился.

– Отправьте его в море, Александр, – сочувственно бросил Акерс. – Пусть попробует морскую соль на вкус, узнает, что такое качка, посмотрит новые земли и аборигенов на островах. Глядишь – забудет девчонку.

– Море... – Хиггинс запнулся. – Меньше всего я хотел, чтобы Грант связал свою жизнь с морем. Ты видишь, что море делает со мной? Жалкий мёртвый пиратишка не даёт мне жить, а морской воздух отравляет меня. Не хочу Гранту повторения моей судьбы.

– И всё же отправьте его в море, – мягко настаивал Эррол, подавая адмиралу камзол. – И едем со мной. Вам нужно проветриться.

Долго тянуть не пришлось – копыта лошадей зацокали, а колеса элегантного, с открытым верхом, экипажа застучали по неровной мостовой уже спустя несколько минут. Служанка, зашедшая в пустую залу, чтобы навести порядок, заглянула в полупустой кувшин из-под вина и укоризненно покачала головой.

От Белой бухты до центра Бланеса доехали быстро. По просёлочной дороге лошади неслись во всю прыть; молодой кучер даже привстал на козлах и, щёлкая кнутом, подгонял и без того резвых скакунов. Ветер свистел в ушах, повозку водило из стороны в сторону, но капитан Акерс, которому принадлежал экипаж, и не думал скомандовать идти потише. Развалившись на сидении, он наслаждался быстрой ездой, как и тёплым весенним ветром, бьющим в лицо. Сидевшего напротив Александра под конец укачало, поэтому в городе уже пошли медленнее. На радость адмиралу и простому люду.

Полюбоваться повозкой капитана, а заодно поглазеть на того самого Хиггинса, которого боится сам морской дьявол, и который в своё время отправил на тот свет целую шайку отпетых пиратов, сбежался чуть ли не весь город. И хотя поместье самого Хиггинса находилось от Бланеса неподалёку, из Белой бухты адмирал выбирался крайне редко и гостем в городе был нечастым. Если и ездил куда, то теми местами были или порт, или лавки картографов.

Лошади стучали копытами по городской мостовой чинно и важно, давая возможность всем зевакам рассмотреть себя, а заодно и редкостной красоты экипаж. Обитый тяжёлым темно-зелёным пан-бархатом, он был украшен вензелями и инициалами капитана. Редкая женщина в городе не мечтала прокатиться рядом со щёголем Акерсом, но последний уже давно слыл заядлым и упёртым холостяком, и все старания дам – как юных, так и не очень – были обречены на провал.

Любопытных собралось столько, что кучеру пришлось ещё сильнее замедлить ход, чтобы ненароком не задавить зазевавшегося прохожего. Этим сразу поспешили воспользоваться мальчишки; двое самых ушлых запрыгнули на запятки экипажа и сидели довольные, болтая ногами и показывая приятелям языки.

После пятого поворота повозка остановилась, мальчишки тут же спрыгнули и сиганули за угол, не успел кучер даже свистнуть. Эррол спустился и помог Хиггинсу выйти.

– Пройдёмся немного, – сказал капитан, подавая Александру трость. – Тут недалеко.

Идти и вправду было близко. Сначала завернули за дом, миновали грязный двор, где хозяйки в большом корыте стирали бельё, потом нырнули на узенькую улочку, на которой с трудом могли разойтись две кошки, и вышли к таверне с аляповатого цвета вывеской и замысловатым названием: «Летающая рыба».

Александра с непривычки повело. Он уже давно не ходил на большие расстояния. По дому порой и вовсе не передвигался, предпочитая дни и ночи напролёт сидеть, закрывшись в кабинете. Но Эррол всегда был начеку. При необходимости поддерживал наставника за руку и не спускал с него внимательного взгляда до тех пор, пока они оба не зашли в таверну и не заняли самый дальний столик, отгороженный от общего зала широкой ширмой из крашеного в ярко-розовый цвет тростника.

– Отобедать мы могли и у меня, – пробормотал Александр, опускаясь на мягкие подушки, раскиданные поверх жёсткой лавки. Тяжело дыша, он расстегнул нижние пуговицы стесняющего движения камзола и осмотрелся.

В полумраке дешёвого заведения витал запах пива и табака. Посетителей было немного, и все друг друга знали. И, что удивительно, все знали Эррола. Стоило тому появиться в дверях, как гул прекратился и все приветственно кивнули. Те, у кого были шляпы на головах, вдобавок и шляпы сняли. Из двери, что вела на кухню, выплыла немолодая, но симпатичная, женщина с ярко крашеными губами и тёмными, густыми, вьющимися волосами. Одета она была по-цыгански пёстро и пиво подавала по-заправски шустро.

– Катарина. – Эррол галантно поцеловал руку трактирщицы и подарил ей серебряную монету. – Нам самого лучшего ягнёнка... Не того, что ты подавала в субботнему ужину – он был жёсткий. Сколько месяцев валялся у тебя в погребе?

Трактирщица кокетливо улыбнулась, демонстрируя неровные зубы. Эррол продолжал:

– Сделай к ягнёнку соус из мёда с каштанами и принеси пива. Холодного, тёмного, самого лучшего. И всё быстро. Быстро, Катарина.

И, шлёпнув трактирщицу по бёдрам, скрытым не одной и не двумя, а сразу тремя юбками, Эррол развернулся к Хиггинсу.

– Всегда задавался вопросом, кем занято твоё сердце. – Александр наблюдал за помощником, недоумевая. – Никак не думал, что всё зашло так далеко.

Эррол поморщился.

– Неужели вы столь низкого обо мне мнения? Я – убеждённый холостяк и уже вряд ли подыщу себе хозяйку. Тем более не пущу к себе в дом Катарину. Она хоть и не страшна, и телом вышла, но дурь из её головы и пушечным выстрелом не выбьешь. Воспитание – его не изменить.

– Именно, – согласился Хиггинс, перед глазами которого тут же всплыла недавняя потасовка его брата с бароном фон Стерлсом, и вспомнился разговор с сыном о манерах и приличиях.

– А теперь расскажите мне всё, Александр, – Эррол говорил мягко, но с напором. Он хорошо знал, в какой момент и что нужно адмиралу, и умел вовремя замолчать, чтобы в другой раз выйти уже на настоящий откровенный разговор.

Хиггинс внимательно посмотрел на помощника. Уже много лет он доверял человеку, что сейчас сидел с ним за одним столом. У Эррола было всё: красивые, хоть и не аристократические, черты лица; коротко подстриженные, тёмные, почти чёрные волосы и такие же тёмные глаза; ухоженные руки, что умело носили на указательном пальце перстень с крупным сапфиром; прямая осанка и отличная выправка военного.

Акерс не принадлежал ни к одному из известных старинных родов Калласа. Имя сделал себе сам. И своими успехами легко переплюнул многих отпрысков разных фамилий, от маркизов до баронов, не говоря уже о сыне самого адмирала. Возможно, именно по этой причине Александр видел вначале в юном, а затем уже и в возмужавшем Акерсе частичку самого себя. Разведи кто-нибудь адмирала на откровенный разговор, тот наверняка признался бы, что видел в Эрроле второго сына.

Катарина грохнула о деревянный стол миской с оливками, рядом поставила две высокие кружки холодного пива с таким толстым слоем пены, что стоило Александру сделать глоток, как тут же пришлось вытирать подбородок и губы. Эррол отхлебнул из своей кружки сразу много и громко – он больше ничего не говорил, а ждал, когда Хиггинс начнёт первым.

– Король дал мне ещё один шанс. Последний. – Хиггинс тяжело вздохнул.

– Его величество так и сказал? – Эррол прищурился и попытался во взгляде адмирала прочесть ответ на свой вопрос.

Александр покачал головой.

– Я и без слов это вижу. Он отводит взгляд, когда говорит. Депеши от него приходят через второсортных гонцов, а сам король бывал в Белой бухте последний раз два года назад. Своему шуту он благоволит охотнее и уделяет времени больше, чем к адмиралу.

– И что вы собираетесь делать? – Эррол ловил каждое слово наставника, пытаясь угадать направление мысли.

Хиггинс развёл руками.

– Боюсь, у меня нет выбора. Мы снарядим корабль и прочешем моря Калласа ещё раз. Залезем в каждую пещеру, спустимся во все ямы, но найдём это чёртово золото.

– Я тут как-то размышлял, а вдруг ничего нет, Александр? Обманка. Очередной розыгрыш Левассара, не более.

Хиггинс замотал головой.

– Сокровище существует, Эррол. И его много. Монеты, золотые и серебряные, драгоценные камни, нити жемчуга, перстни с сапфирами и изумрудами… Баснословное богатство!

– А кто кроме Левассара мог знать о сокровищах?

– Вся его команда – шестьдесят человек. Помнишь, мы всех поймали и допросили; никто даже о крохотной соринке не заикнулся.

– Левассар всех держал в страхе, – задумчиво вставил Эррол.

Александр изумлённо вскинул брови.

– Что может быть страшнее осознания приближения собственной смерти? Я каждому давал шанс на жизнь и взамен просил всего-то одну наводку на сокровище. Но все молчали, словно морской воды в рот набрали. Все шестьдесят человек.

– Левассара они боялись больше, чем смерти, – мудро заметил Эррол и пододвинул к себе тарелку с дымящимся мясом. Откусив большой кусок, долго и методично жевал, прикрыв глаза: наслаждался то ли вкусом, то ли запахом потрескивающих в печи дров.

Хиггинс тоже ткнул ножом мясо, но кусок встал поперёк горла, и Александр поспешил его проглотить, не разжевывая, запил пивом и отодвинул тарелку. Ягнёнок был пережарен – он это понял, едва надкусив, но Эррол продолжал смаковать блюдо, будто ничего вкуснее никогда не едал. Принадлежавший к семье ремесленника, он знал цену пище и хотя внешне, со стороны камзола и вычурного экипажа, производил вид щёголя и аристократа, которому трудно угодить, его истинная сущность легко читалась в таких обыденных ситуациях, как обед в таверне на задворках Бланеса или выбор цветов для дамы. В первом Акерс был прост, не привередлив и вечно голоден; во втором – скуп и хладен.

– Шестьдесят человек... – задумался Хиггинс. – Шестьдесят человек – и ни один не дрогнул перед виселицей, и не выдал тайну.

– Угу, – промычал Эррол, обсасывая кость и вытирая жирные пальцы о шёлковый платок со своими инициалами, вышитыми серебряными нитями. – Ладно эти... его головорезы... ни мозгов, ни сердца – всё Левассар из них вышиб, но дети... Я, признаться, ставил на то, что Эрик расколется.

– Я тоже, – добавил Хиггинс.

– Кем он ему был? Что-то вроде мальчика-на-побегушках?

– И я так думал, но один человечек мне шепнул, что Левассар до того сошёл с ума, что только Эрику и доверял. От всех остальных, как от огня, шарахался, всех стращал, днём перепрятывал сокровище, а ночью заставлял Эрика карту перерисовывать.

– Совсем спятил, – поддакнул Эррол, а потом произнёс, вставая из-за стола: – Ну да дьявол с ними со всеми, Александр. Катарина где-то запропастилась. Я принесу ещё пива и покумекаем, как угодить королю.

Размазав последний жир с пальцев по платку, Акерс поднялся и скоро исчез в полумраке таверны, пропитанной дымом копчёных колбас.

Хиггинс устало скривился, потянул руки, повертел головой вправо-влево, разглядывая интерьер. Но пара секунд – смотреть на убогую обстановку надоело. Александр расстегнул до конца камзол, сунул руку во внутренний карман и нащупал склеенную из сотни кусочков старую пожелтевшую карту. Вытащив ценную бумажку и разложив перед собой, Хиггинс бережно провёл кончиками пальцев по краям. Он одновременно обожал и ненавидел этот исчерченный вдоль и поперёк листок, жаждал с головой окунуться в его тайну и найти сокровище мёртвого пирата. Вот уже много лет Александр был одержим, но одержим не страстью наживы, а желанием обрести покой и избавиться от навязчивых видений. Тех самых, когда впереди ничего не видишь – ни штурвала, ни компаса, ни горластой чайки на бортом, – но перед глазами стоит и никуда не хочет уходить кривая издевательская ухмылка. Ухмылка пирата Левассара.

Александр провёл ногтем по карте, будто чертил линию от одного острова до другого, будто прокладывал курс, хотя сам даже не представлял, о какой широте и долготе могла идти речь. Бриг Левассара облазил все моря, его шайку знали в каждом пиратском притоне, на каждой пиратской базе, в каждом кабаке и борделе. Но никто – ни один червяк – ни разу не дал ни одной зацепки адмиралу.

Непонятно какое море. Непонятно какая земля, глазеющая с центра карты на Александра большой кирпично-чёрной кляксой. Непонятные семь точек – то ли капли пролитого кофе, наполовину смешанного с ромом, то ли в действительности семь выстроенных в линию островов. Но больше ничего. Ни тебе знака, где зарыто сокровище, ни цифр каких-нибудь, за которые можно было бы ухватиться. Есть только несколько букв, начертанных в хаотичном порядке. Над их значениями ломал голову лучший королевский дешифровщик, но ничего толкового не нарыл. Он перепробовал все варианты расстановки букв в слова, изучил все словари и справочники, посоветовался с мудрецами, даже заглянул в пиратские притоны, чтобы за кружкой-другой пива выведать у морских бродяг хоть что-то, что могло подтолкнуть к разгадке. Всё тщетно. Как неустанно повторял Эррол, заставляя при этом Хиггинса недовольно морщиться: «Ответ знал Левассар, но Левассара нет».

– Нет Левассара, но я и сам разберусь. Не дурак, – проворчал Александр и вновь уткнулся носом в карту.

Через открытое окно подул ветер, разбавляя свежестью душный, пропитанный копчёностями и пивом воздух и принося с собой слова неизвестной песни. Её пели противным, каркающим голосом, больше похожим на голос умирающего, чем певца, пусть и уличного, лишенного всякого слуха. Но ни голос, ни невидимый певец не занимали Хиггинса настолько, насколько – слова песни. Простые, ничем не примечательные, но Александр вздрогнул.

Среди лесов, среди морей

Есть город мертвых королей.

Уснув навек, они молчат,

Костями больше не стучат,

И лишь раздастся воли крик,

Восстанут короли те вмиг.

Печати разорвутся все,

Смерть пронесётся по земле.

Печати ты не дай сорвать

А Непокорному – восстать.

Семь островов и семь камней

Несут защиту для людей.

Печати смело наложи

И не забудь про ключ души,

ведь

Среди лесов, среди морей

Есть город мертвых королей.

Схватив со стола карту, скомкав её и сунув в карман, Хиггинс вскочил со скамьи и рванул к дверям. Посетили таверны тут же уставились на адмирала, кто-то даже пальцем у виска покрутил, предварительно, конечно, убедившись, что Александр этого не увидел. Эррол, возвращавшийся от прилавка с кружками, полными пива, недоуменно уставился на наставника.

Выскочив на улицу, Хиггинс завертел головой по сторонам. Завывающего старика он увидел быстро – тот сидел справа, на перекрёстке двух узких улочек, поджав под себя босые ноги. Его глаз не было видно, нос был таким огромным, что занимал добрую половину лица. Кривыми пальцами с длинными чёрными ногтями, под которыми застряла земля, старик водил по песку и чертил непонятные узоры. Длинная седая борода острым концом нырнула в деревянную миску для милостыни, где вместо положенных грошей валялся огрызок яблока.

Старик уже затянул новую песню о моряке, что разрывался между любовью к морю и самой красивой девушке на свете. Стихия победила и унесла на дно тело юноши, но его душа навеки осталась с его возлюбленной. Александру, впрочем, было глубоко наплевать в тот момент, какие слёзы роняла красавица, сидя у окна и глядя, как салютуют корабли в память об их погибшем капитане. Его интересовало совсем другое.

– Что ты такое пел, старик?

С трудом дыша, Александр остановился, опёрся рукой о шершавую каменную стену дома, у которой гнездился нищий, и перевёл дыхание.

Старый оборванец поднял голову и посмотрел на адмирала глазами, которых не было видно.

– Я пою о многом, мил человек, – беззубым ртом прошамкал он. – О былом и будущем, о любви и ненависти, об одержимости и морских тайнах.

– Вот о тайнах давай-ка поподробнее! Семь островов, что тебе о них известно?

– Зачем такому важному господину знать о семи островах? – прокаркал старик и прищурился так сильно, словно его слепило солнце.

– Я понял. – Хиггинс хлопнул себя рукой по лбу, пошарил в кармане и вытащил монету. – Теперь скажешь? – Монета прыгнула в миску к попрошайке.

– Это всего лишь песня, добрый человек. Откуда старику знать, что навыдумывали моряки, когда её слагали?

– Так это песня моряков?

Старик разомкнул было сухие тонкие губы, чтобы пробубнить что-то в ответ, но его прервали.

– Александр! – Подоспевший Эррол окликнул Хиггинса. – Куда вы пропали?

– Этот старик что-то знает. – Хиггинс повернулся к помощнику и взволнованно говорил, сглатывая половину слов. – Надо бы его отвезти в Каллас. Да куда угодно, лишь бы разговорился. Бери его, Эррол.

– Кого брать-то? – недоумевая, спросил капитан Акерс, глядя на своего командира, как на сумасшедшего.

– Этого старика.

Александр обернулся в сторону, где ещё недавно сидел и тянул свои тоскливые песни прокажённый, но того и след простыл.