- -
- 100%
- +
Звонит телефон. Сашин. Он смотрит на экран, и я вижу, как меняется его лицо. Чуть-чуть, на долю секунды, но я вижу. Он сбрасывает звонок.
— Кто это? — спрашиваю я как бы невзначай.
— Да поставщик один, — он убирает телефон в карман. — В выходные достают, сил нет. Перезвоню в понедельник.
Я киваю. Поставщик. Конечно. Алина, наверное, интересуется, когда он освободится. Соскучилась, бедная.
— Саш, — говорю я. — А знаешь, я, наверное, съезжу завтра к маме. Одной. Ты прав, мне нужно развеяться.
Он смотрит на меня с удивлением и... радостью? Облегчением? Я уже научилась читать эти микро-выражения.
— К маме? — переспрашивает он.
— Ну да. Посидим, поговорим, чай попьем. Давно не виделись. Ты же говорил, что посидишь с детьми?
— Конечно, конечно! — слишком быстро отвечает он. — Я с удовольствием. Вы с мамой давно не общались. Отлично проведешь время.
— Отлично, — эхом отзываюсь я.
Завтра, значит, я еду к маме. А он, значит, получает свободный вечер. Интересно, насколько свободный? На всю ночь?
Проверим.
22:00 вечера.
Дети спят. Мы с Сашей смотрим телевизор. Сидим на диване, я прижалась к нему, он обнимает меня за плечи. На экране какой-то старый фильм, я даже не вникаю в сюжет. Я думаю о завтрашнем дне.
— Саш, — говорю я тихо. — А ты меня любишь?
Он поворачивается, смотрит с недоумением.
— Люблю. Ты чего?
— Просто спросила. Иногда мне кажется, что ты на меня внимания мало обращаешь. Все работа, работа.
— Свет, ты же знаешь, пекарня — это наше будущее. Я для вас стараюсь. Для тебя и для детей.
Я смотрю в его глаза. Такие честные. Такие открытые. Такие лживые.
— Я знаю, Саш. Я просто соскучилась.
— Я тоже, — он наклоняется и целует меня. Долго, нежно, как раньше. Я отвечаю, но внутри — пустота. Мои губы помнят, как он целовал ее на парковке. Дольше. Страстнее. По-другому.
Ночью, когда он засыпает, я беру его телефон. Пароль я знаю. Чат с Алиной открывается сразу.
«Завтра она уезжает к маме. Я свободен с 4-х. Приехать?» — это он написал в ответ на ее пропущенный.
«Конечно! Я соскучилась ужасно. Жду тебя, мой хороший. Может, вино взять?»
«Возьми. И то красное белье, что вчера купили)»
«Ох ты ж мой шалунишка. Целую тебя везде»
«И я тебя. До завтра»
Я читаю и чувствую, как внутри разливается ледяная вода. То красное белье. Купленное вчера. При мне. Пока я стояла за витриной и делала вид, что рассматриваю комплекты.
Я ложусь обратно. Смотрю в потолок. Мысленно считаю до ста. Потом до тысячи.
Завтра у меня тоже планы. И они не включают визит к маме.
Воскресенье. 14:00 дня.
Я собираюсь. Аккуратно, не спеша. Говорю Саше, что буду у мамы до вечера, что они с детьми могут гулять, есть, что хотят, я полностью доверяю. Он кивает, улыбается, помогает мне надеть пальто.
— Отдыхай, — говорит он. — Не торопись. Мы справимся.
— Я знаю, — я чмокаю его в щеку, целую детей, выхожу за дверь.
На лестничной площадке я останавливаюсь. Прислушиваюсь. Слышу, как щелкает замок. Как Саша звонит кому-то. Голос приглушенный, но отдельные слова долетают:
— ...уехала... да, только что... через час буду... жди...
Я улыбаюсь. Через час, значит. Ну-ну.
Спускаюсь во двор, сажусь в машину. Но не уезжаю. Паркуюсь в соседнем дворе, откуда отлично видно наш подъезд. И жду.
Через сорок минут из подъезда выходит Саша. При параде: свежая рубашка, куртка дорогая, волосы уложены. Он садится в машину и уезжает. Я за ним.
15:20 дня.
Он приезжает к тому самому дому. К новостройке, где живет она. Выходит из машины, оглядывается, заходит в подъезд.
Я жду пять минут. Десять. Пятнадцать.
Потом выхожу из машины, подхожу к домофону. Набираю код, который подсмотрела вчера в его телефоне (он записывал, чтобы не забыть). Захожу в подъезд.
Лифт. Шестой этаж. Квартира 64.
Я стою перед дверью. Обычная металлическая дверь, ничем не примечательная. За этой дверью — мой муж и его любовница. Они там, пьют вино, надевают красное белье, занимаются любовью.
Я поднимаю руку, чтобы позвонить. И замираю.
А что я скажу? «Здравствуйте, я жена, откройте, я пришла на огонек?» Или: «Саша, ты забыл дома носки, я принесла?» Или просто ворваться и устроить скандал?
Рука опускается. Я стою перед дверью и не знаю, что делать. В голове пустота. Сердце колотится где-то в ушах.
А потом из-за двери доносится звук. Женский смех. И его голос, что-то говорящий. Потом снова смех, потом тишина.
Я разворачиваюсь и ухожу.
Выхожу из подъезда, сажусь в машину, завожу мотор и еду. Куда? Сама не знаю. Просто еду вперед, сквозь город, сквозь вечер, сквозь эту тупую, разъедающую душу боль.
19:30 вечера.
Я сижу в парке на той самой скамейке, где мы с Сашей целовались пять лет назад. Скамейка старая, краска облупилась, «Лена + Дима = love» почти стерлось дождями. Я сижу и смотрю на детскую площадку, где теперь чужие дети качаются на качелях.
Звонит телефон. Мама.
— Света, ты где? Я тебя жду, ужин готов, а тебя нет.
— Мам, я не приеду, — голос хриплый, чужой. — Извини, передумала.
— Что случилось?
— Ничего. Просто устала. Домой поеду.
— Света, не ври мне. Голос у тебя не тот. Что он сделал?
Молчание. Я не могу сказать. Если я скажу вслух — это станет реальностью.
— Мам, я потом все объясню. Прости. Я люблю тебя.
Я отключаюсь и смотрю на телефон. Сообщение от Саши: «Как ты там? Отдыхаешь? Мы с детьми в парке, все отлично»
В парке. С детьми. Ага. Прямо сейчас он, наверное, с детьми. Виртуальными.
Я не отвечаю.
Сижу до темноты. Пока фонари не зажигаются, пока не становится холодно. Потом встаю и иду к машине.
22:15 вечера.
Я приезжаю домой. В окнах горит свет. Саша с детьми дома. Я захожу — картина маслом: он на диване с Колей, читает книжку, Катя рядом рисует. Уют, покой, семья.
— Мама приехала! — Коля бросается ко мне. — Мама, мы так скучали! Папа водил нас в парк, мы ели мороженое, а потом он сказал, что мы будем тебя ждать и читать книжку!
Я глажу его по голове, смотрю на Сашу. Он улыбается. Спокойно, открыто, чисто.
— Как посидели с мамой? — спрашивает он.
— Отлично, — говорю я. — Мама передавала привет.
— Рад, что ты отдохнула.
Я киваю. Иду на кухню, ставлю чайник. Саша заходит следом.
— Свет, — говорит он тихо, чтобы дети не слышали. — Ты какая-то... не такая. Все нормально?
Я поворачиваюсь к нему. Смотрю в глаза. Такие красивые. Такие лживые.
— Все хорошо, Саш. Правда. Просто устала.
Он обнимает меня. Я позволяю. Его руки на моей талии — те же руки, что пару часов назад гладили ее молодую спину. Его губы касаются моей шеи — те же губы, что пили вино из ее губ.
— Я люблю тебя, — шепчет он.
— И я тебя, — автоматически отвечаю я.
Мы пьем чай. Укладываем детей. Ложимся спать. Он засыпает быстро, обняв меня со спины, уткнувшись носом в затылок.
Я лежу с открытыми глазами и смотрю в стену.
Завтра понедельник. Новая неделя. Новая жизнь. Я больше не буду плакать. Я больше не буду ждать. Я буду действовать.
Первым делом — юрист. Потом — работа. Потом — банковский счет. А потом... потом я покажу ему, что значит играть со мной в эти игры.
Я закрываю глаза и улыбаюсь в темноте. Завтра будет новый день. И он станет первым днем моей свободы.
Глава 6. Точка невозврата
Понедельник. 4:30 утра.
Я не сплю.
Лежу и смотрю, как за окном медленно светлеет небо. Сначала черное, потом темно-синее, потом серое, потом розовое по краям. Никогда не думала, что рассвет может быть таким красивым. И таким одиноким.
Саша спит. Развалился на кровати, раскинув руки, дышит глубоко и ровно. Ему хорошо. Ему всегда хорошо. У него есть я, дети, она, пекарня, две жизни. А у меня есть только он. Был.
Был. Какое страшное слово. Всего одна буква, а меняет всё.
В 5:30 звонит его будильник. Он встает, потягивается, идет в душ. Я притворяюсь спящей. Смотрю сквозь ресницы, как он собирается. Как выбирает рубашку, как брызгается одеколоном, как смотрит на себя в зеркало и довольно улыбается.
Новый день. Новая встреча с ней.
Перед уходом он подходит к кровати, целует меня в щеку. Я еле сдерживаюсь, чтобы не отшатнуться.
— Пока, малыш, — шепчет он. — Круассаны на столе.
Дверь закрывается. Я открываю глаза и смотрю в потолок.
Круассаны на столе. Каждое утро. Как ритуал. Как доказательство любви. Как откупные.
Я лежу еще час. Просто смотрю в потолок и думаю. Думаю о том, как буду жить дальше. О том, что скажу детям. О том, что скажу маме. О том, что скажу ему, когда наступит тот самый момент.
В 6:30 просыпаются дети. Влетают в комнату с криками «мама-мама-мама», прыгают на кровать, обнимают, целуют. Катя пахнет сном и детским шампунем, Коля — теплом и почему-то пластилином. Я прижимаю их к себе и чувствую, как к горлу подкатывает ком.
— Мама, ты чего плачешь? — Катя замечает слезы раньше, чем я успеваю их вытереть.
— Это не плачу, солнышко. Это глаза чешутся. Аллергия, наверное.
— На что аллергия? — Коля тут же включается в расследование.
— На жизнь, наверное, — бормочу я, но они уже не слушают, переключаются на обсуждение, кто первый пойдет чистить зубы.
День начинается. Обычный день. Каша, одевание, сборы в сад, вечная битва за шапку с Колей, вечная битва за колготки с Катей. Я действую на автомате, как робот. Улыбаюсь, когда надо улыбаться, ругаюсь, когда надо ругаться, целую в макушки, когда они этого ждут.
А внутри — пустота. И холод. И этот проклятый вопрос: «За что?»
9:45 утра.
Дети в саду. Я сижу на кухне, пью холодный кофе и смотрю на телефон. Вчера вечером я нашла в интернете адвоката по бракоразводным процессам. Женщина, опытная, с хорошими отзывами. Записалась на консультацию на завтра.
Рука тянется к телефону, чтобы отменить. Зачем мне адвокат? Может, все образуется? Может, он одумается? Может, это просто временное помутнение?
Я вспоминаю вчерашний день. Как он смотрел на нее. Как целовал на парковке. Как писал «и то красное белье». Как улыбался, когда думал, что я ничего не знаю.
Нет. Это не помутнение. Это выбор. Он сделал свой выбор. Теперь моя очередь.
Я не отменяю запись.
12:30 дня.
Звонит подруга Ира. Мы не общались две недели — она была в командировке. Я беру трубку и слышу ее бодрый голос:
— Светка! Привет! Я вернулась! Давай встретимся, соскучилась ужасно!
— Привет, — мой голос звучит глухо, как из бочки.
— Ты чего? Заболела?
— Ир, — я замолкаю, потому что не знаю, с чего начать. — Ир, он мне изменяет.
Тишина в трубке. Потом осторожное:
— Ты уверена?
— Да.
— Рассказывай.
И я рассказываю. Все. Про чек, про сообщения, про слежку, про красное белье, про вчерашний день, про дверь, за которой они смеялись. Голос срывается, но я не плачу. Я уже выплакала все за эту ночь.
Ира слушает молча. Только иногда вставляет «Господи», «тварь», «сука». Когда я заканчиваю, она говорит:
— Я сейчас приеду. Сиди дома.
— Не надо, Ир, у тебя работа...
— К черту работу. Жди.
Она приезжает через час. С тортом. Почему-то с тортом. Врывается в квартиру, обнимает меня так крепко, что хрустят кости, и мы стоим в прихожей, и я наконец-то плачу. В голос, в истерику, как ребенок. А она гладит меня по голове и шепчет:
— Дура ты, Светка. Красивая, умная, добрая дура. Как ты могла такое терпеть? Как ты могла молчать?
— Я не знала, Ир. Я только в пятницу узнала.
— И сразу мне не позвонила?
— Стыдно было.
— Чего стыдно? Ты не изменяла. Он изменял. Тебе стыдно должно быть за то, что ты его до сих пор не убила.
Я смеюсь сквозь слезы. Ирка умеет вытаскивать из бездны. Мы сидим на кухне, пьем чай с тортом, и я рассказываю снова. Уже спокойнее, по полочкам. Ира слушает и качает головой.
— Значит так, — говорит она, когда я заканчиваю. — Первое: ты идешь завтра к адвокату. Я с тобой. Второе: ты начинаешь искать работу. Я помогу, у меня есть знакомые. Третье: ты не смей его прощать, слышишь? Не смей!
— А если он будет просить?
— Пусть просит. Ты посмотришь на это красивое шоу и пошлешь его лесом. Ты заслуживаешь большего, чем роль дежурной жены, пока он развлекается с молоденькими шлюхами.
— Она не шлюха, Ир. Она просто влюбленная дура, как я когда-то.
— Ах, какая разница! — Ира машет рукой. — Пусть хоть принцесса Диана. Он женат. У него дети. Он клялся. Точка.
Я молчу. Потому что она права. Абсолютно права.
17:30 вечера.
Ира уехала. Я забрала детей из сада, накормила, играю с ними в лего. Коля строит космический корабль, Катя лепит из пластилина еду для своих кукол. Обычный вечер. Обычная жизнь.
В 19:00 приходит Саша. Раньше обычного. С цветами. Опять.
— Привет, мои хорошие! — он чмокает меня в щеку, треплет детей по головам. — Как прошел день?
— Нормально, — я забираю цветы, ставлю в вазу, даже не нюхая.
— Я пораньше сегодня. Думал, может, в кино сходим? Или просто посидим, фильм посмотрим?
— Детей не с кем оставить, — отвечаю я ровно.
— Так они уже большие, лягут спать — и мы свободны.
Я смотрю на него. Он такой искренний сейчас. Такой заботливый. Как будто и нет никакой Алины, никакого красного белья, никакого воскресного вечера в чужой квартире.
— Саш, — говорю я. — А ты меня любишь?
Он замирает на секунду. Потом подходит, обнимает.
— Люблю, конечно. Ты чего спрашиваешь?
— Просто так. Хочу слышать это чаще.
— Я тебя люблю, — говорит он, глядя в глаза. — Ты моя жена. Мать моих детей. Самый близкий человек.
Я смотрю в эти глаза. Красивые. Карие. С золотыми крапинками. Глаза, в которых я тонула пять лет назад. Глаза, которые сейчас смотрят на меня и врут.
— Я тоже тебя люблю, Саш, — говорю я.
И это, наверное, самая страшная ложь из всех. Потому что я действительно его люблю. До сих пор. Несмотря ни на что.
22:30 вечера.
Дети спят. Мы с Сашей на диване, смотрим какой-то фильм. Он обнимает меня, я прижимаюсь к нему. Тепло. Уютно. Спокойно.
Если бы я не знала.
Телефон Саши лежит на журнальном столике экраном вверх. Вибрирует. Сообщение. Я вижу только первую строчку: «Саш, я скучаю, когда ты...»
Он быстро хватает телефон, смотрит, убирает в карман.
— Кто там? — спрашиваю я как можно равнодушнее.
— Да Илья, с работы. Вечно проблемы.
— Угу.
Мы продолжаем смотреть фильм. Я чувствую, как он напряжен. Как его рука на моем плече стала тяжелой и чужой. Как он то и дело поглядывает на часы.
Хочет, чтобы я поскорее уснула? Чтобы написать ей?
Я притворяюсь, что засыпаю. Зеваю, тру глаза.
— Пойду спать, что-то устала.
— Иди, я еще немного посмотрю, — он чмокает меня в лоб.
Я ухожу в спальню, ложусь, закрываю глаза. Но не сплю. Жду.
Через полчаса он заходит в спальню. Смотрит на меня, проверяет, сплю ли. Я дышу ровно, как спящая. Он ложится рядом, ворочается, потом затихает.
Но я знаю. Я чувствую. Он не спит. Он лежит и думает о ней. О том, как они встретятся завтра. О том, что она написала. О том, что он ей ответит.
Мы лежим рядом, в одной кровати, под одним одеялом. Но между нами — пропасть. И я не знаю, можно ли через эту пропасть перекинуть мост.
И главное — хочу ли я его перекидывать?
Вторник. 3:15 ночи.
Я просыпаюсь от того, что Саши рядом нет. Кровать пустая, холодная. Я прислушиваюсь — из ванной доносится тихий голос.
Он разговаривает по телефону.
Я встаю, подхожу к двери спальни, приоткрываю. Голос слышен лучше.
— ...скучаю, зайка. Завтра обязательно. Да, она ничего не знает. Спит. Я тоже хочу тебя обнять... Нет, не могу сейчас, она проснется... Целую... Спокойной ночи, моя девочка.
Щелчок — он отключился. Шум воды — моет руки, наверное. Потом шаги.
Я быстро ложусь в кровать, закрываю глаза. Сердце колотится так, что, кажется, слышно во всей квартире.
Саша ложится рядом. Через минуту его дыхание становится ровным. Заснул. Легко, без угрызений совести.
А я лежу и смотрю в потолок. И вдруг понимаю одну простую вещь.
Точка невозврата пройдена.
Я не знаю, когда это случилось. Может, когда я увидела их на парковке. Может, когда читала его переписку. Может, прямо сейчас, когда услышала, как он называет её «моя девочка».
Но что-то внутри меня умерло. То, что держало меня на плаву все эти годы. Вера. Надежда. Любовь.
Осталась только пустота. И холод. И злость. Много злости.
Я сжимаю кулаки под одеялом и даю себе слово. Я больше не буду жертвой. Я больше не буду плакать. Я больше не буду надеяться, что он одумается.
Я буду бороться. За себя. За детей. За свою новую жизнь.
А он... он получит то, что заслуживает.
6:30 утра.
Саша ушел на работу. Не поцеловал на прощание — я притворилась спящей, и он не стал будить. Круассаны на столе. Записка: «Зайцам. Хорошего дня».
Я смотрю на эту записку и чувствую только отвращение.
Зайцам. Какие мы зайцы? Мы люди. Живые люди с живыми чувствами. А он обращается с нами как с игрушками — поставил на полку и забыл, пока не понадобятся.
Я комкаю записку и выбрасываю в мусорку.
Потом бужу детей, кормлю завтраком, одеваю, веду в сад. Всё как обычно. Только внутри — стальной стержень. Я больше не прогибаюсь.
В 10:00 утра я звоню Ире.
— Ир, ты со мной к адвокату?
— Конечно. Заеду за тобой в 12.
— Спасибо. Ты настоящий друг.
— Свет, — голос Иры серьезный. — Ты держись. Ты сильная. Ты справишься.
— Я знаю, — говорю я. — Я справлюсь.
Иду в душ, долго стою под горячей водой, будто пытаюсь смыть с себя все эти дни, все эти ночи, всю эту боль. Не смывается.
Смотрю на себя в зеркало. Глаза красные, под глазами синяки, губы искусанные. Но во взгляде — что-то новое. Жесткость.
— Света, — говорю я своему отражению. — Ты справишься. Ты справишься. Ты справишься.
Как мантру повторяю, пока крашусь, пока одеваюсь, пока собираю документы.
В 12:00 заезжает Ира. Мы едем к адвокату. Я сижу на пассажирском сиденье и смотрю в окно. Город привычный, родной, но вижу я его как будто впервые. Дома, машины, люди. Каждый со своей болью. Каждый со своей историей.
— Не бойся, — говорит Ира, сжимая мою руку на светофоре. — Все будет хорошо.
— Я не боюсь, — отвечаю я. — Мне уже нечего терять.
— У тебя есть ты. И дети. Это главное.
Я киваю. Она права. У меня есть я. И я еще не знаю, на что способна эта новая я.
Но скоро узнаю.
Очень скоро.
Глава 7. Чужие люди
Вторник. 13:30 дня.
Кабинет адвоката находится в старом центре, в здании с лепниной на потолке и скрипучим паркетом. Приемная пахнет пылью и кофе. На стене — диплом в золотой рамке и фотография женщины в мантии. Ира сидит рядом, сжимает мою руку.
— Светлана? — из дверей выглядывает женщина лет пятидесяти, строгая, с седыми волосами, собранными в пучок, и внимательными глазами. — Заходите.
Елена Петровна. Адвокат с тридцатилетним стажем. Ирина сказала, что лучшая в городе по бракоразводным процессам.
Мы заходим в кабинет. Садимся напротив нее за огромный дубовый стол. Я чувствую себя маленькой и никчемной.
— Рассказывайте, — говорит Елена Петровна, открывая блокнот.
Я рассказываю. Снова. Уже в который раз за эти дни. Про чек, про слежку, про квартиру, про переписку. Голос не дрожит. Я научилась говорить об этом спокойно. Как о чужой истории.
— Доказательства у вас есть? — спрашивает адвокат.
— Скриншоты переписки. Фотографии. Я знаю адрес квартиры, где они встречаются.
— Отлично. Это нам пригодится. А что с финансами?
— Я не работаю. Домохозяйка. Он дает деньги на хозяйство, но своего счета у меня нет.
Елена Петровна смотрит на меня с сочувствием.
— Типичная ситуация. Женщина растворяется в семье, а когда семья рушится, остается у разбитого корыта. Но не переживайте. По закону вы имеете право на половину всего, что нажито в браке. Включая пекарню.
— Пекарня оформлена на него.
— Неважно. Открыта в браке — значит, совместно нажитое имущество. Если докажем, что он изменял, суд может быть на вашей стороне. Особенно с детьми.
— Я не хочу отбирать у него пекарню, — говорю я тихо. — Я просто хочу справедливости.
— Справедливость, милая, — Елена Петровна вздыхает, — это когда вы не остаетесь на улице с двумя детьми. А пекарня — это ваш доход. Ваше будущее. Не будьте слишком благородной. Мужчины не ценят благородства.
Она права. Я знаю, что она права. Но внутри все сжимается при мысли, что придется делить его бизнес. Его любимую пекарню, которую он создавал с нуля.
— Что мне делать дальше? — спрашиваю я.
— Первое: начните собирать документы. Свидетельство о браке, о рождении детей, документы на квартиру, на машину. Все, что найдете. Второе: постарайтесь узнать точные доходы мужа. Третье: открывайте свой счет и начинайте откладывать. Любые деньги, которые сможете.
— Я ищу работу.
— Отлично. Работа — это ваша независимость. Даже если помиритесь, работа даст вам уверенность. А если нет — подушка безопасности.
Я киваю. Записываю в блокнот. Чувствую себя шпионкой в собственном доме.
— И последнее, — Елена Петровна смотрит мне прямо в глаза. — Не говорите ему ничего. Пока не соберете все доказательства и не будете готовы к разговору. Если он узнает раньше, может переписать имущество, спрятать деньги, сделать так, что вы ничего не получите. Поняли?
— Поняла.
— Молодец. Держитесь. Вы не одна. Приходите, когда соберете документы, начнем готовить иск.
Мы прощаемся. Выходим на улицу. Ира обнимает меня.
— Ну как ты?
— Странно. Как будто не про свою жизнь говорю.
— Это пройдет. Ты привыкнешь. Главное — держись.
Я сажусь в машину и смотрю в окно. Город живет своей жизнью. Люди спешат по делам, кто-то смеется, кто-то ссорится, кто-то влюбляется. А я сижу и пытаюсь понять, как дожить до вечера, когда нужно будет снова смотреть ему в глаза и улыбаться.
17:30 вечера.
Дети в саду. Я забираю их, везу домой. Коля сегодня нарисовал в садике рисунок — нашу семью: папа, мама, Катя, он и почему-то кот, хотя у нас нет кота.
— Это Барсик, — объясняет Коля. — Он у нас будет жить. Папа обещал.
— Папа обещал кота?
— Ага. Сказал, что скоро у нас будет кот. Самый лучший.
Я сглатываю ком. Кот. Новый член семьи. Интересно, он и ей обещал кота? Или только красное белье?
Катя ревнует: — А мне папа обещал куклу! Большую, как настоящая!
— Всем папа обещает, — бормочу я.
Дома начинается вечерняя рутина. Ужин, купание, сказки. Я действую на автопилоте, а сама все время прокручиваю в голове разговор с адвокатом. Половина пекарни. Мое будущее. Моя независимость.
В 20:30 приходит Саша. Сегодня без цветов. Зато с уставшим лицом и мешками под глазами.
— Привет, — целует меня в щеку. — Как вы?
— Нормально. Ужин на плите.
— Спасибо. Я в душ, с ног валюсь.
Он уходит в ванную. Я слышу шум воды и вдруг понимаю, что мне все равно. Абсолютно все равно, устал он или нет, голоден или сыт, доволен жизнью или нет. Раньше я бежала к нему с вопросами, с заботой, с теплом. А сейчас сижу на кухне и смотрю в одну точку.
Чужие люди. Мы стали чужими людьми, живущими в одной квартире.
Он выходит из душа, садится ужинать. Я сижу напротив, пью чай. Молчим.
— Свет, — говорит он вдруг. — А давай съездим куда-нибудь на выходные? Вдвоем. Мама посидит с детьми.
Я поднимаю глаза.
— Куда?
— Ну, не знаю. В гостиницу за городом. Или в соседний город, погулять. Давно мы не были вдвоем.
— Давно, — соглашаюсь я. — Только у тебя же работа.
— Найду время. Для тебя найду.
Смотрю на него. Он искренен. Прямо сейчас, в эту минуту, он искренне хочет провести время со мной. Потому что совесть замучила? Потому что понял, что теряет? Или просто хочет прикрыть свою задницу на случай, если я что-то заподозрила?
— Давай, — говорю я. — Только предупреди заранее, я маме скажу.
Он улыбается. Облегченно так, радостно. Подходит, обнимает.
— Я тебя люблю, Света.
— И я тебя, Саша.
Ложь. Сплошная ложь. С обеих сторон.
23:00 вечера.
Он спит. Я беру его телефон. Пароль все тот же — дата свадьбы. Интересно, он не меняет, потому что доверяет? Или потому, что уверен, что я никогда не посмотрю?
Чат с Алиной. Новые сообщения.
«Завтра в 15:00 получится?» — это она.
«Да. Она будет на собеседовании» — это он.
«На каком собеседовании?»
«Работу ищет. Говорит, скучно дома»
«Ого. А ты не против?»