- -
- 100%
- +
Он заметает следы.
Я кладу телефон на место и смотрю в окно. Дождь кончился. Небо чистое, звездное. Красиво. Только внутри у меня теперь не звезды, а черная дыра.
Среда. 9:00 утра.
Работа отвлекает. Слава богу, работа отвлекает. Сегодня мы гуляем с детьми в парке. Осень, листопад, дети собирают букеты из желтых листьев. Я помогаю, подсказываю, слежу, чтобы никто не убежал далеко.
Мой телефон звонит. Ира.
— Свет, привет! Как ты?
— Нормально. На работе.
— О, извини, отвлекаю. Давай вечером встретимся?
— Давай. Во сколько?
— В семь. В нашем кафе.
— Договорились.
Я отключаюсь и улыбаюсь. Ира — единственный человек, кроме мамы, с кем я могу быть собой. Не притворяться, не улыбаться, не играть.
19:00 вечера.
Кафе "Встреча". Мы сидим за столиком у окна, пьем кофе, едим пирожные. Ира слушает мой рассказ про Алину.
— Думаешь, врет?
— Уверена.
— И что будешь делать?
— Ничего. Пока ничего. У меня теперь работа, свои деньги, своя жизнь. Если он хочет играть в прятки — пусть играет.
— Ты изменилась, — говорит Ира. — Стала жестче.
— Жизнь заставила.
— Это хорошо. Мне всегда казалось, что ты слишком мягкая. Тебя любой обидеть мог.
— Больше не сможет, — усмехаюсь я.
Мы болтаем еще час. О всякой ерунде, о фильмах, о мужчинах. Ира рассказывает про нового ухажера, я смеюсь над ее историями. На какое-то время я забываю, что моя жизнь — это поле боя.
В 21:00 мы расходимся. Я еду домой.
21:40 вечера.
Дома темно. Дети спят. Саша сидит на кухне, пьет чай. Смотрит на меня, когда я захожу.
— Где была?
— С Ирой встречалась, — раздеваюсь, вешаю куртку. — Я говорила.
— А, да. Забыл.
Прохожу на кухню, сажусь напротив. Молчим.
— Свет, — говорит он. — Ты какая-то отстраненная в последнее время. Все нормально?
— Нормально, Саш. Просто устаю на работе.
— Может, не надо работать? Я же обеспечиваю.
— Я хочу работать.
— Зачем?
— Чтобы быть независимой.
Он смотрит на меня долго, внимательно. Что-то просчитывает в голове.
— От кого независимой? От меня?
Я смотрю ему прямо в глаза.
— От обстоятельств, Саш. От жизни. На всякий случай.
— На какой случай?
— На всякий. Вдруг что-то случится.
— Что может случиться?
Я пожимаю плечами.
— Всякое может. Война, потоп, конец света.
Он усмехается.
— Ты странная стала.
— Я всегда была странная. Просто ты не замечал.
Мы смотрим друг на друга. В его глазах — тревога. В моих — спокойствие. Я больше не боюсь. Это странное, но приятное чувство.
Четверг. 10:00 утра.
Звонит Елена Петровна.
— Светлана, доброе утро. Я подготовила документы. Нужно встретиться, обсудить стратегию.
— Хорошо. Когда?
— Завтра в 11 сможете?
— Смогу. У меня сменный график.
— Отлично. Жду.
Я кладу трубку и смотрю на телефон. Завтра. Еще один шаг к свободе.
Пятница. 11:00 утра.
Я сижу в кабинете адвоката. Передо мной кипа бумаг. Елена Петровна объясняет, что к чему.
— Это заявление о расторжении брака. Это опись совместно нажитого имущества. Это ходатайство о взыскании алиментов. Это запрос в налоговую о доходах мужа.
— Много всего.
— Много. Но все необходимо. Когда будете готовы подавать?
— Я не знаю. Еще не решила.
— Понимаю. Решение должно созреть. Но помните: чем дольше тянете, тем больше он может вывести активов. Особенно если почувствует опасность.
— Он уже почувствовал. Алина «уволилась». Чистит переписки.
— Значит, время работает против вас. Решайтесь.
Я киваю. Беру документы. Выхожу на улицу.
Стою, смотрю на серое небо. В руках папка с моим будущим. Стоит только подписать — и начнется война.
Я не готова. Пока не готова.
16:00 дня.
Я забираю детей от мамы. Катя сегодня именинница у подруги в садике, поэтому она в красивом платье и с бантиками. Коля ревнует — ему тоже хочется бантик.
— Мальчики не носят бантики, — объясняет Катя.
— А я буду носить! Я принц!
— Принцы носят короны, а не бантики.
— Тогда купи мне корону!
Я слушаю их перепалку и улыбаюсь. Домашние разборки — лучшее лекарство от взрослых проблем.
19:30 вечера.
Саша приходит рано. Даже очень рано — в половине восьмого. С цветами, с шампанским, с коробкой конфет.
— Что за повод? — удивляюсь я.
— Просто захотелось сделать тебе приятно, — он обнимает меня, целует. — Мы так редко бываем вдвоем.
— Дети не спят еще.
— Уложим — и посидим.
Я смотрю на него. Что он задумал? Задабривает? Искупает вину? Или просто соскучился?
Мы укладываем детей. Коля сегодня долго не засыпает, просит сказку, потом воду, потом еще сказку. Саша терпеливо сидит с ним, читает, успокаивает. Хороший отец. Черт бы его побрал.
В 21:30 мы наконец сидим на кухне. Шампанское открыто, конфеты на тарелке. Он поднимает бокал.
— За нас, Света. За нашу семью.
— За нас, — эхом отзываюсь я.
Мы пьем. Он смотрит на меня.
— Я хочу извиниться, — говорит он.
Сердце пропускает удар.
— За что?
— За то, что мало уделял тебе внимания. Работа, заботы, вечная спешка. Я забыл, какая ты красивая. Какая ты у меня замечательная.
Я смотрю в его глаза. Они честные. Искренние. Как у того Саши, который когда-то кормил меня круассанами.
— Саш...
— Нет, дай договорить. Я понимаю, что был не прав. Что ты заслуживаешь большего. И я хочу это исправить. Правда хочу.
Он берет мою руку.
— Давай начнем сначала? Забудем все плохое, все обиды. Просто будем жить. Любить друг друга. Как раньше.
У меня внутри все переворачивается. Часть меня — та, глупая, любящая — хочет закричать: «ДА! Давай забудем! Давай начнем сначала!»
Но другая часть — холодная, злая, наученная опытом — шепчет: «Он врет. Он всегда врет. Где она сейчас, твоя Алина? Уволилась? Или просто залегла на дно?»
Я молчу. Слишком долго молчу.
— Свет? — он смотрит встревоженно. — Ты чего?
— Саш, — говорю я тихо. — Ты правда хочешь начать сначала?
— Правда.
— Тогда скажи мне одну вещь. Честно. Кто такая Алина?
Он бледнеет. Мгновенно, на глазах. Краска отливает от лица.
— Что?
— Алина. Продавщица. Которая уволилась. Кто она тебе?
Пауза. Длинная, тяжелая, как бетонная плита.
— Продавщица, — говорит он. — Я же объяснял.
— Саша, не ври мне. Я знаю про квартиру. Я знаю про красное белье. Я знаю про ваши встречи, пока я была «у мамы». Я знаю все.
Он смотрит на меня. В глазах — ужас. Настоящий, животный ужас.
— Света... — голос срывается. — Света, прости...
— Ты спишь с ней?
Молчание. Потом тихое:
— Да.
Стекло. То самое, о котором говорила Ира. Ваза, которую разбили. Я слышу звон осколков в своей голове. Слышу, как разлетается вдребезги все, что было у нас за пять лет.
— Света, прости меня, — он тянется ко мне. — Я дурак, я идиот, это было ошибкой, я люблю только тебя...
— Не трогай меня, — говорю я тихо.
— Света...
— НЕ ТРОГАЙ!
Я вскакиваю. Бокал падает на пол, разбивается. Шампанское растекается по линолеуму. Как моя жизнь.
— Света, пожалуйста...
— Сколько? — спрашиваю я. Голос чужой, не мой.
— Что?
— Сколько это длится?
Он молчит.
— Сколько?!
— Три месяца, — шепчет он.
Три месяца. Три месяца лжи. Три месяца красного белья и «скучаю, зайка». Три месяца, пока я растила детей, варила ужины, ждала его по ночам.
— Света, я все исправлю. Клянусь. Я порву с ней. Она уже уволилась. Мы уедем, начнем новую жизнь...
— Замолчи, — я смотрю на него и вижу чужого человека. — Просто замолчи.
Я выхожу из кухни. Иду в спальню. Закрываю дверь. Сажусь на пол, прислоняюсь спиной к кровати.
Слез нет. Только пустота и звон разбитого стекла.
Из-за двери доносится его голос. Он что-то говорит, просит, умоляет. Я не слышу слов. Слышу только звон.
Стекло. Вся моя жизнь теперь — разбитое стекло. И я не знаю, можно ли его собрать.
И главное — хочу ли я его собирать.
Глава 10. Три месяца
Пятница. 23:45 ночи.
Я сижу на полу в спальне. За дверью — он. Его шаги, его голос, его мольбы. Я слышу каждое слово, но они проходят сквозь меня, как сквозь пустоту.
— Света, открой, пожалуйста. Давай поговорим. Света...
Я смотрю на свои руки. Они трясутся. Мелко, противно, неудержимо. Сжимаю их в кулаки — не помогает.
Три месяца. Три гребаных месяца.
Я вспоминаю все, что было за это время. Все ночи, когда я ждала его с ужином. Все утра, когда находила на столе круассаны и верила, что это любовь. Все разы, когда мы занимались сексом, а он, наверное, представлял её.
Меня тошнит.
Я встаю, иду в ванную, сгибаюсь над унитазом. Желудок пуст — не ела с утра. Меня рвет желчью. Горькой, как вся моя жизнь сейчас.
— Света! — он стучит в дверь ванной. — Света, тебе плохо? Открой!
— ОТСТАНЬ! — ору я так, что голос срывается на хрип.
Тишина. Потом его шаги — отходит.
Я умываюсь холодной водой. Смотрю в зеркало. Лицо белое, глаза красные, губы, искусанные в кровь. Страшная. Чужая.
— Ну что, Света, — шепчу я себе. — Дождалась. Узнала правду. И что теперь?
В дверь снова стучат.
— Свет, пожалуйста, выйди. Я все объясню. Это была ошибка. Она ничего не значит.
Я открываю дверь. Стою на пороге ванной, смотрю на него. Он бледный, растрепанный, в глазах паника. Красивый. Родной. Чужой.
— Ничего не значит? — переспрашиваю я. Голос хриплый, чужой. — Три месяца трахаешь продавщицу, покупаешь ей красное белье, снимаешь квартиру, называешь «моя девочка» — и ничего не значит?
Он отшатывается, будто я ударила.
— Откуда ты...
— Я все знаю, Саша. Все. Каждый ваш разговор. Каждую встречу. Каждый подарок. Ты думал, я слепая? Думал, я буду вечно сидеть дома и ничего не замечать?
— Света, прости меня. Я дурак, я идиот, я...
— Да, ты идиот! — кричу я. — Ты идиот, если думал, что это сойдет тебе с рук! Ты идиот, если считал, что я заслуживаю такого отношения!
Он делает шаг ко мне. Я отступаю.
— Не подходи.
— Света, я люблю тебя. Только тебя. Она была просто... просто развлечением. Ошибкой. Я не знаю, как это объяснить...
— Попробуй, — я скрещиваю руки на груди. — Очень интересно послушать.
— Я... — он запинается. — Я не знаю. Замотался, устал, ты вечно с детьми, на меня времени не хватало. А она молодая, веселая, просто поднимала настроение...
— То есть это я виновата? — в голосе звенит сталь. — Я мало уделяла тебе внимания? Я зашивалась с твоими детьми, пока ты развлекался?
— Нет! Я не то говорю! Я не виню тебя! Это я виноват, я один!
— А она? Она знала, что ты женат?
— Знала.
— И ее это устраивало?
Молчит.
— Устраивало? — настаиваю я.
— Она говорила, что ей все равно. Что главное — мы вместе.
Я усмехаюсь. Горько, зло.
— Какая трогательная любовь. Прямо Ромео и Джульетта. Только вот Джульетта, кажется, в другом городе, а Ромео дома жену прощенья просит.
— Света, не надо так. Я правда люблю тебя.
— Заткнись, — говорю я тихо. — Просто заткнись. Я не хочу слышать про твою любовь. Я слышала её три месяца. В каждом твоем «задержусь на работе», в каждом «скучаю», в каждом гребаных круассанах по утрам.
Он молчит. Стоит, смотрит на меня, и молчит.
— Три месяца, Саша. Три месяца ты лгал мне в глаза. Три месяца я жила в аду, чувствуя, что что-то не так, и думая, что это у меня паранойя. Три месяца ты делал из меня дуру.
— Прости, — шепчет он.
— Знаешь, что самое обидное? — я смотрю ему в глаза. — Я готова была простить тебя. Сегодня, когда ты говорил про «начать сначала», я почти поверила. Я почти согласилась. Я думала: ну да, бывает, мужья отдаляются, надо работать над отношениями...
Он сглатывает.
— А ты просто трахал другую. Три месяца.
— Света...
— Утром ты уходил к ней. Вечером возвращался ко мне. Целовал меня теми же губами, которыми целовал её. Говорил, что любишь. Спал со мной. Смотрел в глаза.
Я чувствую, как слезы подступают к горлу, но не позволяю им пролиться. Не сейчас. Не при нем.
— Ты убил всё, Саша. Всё, что у нас было. Пять лет. Двое детей. Общий дом. Общие мечты. Всё убил за три месяца с молоденькой шлюхой.
— Не называй её так, — вдруг говорит он.
Я замираю.
— Что?
— Не называй её так. Она не шлюха. Она просто... она тоже человек.
Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то обрывается окончательно. Он защищает её. Сейчас, когда я стою перед ним раздавленная, он защищает ЕЁ.
— Вон, — говорю я тихо.
— Что?
— Вон из моего дома. Иди к ней. Защищай её дальше. Мне плевать.
— Света, не гони меня. Я хочу быть с тобой. С детьми.
— Ты хотел быть с детьми три месяца назад, когда снимал квартиру для трахов? Ты хотел быть со мной, когда дарил ей подарки за мои деньги? Иди отсюда. Прямо сейчас.
— Куда я пойду в час ночи?
— К ней! — ору я. — К своей Алине! К своей «не шлюхе»! Иди, трахайся, живи с ней, мне всё равно!
— Мы расстались, — говорит он тихо. — Она уехала.
— Тем более. Снимай гостиницу. Ночуй в пекарне. Мне плевать, где ты будешь ночевать. Но здесь ты не останешься.
— Света...
— Я сказала — ВОН!
Я хватаю его куртку из прихожей, швыряю в него. Потом его ботинки. Один попадает в стену, оставляя темный след.
— Света, успокойся, дети проснутся...
— Не смей говорить мне про детей! Не смей! Это ты должен был думать о детях, когда засовывал свой член в другую!
Он одевается молча. Руки трясутся, шнурки не завязываются. Я стою, смотрю на него, и чувство только одно — гадливость. Как будто таракана увидела.
— Я позвоню завтра, — говорит он, уже стоя в дверях.
— Не смей.
— Света...
— Не смей звонить. Не смей приезжать. Ты умер для меня. Сегодня ночью ты умер.
Дверь закрывается. Щелчок замка. Тишина.
Я стою в прихожей, смотрю на дверь и не могу пошевелиться. В голове пусто. В груди — черная дыра.
А потом я слышу плач из детской.
00:15 ночи.
Коля. Проснулся от криков. Сидит в кроватке, трет глаза, всхлипывает.
— Мама, я испугался. Вы с папой кричали.
Я беру его на руки. Он теплый, сонный, пахнет молоком и детским шампунем. Прижимается ко мне, обнимает за шею.
— Всё хорошо, сынок. Всё хорошо. Мама рядом.
— А где папа?
— Папа уехал по делам, — голос не слушается. — Срочно. На работу.
— Ночью?
— Ночью. Бывает.
Коля смотрит на меня недоверчиво, но сил спорить нет. Глазки слипаются. Через минуту он снова спит у меня на руках.
Я сижу в детской, прижимаю его к себе, и слезы наконец текут. Тихо, без всхлипов, просто ручьем по щекам. Катя спит в своей кроватке, разметавшись звездочкой. Коля сопит у меня на руках. А я сижу и плачу. Потому что жизнь кончилась. Потому что предали. Потому что непонятно, как жить дальше.
4:30 утра.
Я сижу на кухне. Кофе остыл уже три раза. Я смотрю в одну точку и перебираю в голове обрывки разговора. Три месяца. Она уехала. Я люблю тебя. Не называй её шлюхой.
Особенно последнее. Он защищал её. Мою соперницу. Он сказал мне, его жене, матери его детей: «Не называй её шлюхой».
Я усмехаюсь в темноте. Хорош. Просто хорош.
Звонит телефон. Ира. Я смотрю на экран и понимаю, что не могу сейчас говорить. Сбрасываю. Пишу сообщение: «Потом. Все потом».
Через минуту ответ: «Ты как?»
«Узнала. Он признался».
«Еду к тебе».
«Не надо. Дети спят. Я в порядке».
«Ты врешь».
«Знаю. Но справлюсь».
«Завтра позвоню. Если что — я рядом».
«Спасибо».
Я откладываю телефон. Смотрю в окно. За окном начинает светать. Серый, мутный рассвет. Как моя душа сейчас.
7:00 утра.
Просыпаются дети. Катя первая, бодрая, как огурчик. Коля заспанный, капризный.
— Мама, а папа где? — спрашивает Катя, заглядывая во все комнаты.
— Папа на работе, солнышко.
— В воскресенье?
— Сегодня суббота, — поправляет Коля. — Мама, сегодня суббота, папа выходной.
— Срочный заказ, — говорю я. — Пришлось уехать.
Дети переглядываются, но спорить не лезут. Катя просит блинов. Коля — мультики. Я жарю блины, включаю мультики, кормлю, одеваю. Рутина. Спасительная рутина, которая не дает провалиться в бездну.
В 10:00 звонок в домофон. Я смотрю на экран — Ира.
— Ты с ума сошла? Суббота, утро, я детей кормлю...
— Открывай, — командует она. — Я с пирожными.
Я открываю. Она влетает в квартиру, обнимает меня, потом отстраняет, смотрит в лицо.
— Ты как?
— Жива.
— Вижу, что жива. Рассказывай.
Я рассказываю. Дети играют в своей комнате, не слышат. Ира слушает, и с каждым моим словом лицо ее становится темнее тучи.
— Сволочь, — выдыхает она, когда я заканчиваю. — Какая же сволочь. И что теперь?
— Не знаю.
— Простишь?
— Нет.
— Выгонишь?
— Уже выгнала.
— Насовсем?
— Не знаю, Ир. Я ничего не знаю. Голова пустая.
— Это нормально. Шок. Потом пройдет, начнешь соображать.
— А если не пройдет?
— Пройдет. Ты сильная. Ты справишься.
Мы сидим на кухне, пьем чай с ее пирожными. Дети забегают, хватают по печенью, убегают. Жизнь продолжается. Странно, но продолжается.
13:00 дня.
Ира уехала. Обещала вечером позвонить. Я сижу с детьми, читаю книжки, играю в лего. Внешне — спокойная мать. Внутри — выжженная пустыня.
В 14:00 звонок. Саша. Я смотрю на экран, чувствую, как внутри все переворачивается. Сбрасываю.
Через минуту сообщение: «Света, пожалуйста, возьми трубку. Нам надо поговорить».
Я не отвечаю.
Еще сообщение: «Я у мамы. Ночевал там. Скажи хоть, что с детьми все хорошо».
Я пишу: «С детьми все хорошо. Не пиши мне больше».
Он: «Света, пожалуйста...»
Я блокирую номер.
Просто нажимаю кнопку, и его больше нет в моем телефоне. Как будто и не было никогда.
Странное чувство. Пустота и облегчение одновременно.
19:00 вечера.
Дети накормлены, помыты, уложены. Я сижу одна на кухне, смотрю в стену. Звонит мама.
— Света, как ты?
— Нормально, мам.
— Не ври. Я с Ирой говорила. Она все рассказала.
— Мам, не надо...
— Слушай меня, дочка. Ты сильная. Ты справишься. Я рядом. Всегда. Поняла?
— Поняла, мам.
— Если что — собирай детей и приезжай. Места всем хватит.
— Спасибо, мама.
— И не смей его прощать, слышишь? Не смей! Он не стоит твоей слезы.
— Не прощу.
— Вот и умница. Ложись спать. Завтра новый день.
Я ложусь в пустую кровать. Впервые за пять лет одна. Холодно. Непривычно. Страшно.
Но где-то глубоко внутри теплится маленький огонек. Огонек свободы.
Я засыпаю под утро. И впервые за долгое время мне снится не он. Мне снится море. И я одна на берегу. И солнце.
Глава 11. Осада
Воскресенье. 8:30 утра.
Просыпаюсь от того, что кто-то долбит в дверь. Настойчиво, громко, без остановки. Сердце подпрыгивает к горлу. Смотрю на часы — половина девятого утра, воскресенье. Дети спят.
Я накидываю халат, иду в прихожую. Смотрю в глазок — Саша. С цветами. С огромным букетом роз, от которого видно только его голову сверху.
— Открой, Света, — говорит он негромко, но в тишине подъезда слышно каждое слово. — Нам надо поговорить.
Я молчу. Стою за дверью, прижавшись лбом к холодному дереву.
— Я знаю, что ты там. Открой, пожалуйста. Я не уйду, пока не поговорим.
— Уходи, — говорю я тихо.
— Что? Не слышу.
— УХОДИ! — кричу я громче.
— Не уйду. Света, я всю ночь не спал. Я понял все свои ошибки. Дай мне шанс все исправить.
Из детской доносится голос Кати:
— Мама, кто там?
— Никого, солнышко. Спи дальше.
— А почему кричат?
— Телевизор, Катя. Спи.
Саша продолжает долбить. Теперь уже не кулаком, а, кажется, букетом.
— Света, открой! Я буду стоять здесь весь день! Я буду стоять здесь неделю! Я не уйду!
Я открываю дверь. Резко, так что он едва не падает внутрь.
— Ты с ума сошел? Дети спят! Соседи вызовут полицию!
Он смотрит на меня. Глаза красные, небритый, осунувшийся. За ночь постарел лет на десять.
— Света... — тянет руки с букетом.
— Цветы можешь сразу выкинуть. Я не приму.
— Света, умоляю, дай мне пять минут. Просто пять минут.
— Дети проснутся. Уходи.
— Тогда выйди на лестницу. Поговори со мной. Пожалуйста.
Я смотрю на него. Потом оборачиваюсь на дверь детской — тихо. Выхожу на лестничную клетку, прикрываю дверь за собой.
— Говори быстро. У меня дети.
Он ставит цветы на пол, смотрит на меня затравленно.
— Я дурак, Света. Я идиот. Я потерял голову. Но я люблю тебя. Только тебя. Она ничего не значила.
— Три месяца, Саша. Три месяца она ничего не значила, а ты трахал её и дарил подарки.
— Я знаю. Это безумие какое-то. Я сам не понимаю, как это случилось. Замкнуло. Кризис среднего возраста, наверное. Но это не оправдание.
— Не оправдание, — соглашаюсь я.
— Я порвал с ней. Совсем. Она уехала. Я готов на все, чтобы вернуть тебя. На терапию пойду, к психологу, к бабкам, к кому скажешь. Только не выгоняй меня.
Я смотрю на него. Красивые глаза, красивые слова. Только внутри теперь пусто.
— Ты её защищал, — говорю я тихо. — Когда я назвала её шлюхой, ты сказал «не называй её так».
Он бледнеет.
— Это... это просто привычка. Я не хотел...
— Ты защищал её. Передо мной. Перед своей женой. Ты выбрал её в ту секунду.
— Нет! Света, нет! Я просто...
— Ты просто показал, кто тебе на самом деле дороже. Не надо больше слов.
Я разворачиваюсь, чтобы уйти. Он хватает меня за руку.
— Не трогай!
— Света, прошу...
— Руку убрал.
Он убирает. Стоит, смотрит, как побитая собака.
— Я приду завтра, — говорит он. — И послезавтра. Я буду приходить каждый день, пока ты не простишь.
— Не трать время.
Я захожу в квартиру, закрываю дверь, закрываю замок, закрываю цепочку. Прислоняюсь спиной к двери, закрываю глаза.
Из детской выходит Коля.
— Мама, кто приходил?
— Никто, сынок. Почтальон ошибся.
— А почему ты плачешь?
— Не плачу, Коля. Это просто усталость.
Он подходит, обнимает меня за ноги.
— Я тебя люблю, мама. Ты самая лучшая.
Я глажу его по голове и молюсь, чтобы он никогда не узнал, каким бывает его «самый лучший» папа.
13:00 дня.
День тянется бесконечно. Дети требуют внимания, игры, еды. Я функционирую на автомате. Варю суп, режу салат, мою посуду, собираю разбросанные игрушки.
Саша звонит с разных номеров. Я сбрасываю. Он пишет сообщения в мессенджеры — я блокирую. Он присылает цветы курьером — я не открываю дверь, курьер оставляет букет у порога. К вечеру на лестничной клетке собирается целая оранжерея.
Соседка тетя Зоя из 42-й выглядывает, смотрит на цветы, на меня.
— Светочка, у вас что-то случилось? Я слышала крики ночью.
— Все хорошо, теть Зоя. Извините за шум.
— А цветы чьи?
— Муж балуется, — улыбаюсь я через силу.
— А чего на лестнице стоят? Заноси в дом, завянут.
— Занесу, — киваю я. — Спасибо.
Тетя Зоя уходит, качая головой. Я закрываю дверь и думаю, сколько еще придется врать. Соседям, детям, маме, себе.
16:30 дня.
Собираю детей гулять. Надо выходить, проветриться. Одеваю Катю, Колю, сама натягиваю куртку. Выходим во двор.
Саша сидит на лавочке у подъезда.
Я замираю. Дети видят его раньше, чем я успеваю среагировать.
— ПАПА! — визжат оба и бегут к нему.
Он подхватывает их, кружит, целует. Смотрит на меня поверх детских голов. Взгляд умоляющий.
— Папа, ты почему не ночевал дома? — спрашивает Катя.
— Папа работал, зайка. Срочные дела.
— А мама сказала, ты на работе, — Коля хмурится. — А сегодня воскресенье. Разве в воскресенье работают?
— Бывает, сынок. Когда очень надо.
Я стою в стороне, смотрю на эту картину. Красивая семья воссоединяется после разлуки. Только никто не знает, что разлука эта — навсегда.
— Папа, пойдем с нами гулять! — Катя тянет его за руку. — Мы в парк идем!
Саша смотрит на меня.
— Можно? Пожалуйста.
Дети смотрят на меня. Четыре глаза, полные надежды.
— Пусть идет, — говорю я сквозь зубы.
Мы идем в парк. Он с детьми впереди, я сзади. Смотрю на его спину, на то, как он держит Колю за руку, как подсаживает Катю на качели. Хороший отец. Черт бы его побрал.
— Свет, — он подходит, когда дети убегают к каруселям. — Спасибо, что разрешила.
— Я не тебе разрешила. Им.