Вечность для мотылька

Часть 4. Алая покорность

—Думаю, сейчас у тебя как раз подходящее состояние, чтобы принять то, что я скажу.

—Я не в себе. Мне не до разговоров.

—Сомневаюсь, что ты понимаешь, о чем пойдет речь.

Темнота стала сворачиваться вокруг меня, но я все еще не ощущала ни цвета, ни чувств ветра, который кружил вокруг.

— Не можешь смириться с обстоятельствами? Чувствами, которые не контролируешь?

—Да. Я совсем запуталась.

—Может, нужно просто отпустить ситуацию? Дать своим чувствам расцвести и посмотреть, что из этого получится?

—Так можно провалиться неизвестно куда.

Ветер рассмеялся.

—Известно куда. К покорности и смирению.

—Покорность и смирение—это ты?

—Да, я.

—Какого же ты цвета? Нежно-зеленого? Или белого?

—О, нет, —рассмеялся ветер, и вокруг меня затанцевало ярко-алое.

—Не может быть! Алое! Покорность—и цвет страсти?!

—Вот именно, страсти. Ну давай, снимай свое платье, иди ко мне.

Платье улетело куда-то в сторону, и ветер обнял меня, бережно, осторожно, ласково.

—Живое существо добровольно не желает принять стихию покорности, —зашептал ветер. —Как и ты слишком горда, чтобы смириться. В тебе бушуют страсть и непокорность, словно вулкан.

—Разве я одна такая? Хотя, вероятно… Верующие люди …

—Верующие люди— люди, как и все. Вот, посмотри, видишь, человек стоит на коленях перед иконами. Что ты видишь?

Я посмотрела на мужчину, который молился стоя на коленях. Вокруг его головы танцевал алый вихрь.

—Он изо всех сил старается смириться, но так и не научился смирению, —сказал ветер. —Он не впустил смирение в свою душу, вот оно и витает вокруг его головы.

—Но он же верит.

—Верит и боится. Хочет во что бы то ни стало попасть в рай. Стоит на коленях, замаливая малейший грех. Но смирение так и не обрел. —Ветер помолчал. —Даже в монастырях смирение редкий гость.

—Но я не понимаю тогда …

—Как энергия входит в живое существо, если оно ее не впускает? Вколачивается. Кнутом, мечом или ядом. Живые существа очень разные, и количество стихий, в них обитающих, тоже разные. Нет ни одного похожего. Количество покорности в каждом тоже колеблется, что накладывает отпечаток на мораль живого существа.

—Разве мораль не одна для всех?

—Нет, кончено. У каждого она своя.

—Как же так? Ведь правила…

—Плевать на правила. Нет никакой морали. Не понимаешь? Соотношение стихий внутри живого существа, превалирование одной из них— или их гармония —настолько индивидуальны, что его невозможно повторить. Поэтому представления живого существа о норме и правилах тоже строго индивидуальны. Да они даже один и тот же цвет видят по-разному, в зависимости от состояния хрусталика и строения глаз! Разные привычки. Разные вкусы. Разные желания. Почему мораль должна быть одной на всех? Живое существо формирует свое преставление о том, что хорошо, а что плохо, исходя из соотношения стихий, и, поверь, у каждого это представление свое.

—И как же тогда быть? Как научиться смирению?

—Никак не научиться. Его можно насильно привить живому существу в процессе жизни. Посмотри сюда.

Он перенес меня к ограде небольшого храма, в котором только что закончилась служба. Мужчины и женщины выходили степенно, не торопясь, кое-кто подавал милостыню сидящим за воротами. Двое мужчин и трое женщин протягивали руки и благодарно бормотали, если получали свою милостыню.

—Посмотри внимательно, вот две категории людей—одни внутри, на территории храма, другие снаружи, за воротами. Что ты видишь?

—Вокруг голов людей, выходящих из храма, почти у всех алое пламя. Но я не понимаю…

—А у тех, кто за воротами?

—О, у них его совсем нет! Как же так?

—Тот, кто хоть однажды сел на паперти, уже смирился. Со своим нищим положением. Со своей судьбой, которая была так жестока с ним. Тот, кто протянул хотя бы однажды руку за подаянием, тот обрел покорность и склонился перед обстоятельствами, в которых оказался, Он ближе всех к богу, которому они поклоняются и который со смирением взошел на плаху. —Ветер помолчал. —Среди них нет, конечно, святых. Тут алкоголизм. —Он указал на хмурого мужчину в давно небритой физиономией. —Тут ненависть и зависть. —Женщина в сером платке, злобно сверкая глазами, кривила губы в улыбке, получив копеечку. —Они не идеальны, у каждого свои грехи. Но смирения в них больше, чем у тех, кто выходит из ворот храма.

—Мне казалось, должно быть как раз наоборот.

—Выходящие со службы думают, что они наполнены благостью и покоем, —рассмеялся ветер. —Они чувствуют себя чуть ли не святыми, такими чистыми, светлыми. Они исповедались и причастились, они выходят в грязный унылый мир, отделяя себя от него, боясь расплескать свою исключительность. Они так ею гордятся, своей праведностью, что никто из них не достоин войти в благословенный мир своего бога.

Он поднял меня и перенес в маленькую квартирку. Мужчина лежал, развалившись, на диване перед телевизором. Женщина что-то готовила на кухне. Неожиданно мужчина беспокойно зашевелился, вальяжно поднялся, зашаркал тапочками на кухню и, обняв женщину стал что-то говорить ей. Над головой женщины вспыхнуло алое пламя. Уступая мужу, она бросила свои дела и пошла с ним в спальню. Пока мужчина сдергивал с себя затасканные брюки и громоздился на жену, а она покорно лежала под ним, над ее головой алое превратилось в ярко-багровое.

—Это животное, ее муж, —заговорил ветер, —даже не удосужился хоть как-то разбудить в ней желание. Сейчас он сделает свое дело, повернется на бок и уснет. Пока он на ней топчется, женщина думает о своих делах. О домашке, которую нужно помочь сделать сыну. О незаконченной готовке. О работе. Она думает о чем угодно, только не о своем муже.

—Разве она не покорилась его желанию?

— Уступила его желанию, внутренне сопротивляясь. Но разве это не ее муж? Как же супружеский долг?

Ветер помолчал. Мы молча понаблюдали, как мужчина отвернулся на бок и захрапел. Женщина подождала немного, тяжело поднялась и вышла из спальни.

—У мужчин и женщин редко совпадают энергетические всплески, —заговорил ветер. —Потому женщине лучше иметь не одного мужчину—тогда есть вероятность, что всплески хотя бы у одного из мужчин совпадут с ее собственными. Мужчине безразлично, что чувствует женщина и хочет ли она его. В такой момент, когда его одолевает желание, он думает только о его удовлетворении. Женщина в половых отношениях покорнее и безынициативные мужчины. Именно поэтому она беззащитнее мужчины. Именно поэтому у нее должен быть выбор партнера, понимаешь?

—А эта женщина…?

—Эта женщина через какое-то время станет холодной фригидной стервой, которой все безразлично.

—Как же выработать покорность?

—Никак. Женщина будет покорна только любимому мужчине, тому, которого жаждет всегда, в любое время дня и ночи. Когда бы он не позвал ее, она всегда будет готова подчиниться его желанию. Потому что желает его сама. —Ветер помолчал. —Любовь—самый сильный яд.

—Понимаю. Плеть, меч и яд.

—Теперь ты понимаешь, почему ярко-алый?

—Покорность прививается только насилием.

—Так что ты выбираешь? Плеть? Меч? Яд?

—Ничего.

—Я так и думал, —рассмеялся ветер. —Я подчиняюсь тебе.

Часть 5. Горький изумруд

—Это горечь.

Тихий смешок раздался у меня в голове. Вокруг закружил нежно-изумрудный свет.

—Мужчины, меняющие статус желанного любовника на назойливого мужа, очень недальновидны, —продолжал голос, посмеиваясь.

—Ты что, подсматривал за мной?

Я протянула руку. На кончиках пальцев затанцевали зеленые огоньки.

—Вот еще. —Огоньки стали неторопливо раздевать меня, словно опытный любовник. —Просто твои эмоции зашкаливают. А они и есть я.

—Горечь—это стихия? Я не понимаю.

Закончив с раздеванием, зеленый ветер приподнял меня и начал бережно ощупывать. словно восторженный поклонник, раздобывший очередной фетиш своего идола.

—Все больные темные чувства в своей основе имеют горечь, —ответил он, —Только разной концентрации. Разочарование, боль, страдание, страх или ненависть—в основе всех их лежит горечь, чувство утраты чего-то очень ценного для живого существа. Чем охотнее живое существо впускает в себя горечь, тем выше и сильнее концентрация, и тем яростнее чувство. Вот, посмотри.

На дороге столкнулись два автомобиля. Водитель дорогого сверкающего авто выскочил как черт из табакерки и уставился на помятый бампер. Его лицо постепенно начало наливаться краской, превращая довольно симпатичного светловолосого сорокалетнего мужчину в дорогом костюме в монстра с перекошенной физиономией.

—Досада сменяется раздражением, —холодно комментировал голос за кадром, —раздражение злостью, злость яростью.

То, что раньше было мужчиной, повернулось в маленькому хлипкому мужичонке, который выполз из-за руля старенькой «лады». Его лицо с такой же скоростью бледнело как лицо его соперника краснело.

—Шок сменяется страхом, —говорил голос, —страх ужасом, а ужас покорностью и безразличием.

Мужчина в костюме заревел и накинулся на владельца «лады». Сначала он тряс его за грудки, потом стал бить кулаками. Мужичок беспомощно закрывался, даже не пытаясь возразить. Я видела, как над ними струится ярко-изумрудный свет. Постепенно он потемнел, стал серым, потом черным—и таким и остался. Мужчина в костюме повалил водителя лады на землю и стал пинать его ногами, пока тот не затих. Черное загустело и впиталось в убийцу.

—Ну, вот и все. —сказал весело голос. —Он переродился. Теперь в его душе ничего нет кроме темноты. Чистое зло.

—Разве зло это не отдельная стихия?

—Нет, разумеется. Это высокая концентрация горечи, которая приводит к выжиганию всех чувств, превращая душу в пустыню. Она может теперь только пожирать, ничего не рождая.

Дверца дорогого авто хлопнула, из него выбрались двое парей, потрясенно уставившись на убийцу.

—Что ты наделал? —пробормотал черноволосый парень в сером худи. —Ты убил его.

Мужчина поднял на своих приятелей воспаленные безумные глаза—и те отшатнулись.

—Дорога безлюдная, —прохрипел он и уставился на черноволосого. —Неси канистру. —Он посмотрел на второго парня, светловолосого. —Помоги мне затащить его в салон.

Тот попятился, но, наткнувшись на мертвые глаза, покорно последовал за убийцей. Над ним заплясали ярко-изумрудные огоньки.

—Я не спрашиваю приглашения, чтобы войти в живое существо, —раздался смешок в моей голове. —Концентрация горечи зависит от тех чувств, которые живое существо испытывает в данный момент. Это, как правило, какое-то травмирующее событие, которое и запускает цепочку. —Ветер помолчал. —Стихии всегда самостоятельны. Они не могут переплетаться между собой. Я служу мостом, который их соединяет, позволяет проникать друг в друга. Это как горький перец в пище. Небольшое его количество добавляет пище остроту и вкус. Но чистый горький перец, острый соус не каждый способен проглотить—он будет выжигать внутренности.

—И что же, все горькие чувства…?

—Порождение такого симбиоза. Который создал я.

—А как ты узнаешь, что это твое?

—По вспышке. Живое существо в момент потрясения испускает вспышку, которая привлекает горечь. Вспышка прорывает оболочки, делает живое существо беззащитным и беспомощным.

—А если бы тебя не было, что бы делал водитель в костюме?

—Ничего. Дождался бы страховщиков и гаишников, и холодно ободрал бы бедолагу, который, кстати, был и не виноват в столкновении. Безэмоциональность—это и есть отсутствие музыки стихий. Поскольку в данном случае мы имеем место с отрицательными эмоциями, то отсутствие горечи привело бы к безразличию.

—А что теперь будет с этим водителем?

—Ничего. Он теперь источник зла и всего, что оно несет с собой.

—Значит зло—это скопление горечи?

—И в очень большой концентрации. Это на первом тапе. Когда горечь выест душу, уничтожит в ней все другие эмоции, она покинет владельца тела, оставив внутри темноту, холод и пустоту.

—И что же делать живому существу?

—Не опускаться. Учить контролировать себя. Яд в небольших количествах, как тебе должно быть известно, приносит пользу. В нашем случае он стимулирует к движению вперед и развитию. Работая над собой, преодолевая себя, справляясь с отрицательными эмоциями, выжигая их, культивируя другие чувства, живое существо развивается, движется вперед. Полное погружение в горечь—это верная смерть. —Он помолчал. —Горечь может включить переключатель, запустить механизм преждевременной смерти. Помни об этом.

Часть 6. Белое воздаяние

—И за что мне это наказание, —вздохнул женский голос и добавил сердито: —Что ты тут забилась в углу? Думаешь, это поможет?

Я еще больше вжалась в темноту.

—Оставь меня. Что тебе надо?

—Мне ничего. Это тебе надо.

—В чем же, по-твоему, я нуждаюсь?

—В справедливости. Воздаянии каждому по делам его.

Белый свет, густой словно молоко, прохладный и отстраненный, затанцевал вокруг меня, выбеливая платье, превращая золушку в снежную королеву.

—Вот так-то лучше, —вздохнула женщина. —А то на эти обноски смотреть противно.

—Это не обноски. Оно из лунных нитей.

—Разумеется, —ответила она недовольно. —Что еще можно найти в этой захудалой вселенной.

—Ты в самом деле справедливость? Существует такая стихия?

—Мы привыкли называть это воздаянием. Когда каждый получает по делам его. Так достигается равновесие мыслей, чувств и поступков. Это несколько иное. Но справедливость тоже присутствует, как же без нее.

—Это что-то наподобие весов у богини правосудия? Наказание соизмеряется с преступлением?

—Моя особенность в том, что я не выбираю, к кому мне приходить, и какое количество воздаяния отмерить. Живое существо, совершившее проступок или преступление, само определяет меру своего наказания мерой совершенного. Сколько отмерил, столько и получишь.

—Я не замечала, чтобы все совершившие дурной поступок были наказаны.

—Это только так кажется со стороны. Каждый всегда получает свое. Только мера наказания определяется его особенностями и привязанностями. Это не всегда тоже самое, что он совершил.

—То есть, око за око и зуб за зуб не работает?

—Это было бы слишком просто. Мера воздаяния ударяет в самое больное место преступника. Это могут быть чувства, или здоровье, или близкие, или любовь. Потеря всегда соизмеряется с личностью совершившего. И воздаяние всегда больше, чем преступление.

—Почему больше?

—Потому что совершенное, как правило, затрагивает на только определенную личность, но и окружение потерпевшей стороны. То есть ущерб гораздо более значителен, чем кажется. Поэтому воздаяние всегда больше по силе.

—А оно всегда приходит?

—Всегда. Понимаешь ли, если бы этого не происходило, то нарушилось бы равновесие стихии. Если есть преступление, должно последовать наказание. Это обязательное условие. Если не следует наказание —в данном случае конкретному лицу—его должен понести кто-то другой. Величина вреда должна компенсироваться, понимаешь? А какой смысл заставлять страдать кого-то другого, если может пострадать виновный.

Я обхватила себя руками и уставилась в белый вихрь. Белые снежинки превратились в метель, которая бушевала над бескрайним снежным полем. Ночь смешивалась с белым снегом, рождая чувство беспомощности. И еще странной пустоты внутри.

—А как же прощение? —спросила я негромко, содрогнувшись от холода. —Любовь? Сострадание?

—Это не моя стихия, —ответила женщина отстраненно. —Тебе следует научиться принимать наказание как неизбежность, а не прощать всех подряд. Такое впечатление, что ты все воздаяние отдала мне, ничего себе не оставила. Что за мягкотелость? Почем ты не позволяешь мне делать то, что я должна? Почему постоянно вмешиваешься и все рушишь? —Она помолчала и добавила сердито: — Этот мир отвергает прощение. Он держится на равновесии, соразмерности и справедливости. Заботливые и сострадательные в нем изгои. По меньшей мере, их принимают за ненормальных и сторонятся.

—А справедливость? Ее не сторонятся? —спросила я язвительно. —Никто не любит справедливость. Особенно по отношению к себе.

—По отношению к себе—нет, не любит. Но активно ратует за справедливость вокруг себя, с жаром и экспрессией. И пойдет ее отстаивать, если это не принесет ему вреда.

—А если принесет?

Женщина вздохнула.

—Горе мое горькое, что же мне делать с тобой? Я же тебе объясняю, это не моя стихия. Нравственные мучения по повожу сострадательности —не ко мне. Вот понять причину и следствие своего дурного поступка—это моя стихия.

—Хочешь сказать, что в конечном итоге все сводится к нравственному страданию, которое и является возданием?

—В основе всех поступков живого существа лежит эмоция, та или иная, и отвечает оно тоже эмоцией. Страдание всегда эмоционально, чем бы оно не было вызвано. Тебе ведь поэтому жаль тех, кто тебя обидел? Ты боишься причинить им страдание? —Я вздохнула, но ничего не ответила. —Скажи, если бы кто-то и них тонул, ты бы спасала их, даже если бы знала, что можешь сама утонуть?

—Разумеется, —ответила я, не задумываясь, и, опомнившись, посмотрела в белый вихрь. —А что, не надо?

Она вздохнула.

—Прости меня, —сказала я и тихо заплакала. —Мне тяжело принять тебя. Но я стараюсь. Я понимаю, что ты необходима. Что без тебя мир упал бы в темноту. Что те крупицы света, что он имеет, рождаются в том числе благодаря тебе. —Я помолчала и добавила. —Если это так необходимо, я принимаю.

Белый вихрь обнял меня и затих белым дымом.

—В тебе столько теплоты и нежности, —вздохнула женщина. —Ты почти совсем не дала этому миру нежности. Почти всю оставила себе. Как же можно жить с такой болью? —Она помолчала. —Мы ведь теперь подруги, правда?

—Правда, —ответила я, утопая в белом дыму.

—А подруги должны помогать друг другу. Значит, ты не будешь возражать, если я кое-что подправлю в твоем окружении?

Часть 7. Надменное серебро

Вокруг меня рушился дом. Пока я стояла в центре большого зала, наполненного старинной мебелью—резными шкафами, столами и стульями, красивыми узорчатыми коврами на полу и гобеленами на стенах—невидимый все это разрушал. С грохотом упали стены, за ними потолок. Прекрасный дом превратился в кучу мусора, мусор —в серую пыль, которую поспешно уносил ветер. Еще мгновение—и вокруг меня тянулась только серая равнина, да под ногами темнела площадка фундамента.

—Все не то, не то, —пробурчал недовольный голос.

—Зачем ты развалил такой красивый дом? —спросила я сама не знаю кого.

Меня на мгновение окутала тишина. Потом в ней появились проблески серебряного света, нежного, прозрачного, с капелькой голубого. Свет свернулся серебряным ветром и затанцевал вокруг меня.

—Он не так красив, как мне бы хотелось. —ответил голос с прохладцей и едва заметным раздражением.

—Ты чем-то расстроен. Поэтому снес дом?

—Это из-за тебя.

—Что я сделала не так? Чем обидела тебя?

—Ты пришла ко мне почти к самому последнему.

Я вздохнула.

—А ты разве не знаешь, что самое прекрасное, самое лучшее вино всегда подают в конце ужина.

—Его всегда оставляют напоследок. —Отозвался голос облегченно и обрадованно. —Когда голод и жажда уже удовлетворены. Когда можно насладиться прекрасным букетом, никуда не торопясь. —Он помолчал. —Это могут себе позволить только те, кто достаточно обеспечен, чтобы иметь возможность своевременно питать себя, не торопиться за столом. Кто никогда не бывает по-настоящему голоден, потому что получает обед по расписанию. К таким людям приходит осознание красоты подаваемой пищи, ее изысканности, вкуса и аромата.

Совершенно забыв о том, что сердился, ветер обнял меня и стал торопливо срывать одежду.

—Что ты делаешь? Ты порвешь мое платье.