Развод в день усыновления

Глава 2. Комната для настоящего сына (Алина)

До дома восемнадцать минут.

Я еду тридцать семь.

На каждом светофоре успеваю посмотреть на телефон, хотя он не звонит. Светлана Андреевна не присылает новых фотографий. Ольга Николаевна не сообщает, разрешат ли мне завтра присутствовать при встрече Вани с братом. Павел дважды появляется на экране и оба раза исчезает раньше, чем я решаю, отвечать или нет.

Я держу руль обеими руками. Скорость — пятьдесят два. Впереди свободная дорога, сзади сигналит водитель тёмного внедорожника, но я не перестраиваюсь. Павел сказал, что я не в состоянии вести. Теперь каждое движение приходится выполнять особенно аккуратно, будто он сидит рядом и ждёт, когда я задену бордюр.

На повороте к дому внедорожник обгоняет меня через сплошную. За рулём оказывается женщина лет шестидесяти. Она показывает мне что-то в зеркало. По форме пальца легко догадаться что.

Я почти благодарна ей.

Последние десять минут я думаю только о том, какой Павел подлец. Несколько секунд можно подумать о другом человеке.

Его машина уже стоит у подъезда.

Кристины внутри нет. По крайней мере, пассажирское сиденье пустое. Я проезжаю мимо, нахожу место у соседнего дома и глушу двигатель.

Пальцы не разжимаются.

Приходится отдирать их от руля по одному.

На ладонях остаются четыре красных полукруга от ногтей. Синяя точка на большом пальце стала бледнее, но не исчезла. Я тру её подушечкой указательного. Бесполезно.

Телефон снова загорается.

«Я дома. Давай поговорим без цирка».

Павел.

Я перечитываю сообщение, открываю дверь и только потом понимаю, что оставила папку на пассажирском сиденье. Возвращаюсь за ней. Внутри лежат документы, которые больше никуда не нужно нести, две ручки и заключение опеки с фразой «супружеская пара производит благоприятное впечатление».

Заключение выдали три недели назад.

Мы с Павлом тогда ещё умели производить впечатление.

В подъезде пахнет жареным луком. На первом этаже кто-то выставил за дверь пакет с мусором, и дверцы лифта закрываются не сразу: одна упирается в торчащую картонную коробку. Я поправляю её носком ботинка.

На нашем этаже Павел ждёт с открытой дверью.

Он снял пальто и белую рубашку. На нём серые домашние брюки и чёрная футболка, которую я купила прошлой весной. Волосы влажные у висков — успел принять душ.

Смыть суд. Кристинин запах. Может быть, меня.

— Почему машину бросила у соседнего дома? — спрашивает он вместо приветствия.

— Там было место.

— У нас два места во дворе.

— На одном стоишь ты.

Павел отступает, пропуская меня. Я вхожу и ставлю папку на тумбу. Рядом лежат его ключи, бумажник и часы. Те самые, которые я подарила на десятилетие клиники. Он обычно не снимает их до ночи.

Мои туфли стоят возле стены параллельно друг другу. Утром я переобулась и, видимо, машинально поправила носы. Павловы ботинки брошены поперёк коврика.

Обычный беспорядок вызывает такую злость, что мне хочется взять один ботинок и швырнуть в зеркало.

Я аккуратно отодвигаю его ногой.

— Кристина где?

— Поехала домой.

— К себе?

Павел закрывает дверь чуть громче, чем нужно.

— Не цепляйся к словам.

— Я пытаюсь понять, какое из ваших мест проживания пока считается её домом.

— Алина.

— Что?

— Сними пальто. Давай сядем и поговорим как взрослые люди.

Он уже сделал кофе. На кухонном столе две чашки, возле моей — молочник. Павел помнит, что после полудня я не пью чёрный. Он умеет помнить полезные мелочи. Поэтому пятнадцать месяцев вранья выглядят не ошибкой памяти, а хорошо организованной работой.

Я не снимаю пальто.

— Говори.

— Не в прихожей же.

— Мне здесь удобно.

— А мне нет.

— Ты можешь уйти к Кристине домой. Куда бы это ни было.

Павел проводит ладонью по лицу. Щетина тихо шуршит о кожу.

— Я понимаю, что ты злишься.

— Нет. Ты понимаешь только то, что я ещё не кричу.

Он смотрит на моё пальто, на сумку, на папку у зеркала. Наверное, оценивает, действительно ли я собираюсь уйти. В суде я сказала, что заберу вещи. Для Павла произнесённое в коридоре — это демонстрация. Настоящие решения он привык принимать за закрытой дверью.

Я расстёгиваю верхнюю пуговицу. В квартире жарко.

— Хорошо, — говорит он. — Я виноват, что не сказал раньше.

— Насколько раньше?

— Не начинай считать месяцы.

— Поздно. Кристина уже посчитала. Год и три.

У него меняется лицо. Совсем немного: на переносице появляется складка.

— Она не должна была с тобой это обсуждать.

— А кто должен? Ты?

Павел отводит взгляд первым.

— Да. Я.

— Тогда обсуждай.

Он берёт свою чашку и делает глоток. Кофе успел остыть, но Павел всё равно морщится, будто обжёгся.

— Всё началось прошлой весной. В клинике был аврал. Я почти не бывал дома.

— Ты бывал. Ты здесь спал.

— Я приходил ночевать. Это не одно и то же.

— Для меня было одно и то же. Я не знала, что у нашего брака изменился график работы.

Он ставит чашку на стол. На белой поверхности остаётся мокрый круг. Раньше я сразу вытирала такие следы, потому что столешница капризная и Павел постоянно об этом забывает.

Теперь пусть разбухает.

— После второй попытки мы вообще перестали разговаривать, — продолжает он. — Ты жила обследованиями. Потом школой приёмных родителей. Потом Ваней. У тебя всегда было что-то важнее нас.

— А у тебя Кристина.

— Сначала не было Кристины.

— Четыре месяца не было? Пять?

— Я не вёл календарь.

— Она вела. Пятнадцать месяцев — довольно точный ответ.

Павел сжимает ручку чашки. Я знаю эту руку: длинные пальцы, коротко остриженные ногти, тонкий белый шрам возле большого пальца. Когда он учился, порезался об ампулу и пришёл ко мне за пластырем. Нам было по двадцать два. Он сказал, что станет отличным врачом, если перестанет травмировать себя раньше пациентов.

Тогда я рассмеялась и наклеила пластырь криво.

Сейчас на пальце обручальное кольцо. Своё он не снял.

— Почему ты продолжал ездить к Ване? — спрашиваю я.

Павел отвечает не сразу.

— Потому что хотел, чтобы ты была счастлива.

— После визитов ты ехал к любовнице?

— Не каждый раз.

— Спасибо за уточнение.

— Ты хочешь правду или повод меня укусить?

— Я хочу понять, как человек возит мальчика в парк, позволяет называть себя папой, а потом приходит в суд без документов.

— Я не позволял ему называть меня папой.

— Ты подписал фотографию: «Папа Паша».

— Потому что ты дала мне маркер и сказала подписать.

— Рука не поднялась написать «знакомый мамы Алины»?

Павел отходит к окну. На подоконнике стоит горшок с базиликом. Я посадила его в марте, Ваня должен был поливать по субботам. Листья поникли: утром я забыла налить воду.

Павел трогает землю пальцем.

— Я думал, у нас получится, — говорит он, не оборачиваясь. — Правда думал. Что появится ребёнок, мы перестанем ходить вокруг одной и той же боли и всё как-то вернётся.

— Пока ты спал с Кристиной.

— С ней всё было непонятно.

— Что именно? Её имя?

Он резко поворачивается.

— Не надо делать вид, что ты одна прожила тяжёлые годы. Я тоже хотел ребёнка. Я тоже сидел в этих чёртовых клиниках и слушал проценты. Только меня никто не спрашивал, что я чувствую. От меня требовалось оплачивать, возить и говорить, что всё будет хорошо.

Я молчу.

Это правда. Не вся, но правда. После первой неудачной попытки Павел три часа просидел в машине у дома и сказал, что звонил поставщику. Я поверила. После второй он предложил поехать к морю, а я швырнула в него распечаткой анализа и спросила, как он может думать об отпуске.

У нашей беды было два человека. Просто один из них нашёл женщину помоложе и сделал её беременной.

— Ты мог сказать, что тебе плохо, — произношу я.

— Кому? Тебе? Ты смотрела на меня и видела причину, почему у нас не получается.

— Я никогда так не говорила.

— Говорить необязательно.

— Зато изменять обязательно?

Павел прикрывает глаза.

— Нет. Я не оправдываюсь. Я объясняю.

— Объяснение — это когда после него становится понятнее. Пока я услышала, что ты пятнадцать месяцев боялся открыть рот и поэтому открывал чужую дверь.

Он берёт с подоконника засохший лист базилика и растирает между пальцами. По кухне расходится резкий запах.

— Кристина забеременела в феврале, — говорит он. — Сначала мы не знали, сохранится ли беременность. Были риски.

— Поэтому усыновление оставалось запасным вариантом?

— Не переворачивай.

— Как это называется правильно?

— Я не хотел снова потерять ребёнка.

— Какого из двух?

Он выбрасывает измятый лист в раковину.

— Я собирался всё остановить раньше. Потом был первый скрининг, повторный анализ, консультация. Кристина нервничала. Я не мог одновременно разбираться с вами обеими.

— И выбрал не разбираться со мной.

— Да.

Первое короткое честное слово за весь разговор.

Оно должно причинить боль. Вместо этого я замечаю, что кофе в моей чашке покрывается тонкой серой плёнкой.

— В суд её зачем привёз?

— Она настояла.

— На том, чтобы посмотреть?

— На том, чтобы я не передумал.

Я расстёгиваю пальто до конца. Теперь холодно, хотя в квартире всё так же жарко.

— Ты мог передумать?

Павел медлит.

— Я знал, что ты будешь давить на Ваню. Что начнёшь говорить, как он ждёт, какую комнату мы сделали. Я не хотел опять согласиться из жалости.

— Из жалости ко мне?

— Ко всем.

— Удобное чувство. Можно пожалеть троих и предать двоих.

Он отодвигает стул и садится.

— Что сказала опека после заседания?

Я вижу, как он старается произнести вопрос небрежно. Будто вспомнил о папке.

— У Вани нашёлся взрослый брат по отцу.

Павел поднимает брови.

— Брат?

— Глеб Арсеньев. Работает в санитарной авиации в Якутии. Прилетел вчера, подал на опеку.

— Он нормальный?

— Я ещё не успела запросить у него справку от психиатра.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Не знаю я, нормальный ли он. Завтра они должны встретиться впервые.

— Ну вот.

Павел произносит это почти с облегчением.

Я медленно снимаю сумку с плеча.

— Что — вот?

— У ребёнка есть родственник. Взрослый мужчина. Возможно, это даже к лучшему.

— Для кого?

— Для Вани.

— Ты пять месяцев не называл его Ваней. Говорил «малой» или «ребёнок». Быстро выучил имя, когда перестал отвечать за него.

— Не придирайся. Родственник имеет преимущество, ты сама знаешь.

— Знаю.

— Значит, мальчик не останется один.

— Он и вчера не был один.

Павел смотрит на меня долго, потом встаёт и выливает обе чашки в раковину. Моя остаётся нетронутой. Молочная плёнка сползает по белому фарфору и исчезает в сливе.

— Нам всё равно нужно решить, что делать дальше, — говорит он. — И желательно без войны.

— Ты начал войну в суде.

— Я отказался от усыновления. Это не имеет отношения к разделу имущества.

— Конечно. Отказ от ребёнка — личное. Квартира — серьёзное.

Павел ставит чашки в посудомоечную машину. Не ополаскивает. Он никогда не ополаскивает, потом жалуется, что фильтр забит.

— Я хочу поступить по-человечески, — говорит он, выпрямляясь. — Поэтому давай не будем принимать решения в истерике.

— Я не в истерике.

— Тем более.

Телефон в кармане вибрирует. Я хватаю его так быстро, что Павел замечает.

Звонит служба доставки.

— Алина Сергеевна? — спрашивает мужской голос. — Подтвердите, пожалуйста, кровать «Скаут», белая, с бортиком и двумя ящиками. Доставка в четверг с десяти до четырнадцати.

Я смотрю на закрытую дверь детской.

— Подтверждаю.

— Этаж шестой, грузовой лифт есть?

— Лифт обычный. Кровать в разборе.

— Да, в трёх упаковках. Сборка нужна?

— Нужна.

Павел подходит ближе и протягивает руку к телефону.

Я отворачиваюсь.

— Тогда мастер будет в том же интервале. За час позвоним. Хорошего дня.

Связь обрывается.

— Отмени, — говорит Павел.

— Нет.

— Алина, Ваня сюда не переедет.

— Ты не знаешь.

— Зато ты знаешь? У него объявился брат, суд закрыли, ты замужем за человеком, который против усыновления.

— Последнее исправимо.

— Тогда закажешь кровать в другую квартиру.

Я смотрю на него.

Павел понимает, что сказал лишнее, но не отступает.

— Какую другую квартиру?

Он проводит большим пальцем по обручальному кольцу. Не снимает. Просто прокручивает на месте.

— Пойдём, покажу.

— Что?

— Комнату. Нам всё равно надо её обсудить.

Он первым идёт по коридору.

Будто я забыла, где она находится.

В детской пахнет краской и новым ковром.

Стену возле окна мы сделали голубой. Не нежно-голубой, как в каталоге для младенцев, а яркой, с серым оттенком. Ваня выбрал цвет сам. Приложил к стене три бумажных образца, нахмурился и сказал, что этот похож на небо перед снегом.

Павел тогда рассмеялся:

«Шесть лет человеку, а уже дизайнер».

Теперь он стоит посреди комнаты и оценивает стену так, словно видит впервые.

Кровать ещё не привезли. У дальней стены — низкий книжный шкаф, на полках сказки, атлас животных и энциклопедия самолётов. На подоконнике лежат ножницы и обрезки бумаги: вчера вечером я делала флажки для гирлянды и не успела закончить. На комоде стоит ночник в форме луны.

В верхнем ящике — носки, две футболки, пижама с ракетами и упаковка новых трусов. Всё с бирками. Я не знала точный день, когда Ваня окажется здесь, и покупала вещи по одной. Так ожидание казалось работой, а не ожиданием.

Павел берёт с полки атлас и листает.

— Кристина ждёт мальчика, — говорит он.

Я смотрю на его руки. Он держит книгу осторожно, не загибая корешок.

— Поздравляю. Ещё раз.

— Я хочу, чтобы мы с тобой договорились до его рождения.

— Поэтому уже распределил комнаты?

— Эта квартира удобнее всего. До клиники двенадцать минут, рядом хороший перинатальный центр. И здесь три комнаты.

— Я в курсе. Выбирала её вместе с тобой.

— Я не спорю.

— Очень великодушно.

Он кладёт атлас на место, но не туда: энциклопедия оказывается между сказками.

Я переставляю её обратно.

— Тебе одной столько места не нужно, — продолжает Павел. — А ребёнку нужна отдельная комната.

— Ване тоже.

— Не начинай.

— Это его цвет. Его книги. В ящике его одежда.

— Которую он ни разу не надевал.

Павел открывает верхний ящик. Смотрит на аккуратные стопки, потом задвигает.

— Всё можно передать в центр.

— А комнату?

— Переделывать почти ничего не придётся. Цвет нормальный. Кровать отменим, поставим детскую.

— Эта тоже детская.

— Ты понимаешь, о чём я.

— Нет. Скажи.

Он подходит к окну. Во дворе видна крыша его машины. На пассажирском стекле осталось светлое пятно — кто-то провёл ладонью по пыли.

— Здесь будет жить мой сын, — говорит Павел.

— Ваня должен был стать твоим сыном.

— Но не стал.

— Потому что ты отказался.

— Потому что у меня будет свой ребёнок. Родной. Настоящий, если тебе так понятнее.

В комнате становится очень тихо.

С улицы доносится короткий автомобильный сигнал. Наверху соседский ребёнок роняет что-то тяжёлое, и по потолку проходит глухой удар.

— Понятнее, — говорю я.

Павел оборачивается.

Он, кажется, сам слышит своё слово только сейчас.

— Я не имел в виду, что Ваня ненастоящий.

— Что ты имел в виду?

— Что это другое.

— Да. Ваню ты уже видел. Другого пока только на снимке.

— Хватит сравнивать детей.

— Я не сравниваю. Ты одного из них сегодня вычеркнул, чтобы второму досталась комната.

Павел сжимает челюсть.

— Ты нарочно всё доводишь до мерзости.

— Мне не приходится стараться.

Я подхожу к комоду и беру недоделанную гирлянду. Пять бумажных треугольников уже нанизаны на серую ленту. На каждом нарисована маленькая белая звезда. Ваня попросил звёзды, потому что самолёту ночью нужен ориентир.

Шестой треугольник лежит отдельно.

Я складываю гирлянду и убираю в нижний ящик.

— Кровать приедет в четверг, — говорю я. — Пусть приезжает.

— И что ты с ней будешь делать?

— Соберу.

— Здесь?

— Здесь.

— Ты не останешься в этой квартире, Алина.

Теперь он говорит без раздражения. Спокойно, почти устало.

Вот она, фраза, которую он не договорил в суде.

Никто тебя сегодня не выгоняет.

Сегодня заканчивается быстро.

— Квартира куплена в браке, — напоминаю я.

— Я знаю.

— Тогда не понимаю, почему ты распоряжаешься ею один.

— Потому что я предлагаю нормальное соглашение. Без судов, оценщиков и грязи. Ты получишь отдельную квартиру и машину.

— Какую квартиру?

— Двухкомнатную. Район выберешь сама, в разумных пределах. Можно ближе к твоему центру. Оформим на тебя.

— А эта останется тебе.

— Нам.

Он произносит это машинально.

Не «мне и Кристине». Уже «нам».

— Что ещё останется вам?

Павел опускает руки в карманы.

— Моя доля в клинике. Гараж. Дачу продадим, деньги пополам.

— Твоя доля куплена на наши деньги.

— Клиника построена моей работой.

— А я восемь лет работала декоративной женой?

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

— Знаю. Когда речь о кровати, деньги наши. Когда о клинике — твои.

— Я не собираюсь оставлять тебя ни с чем.

— Спасибо. А то я испугалась, что после пятнадцати лет брака уйду только в пальто.

Павел выходит из детской и через минуту возвращается с тонкой синей папкой. Я узнаю её: такие выдают клиентам в юридической фирме Кирилла, его институтского друга.

Папка новая. На сгибе нет заломов.

— Когда ты успел? — спрашиваю я.

— Это пока проект.

— Когда?

— На прошлой неделе.

Прошлую неделю мы провели как обычно. В понедельник Павел попросил забрать его рубашки из химчистки. В среду мы выбирали, куда поставить письменный стол Вани. В пятницу смотрели фильм, и он уснул, положив ноги мне на колени.

Между этими делами его юрист составлял проект раздела нашей жизни.

Я открываю папку.

На первой странице написано «Соглашение о разделе общего имущества супругов Беловых». Ниже наши паспортные данные. Мой старый адрес, который Павел постоянно забывал, здесь указан без ошибки.

— Кирилл готовит такие документы? — спрашиваю я.

— Его сотрудник.

— Он знает про Кристину?

— Это не относится к делу.

— Конечно. К делу относится моя подпись.

Я листаю. Квартира на Лесной переходит Павлу. Автомобиль — мне. Взамен Павел обязуется приобрести жилое помещение не меньше пятидесяти квадратных метров в течение шести месяцев после расторжения брака. Адреса нет. Цены нет. Внизу каждой страницы оставлено место для инициалов.

— Через шесть месяцев, — говорю я. — А до этого мне где жить?

— Можно снять квартиру. Я оплачу.

— Сколько месяцев?

— Сколько понадобится.

— В договоре этого нет.

— Добавим.

— Как и адрес, цену, состояние дома, район?

Павел забирает папку, но я удерживаю край.

— Не надо разбирать сейчас каждую запятую.

— Ты для этого принёс документ.

— Я хотел показать, что не выгоняю тебя на улицу.

— Нет. Ты хотел, чтобы я ушла с улицы Лесной.

Он отпускает папку.

— Если подадим совместное заявление завтра, через месяц нас разведут. Без детей это обычная процедура. Ты сможешь снова заниматься усыновлением, если этот брат не подойдёт органам опеки.

Я смотрю на него поверх страниц.

— Ты предлагаешь обменять скорость развода на квартиру?

— Я предлагаю не тянуть. Тебе самой это выгодно.

— Ване выгодно, хочешь сказать.

— Если он тебе действительно так нужен.

Пальцы сами сминают угол листа.

Павел замечает и пытается расправить, но я отступаю.

— Не трогай.

— Это всего лишь проект.

— Тогда распечатай ещё один.

Я закрываю папку и кладу её на комод поверх ночника. Луна закрывается синим картоном, из-за края торчит только белый кончик.

— Подписывать будешь? — спрашивает Павел.

— Нет.

— Даже не прочитала.

— Прочитает мой юрист.

— Твой юрист будет полгода гонять нас по судам и возьмёт деньги за каждое заседание.

— Твой уже взял деньги за бумагу, о которой я не знала.

— Кирилл пытался сделать честно.

— Кирилл не женат на мне. Ему проще.

Павел подходит ближе.

— Алина, послушай. Я понимаю, как всё выглядит. Но мы можем сейчас уничтожить друг друга или разойтись нормально. У нас нет общих детей. Нам нечего делить, кроме имущества.

Я смотрю на нижний ящик комода, куда только что убрала гирлянду.

— Сегодня утром у нас был общий ребёнок.

— Не было.

— Был. Не по документам. Поэтому ты и смог так легко от него отказаться.

— Хватит.

— Ты прав. Хватит.

Я выхожу из комнаты.

Чемодан хранится на верхней полке шкафа.

Павел достаёт его без просьбы и ставит на кровать.

— Куда ты поедешь?

— В гостиницу.

— Не глупи. Останься сегодня. Я могу уехать.

— К Кристине домой?

— Куда угодно.

Я открываю чемодан. Внутри лежит маленькая дорожная сумка, два чехла для обуви и бирка из нашего последнего отпуска. Анталья, май прошлого года. Пятнадцать месяцев назад.

Кристина уже была.

Я отрываю бирку. Клей держится плохо, бумага остаётся в пальцах.

— Ты тогда уходил звонить ей? — спрашиваю я.

Павел стоит у шкафа, прислонившись плечом к дверце.

— Когда?

— В Турции. После ужина. Ты каждый вечер ходил к бассейну, потому что в номере плохо ловило.