Путь из тьмы

— Линь Юй... Ты жив.

Голос прозвучал изнутри, отозвавшись эхом в самой сердцевине сознания. Тёплый, сдавленный, и до боли узнаваемый. Линь Юй замер, не в силах пошевелиться. «Хань Фэн. Но я же… я убил его. Своими руками. Как он может быть здесь?».

Перед Линь Юем встал его образ. Хань Фэн всегда был выше и шире в плечах — воинская кость, выкованная годами тренировок в Монастыре Белых Снегов. Лицо с резкими, словно вырубленными чертами: тяжелый подбородок, прямой нос, густые брови, которые он вечно хмурил. Волосы он носил собранными в строгий узел, заколотый простой серебряной шпилькой — без украшений, как и подобало аскету. А теперь он был всего лишь голосом в его голове?

Он поднялся. Тело слушалось плохо. Рядом, на полу, лежали два меча его и Хань Фэна. Кто-то сложил их рядом с телом. Или они сами упали так. Теперь это не важно. Он поднял оба меча, закрепил за спиной. Ледяной Вздох привычно лёг на своё место. Пылающий Судья — тяжелее, шире в лезвии — непривычно оттягивал плечо. Оба были духовным оружием — не просто сталью, а продолжением воли владельца. Линь Юй проводил через свой меч ци, чтобы бить нечисть. Хань Фэн умел мечом сражаться и с людьми.

— Хань Фэн? — его собственный голос раздался хрипло и чуждо. — Ты...

— Я здесь. Внутри.

— Я жив, а ты... внутри? Но как? Почему я вижу?

Хань Фэн натянуто сказал:

— Я должен был предупредить тебя сразу... Здесь не только мы с тобой. Нас трое. Внутри... есть ещё одна душа.

— Кто? — с тревогой спросил Линь Юй.

«Да какого демона! Долго он будет мямлить?» — нетерпеливая мысль пронзила общее пространство, и тут же знакомый голос сказал:

— Ты видишь, потому что нас трое. Считай это компенсацией за тесноту, Юй-гэгэ (1). Узнаёшь? Теперь ты зрячий... А тогда был слеп и легко поверил мне на слово. — голос запнулся, а потом продолжил — убеждающе, с нотками обвинения. — Но слова не были правдой. Почему тогда ты поверил? И убил себя. Зачем, а, Юй-гэгэ?

Линь Юй стоял неподвижно. Невозможно. Рядом с ним годами был человек, с которым было легко. Тот, кто вернул краски в его жизнь после тьмы. Да, вспыльчивый, резкий, но не чудовище. Он вспомнил яростный крик «СЮЭ ЛЭН!», тяжёлое дыхание, голос Друга, полный страха… и тот самый, чужой, надломленный голос, который твердил о мести.

— Что случилось на самом деле? — голос Линь Юя дрогнул.

— Давай я всё расскажу, — с мнимой готовностью откликнулся тот. — Ты не стал узнавать моё имя. И знаешь... меня это устроило. Зачем ворошить прошлое, если можно начать всё с чистого листа? Но прошлое само пришло к нам в тот вечер. В лице твоего друга.

Он сделал паузу, давая Линь Юю вспомнить шум, крики, страх.

— Что случилось с моим другом? — спросил Линь Юй, и в его тоне сквозь страх пробивалась сталь.

— С Хань Фэном? — Сюэ Лэн сладостно протянул, чувствуя, как история ложится в нужное русло. Его интонация стала плавной, завораживающей, как будто он вел Линь Юя по краю пропасти, крепко держа за руку.

— Он пришёл уже одержимый тьмой, — продолжил Сюэ Лэн, пальцы их общего тела бессознательно сжали край ханьфу. — Тот самый «друг», что забрал твоё зрение и бросил. Ты слышал его голос? Он был… не его.

Линь Юй замер. В груди кольнуло: воспоминание о хриплом крике, о ломаных шагах, о запахе крови.

— Он звал тебя по имени, — тихо сказал Линь Юй.

— Он кричал имя своего демона, — мгновенно парировал Сюэ Лэн, и их дыхание участилось. — Тьма в нём знала, кто я. Знала, что я рядом с тобой. И она вела его прямо ко мне. Он хотел убить меня, чтобы потом добраться до тебя. Чтобы забрать последнее, что у тебя осталось — этот дом, этот покой. Нашу жизнь.

Его голос дрогнул от искренней боли.

— Что мне оставалось? Я защищал нашу жизнь, Линь Юй! — его голос на миг сорвался. — Я пытался до него достучаться, но это была уже не его душа. Только оболочка, наполненная ненавистью. Ты ведь слышал, как он говорил? «Он… всегда… врёт…». Это не он говорил. Это тьма в нём пыталась посеять в тебе сомнение. Чтобы ты отвернулся от меня. Чтобы остался один.

Линь Юй не ответил. Слова Сюэ Лэна отозвались в нём холодом.

Воспоминания накладывались на слова, образуя уродливую, но цельную картину. Слепота мешала тогда всё проверить. Он мог полагаться только на голоса. На тон. На ту панику в голосе Друга…

— Хань Фэн, как это произошло с тобой? — Линь Юй обратился к молчавшей душе, в его голосе звучала мольба. — Кто наполнил твой разум тьмой?

На миг все их общее тело содрогнулось, будто от внутреннего удара.

— Не помню, — голос Хань Фэна прозвучал как скрежет камня.

Линь Юй попытался сложить осколки воспоминаний, но его прервал торопливый, почти ласковый голос Сюэ Лэна:

— Видишь? — мягко, почти сочувственно, сказал тот. — Такое бывает с Опустошёнными. Их память стирается, остаётся только орудие, в которое они превращены. Даочжан Хань не стал бы врать, верно?

Чудовищно. Но в этом была логика. Ложь. Или правда, которая всё объясняла. И это пугало больше всего. Искажённый голос. Неестественная ярость. И тот факт, что его друг, его Хань Фэн, мог поднять на него руку… Нет, не мог. Значит, правда — это не он. Где-то на краю сознания билась мысль: «Слишком гладко. Слишком удобно. Почему Хань Фэн молчит?» Но если он сейчас начнёт копать — он сойдёт с ума. А ему нужно выжить. Им всем нужно выжить.

— Кто это мог сделать? — прошептал Линь Юй.

— Орден Сияющего Огня, — без колебаний ответил Сюэ Лэн. — Они давно охотились на меня. Я знал слишком много об их экспериментах — о создании таких вот Опустошённых. А Хань Фэн, он был свидетелем. Неудобным.

Театральная пауза. Уверенное продолжение:

— Вероятно, от него решили избавиться так же, как и от меня. — его голос лился, словно мёд, а Линь Юй чувствовал, как по его спине бегут мурашки от ярости Хань Фэна.

Хань Фэн сглотнул крик, стиснув волю в кулак. Выдать правду сейчас — значило самому добить Линь Юя.

— Я жил с тобой, — с искренней, ранящей обидой добавил Сюэ Лэн, — носил воду, готовил кашу, чинил эту проклятую крышу! А ты... взглянул — и сразу всё решил. Один только взгляд. «Ты Сюэ Лэн? Ты убийца?» И всё. Приговор. Сорвался, наговорил лишнего. Всё, что сказал в отчаянии, — неправда. А потом ты просто взял и умер. Бросил меня там одного. А я пытался тебя вернуть!

Последние слова прозвучали убийственно весомо. В них была странная смесь обвинения и мольбы. Хотя, осознание всё равно обжигало: его дорогой друг был тем самым Сюэ Лэном.

Если это ложь, то всё рассыплется в прах, оставив лишь пепел вины. Нет. Эту версию он рассматривать не будет. Не сейчас. Не когда Хань Фэн здесь, в нём, и его нужно спасать. И себя. Свою веру в то, что эти годы не были ошибкой. Позором. Окончательным приговором. Ему отчаянно нужно было верить, что его друг не был чудовищем. Эта сладкая, ядовитая ложь стала единственным якорем в море отчаяния.

— Я… я хочу верить твоим словам, — тихо проговорил Линь Юй. — Тогда я услышал его голос, твой страх… и сломался. Я выбираю верить. Чтобы идти дальше.

Он затолкал сомнения поглубже, туда, где уже гноились другие раны. Не сейчас. Сейчас — дышать. Сейчас — выжить.

— Сюэ Лэн, я вынес приговор, поверил лжи и из-за этого прервал жизнь. Но как ты умер?

— Мы живы и мы здесь, — Сюэ Лэн отмахнулся, и в голосе скользнула знакомая насмешка. — Прошлое — ветер, что несет пыль с пожарищ. Обернёшься — пепел выест глаза до крови. А у нас, между прочим, со зрением теперь все в порядке.

Линь Юй не выдержал и звонко рассмеялся — горьким, нервным смехом, в котором слышалась вся его боль и растерянность. И тут же осекся. В воздухе повисло напряжение, густое, как грязь. Слишком много правды. Или лжи. Голова шла кругом.

И словно почувствовав, Сюэ Лэн нарушил затянувшееся молчание:

— Не будем торчать в этой развалюхе. У меня тут припрятаны ножи, деньги...

— Говори где, — холодно отрезал Хань Фэн. — Я возьму. — Он прикрыл глаза и направил ци вниз, к ногам. Энергия потекла по меридианам — привычным невидимым руслам, которые здесь, в теле Линь Юя, были шире и мягче, чем в его собственном, привыкшем к резким ударам. Это будет непросто.

Следуя указаниям, он опустился перед неприметным камнем. Пальцы нашли едва заметные символы — работу мастера. «Как он всегда умудрялся быть на три шага впереди?» — с горькой досадой подумал Хань Фэн.

Тайник открылся. Не просто вещи — тщательно продуманный набор для выживания: монеты, снадобья (как лечебные, так и яды), инструменты (от отмычек до поддельных печатей), и ножи... всегда ножи.

Линь Юй смотрел на вещи, которые Хань Фэн выкладывал из тайника: монеты, снадобья, ножи. Он помнил, как Сюэ Лэн сворачивал этот набор, — тщательно и быстро, когда они только переехали в Город Туманов. «На всякий случай», — сказал он тогда. Линь Юй не спрашивал, на какой именно.

— Набор беглеца, — с отвращением констатировал Хань Фэн. — Он всегда готовился к побегу. Даже когда жил с тобой.

Среди вещей Хань Фэн увидел маленький шёлковый мешочек. Он осторожно заглянул внутрь и обнаружил осколки нефритовой подвески. Подвеска была в точности такой же, как та, что когда-то подарил ему Линь Юй и которую Хань Фэн до сих пор носил на своём мече.

— Я нашёл это во дворе, — непривычно тихо сказал Сюэ Лэн. — После того, как ты...

Он осёкся. Но Линь Юй и так понял. После того, как он умер. Сюэ Лэн подобрал осколки и сохранил. Сам не зная зачем.

Хань Фэн сложил вещи в пространственный мешочек и вышел.

Внезапно его тело дернулось, он споткнулся на ровном месте, едва не упав. «Не смотри туда», — прозвучал в сознании ядовитый шепот. Хань Фэн похолодел от ненависти. Сюэ Лэн заставил его споткнуться, чтобы Линь Юй не увидел то место, где они умерли. В этом импульсе сквозило инстинктивное желание спрятать, скрыть. Как стыд. Или страх.

Надо было отвлечь Линь Юя.

— Действовать может только один. Линь Юй, ты — хозяин тела. Определи очередь.

— Друг мой, но нас трое… — в голосе Линь Юя послышалась неуверенность. Он чувствовал, как между двумя душами натягивается невидимая струна, готовая лопнуть.

— Ты всерьёз доверишь ЕМУ контроль? — Хань Фэн не сдержал ярости. В его мысленном голосе звякнула сталь.

Они вышли со двора. Город встретил их мёртвой тишиной. Когда-то неуютный, но ЖИВОЙ — с криками торговцев, запахом жареной лапши и детским смехом, — теперь словно вымер. Крыши поросли мхом, улицы пусты. Лишь ветер гонял пыль.

Хань Фэн догадывался — это след тех тёмных ритуалов, которыми Сюэ Лэн пытался вернуть Линь Юя к жизни. Жители бежали, напуганные силой, что рвалась из этого двора. Те, кто не успел... Хань Фэн предпочёл не думать о них. Пока.

Он мечтал вышвырнуть этого негодяя в отдельное тело и выместить на нём всю ярость. Особенно после той циничной шутки про глаза и пепел, на которую Линь Юй... рассмеялся. А сейчас Хань Фэн пошел на ложь, чтобы Линь Юй жил. Но эта ложь ложилась на душу тяжким камнем. «Неужели я становлюсь таким же, как он?»

— Разумеется, — тут же вклинился Сюэ Лэн, и его тон был почти ласковым. — Даосы не умеют выживать. Я позабочусь о нашем теле. А заодно — о нашем спокойствии.

— Тебе и впрямь нет равных в искусстве выживать. Раз за разом. — в голосе Хань Фэна звенела сталь.

— Намного дольше вас обоих, — парировал Сюэ Лэн.

Где-то прокричала ворона. Линь Юй вздрогнул, и его голос сорвался на надрывный шепот:

— Прошу вас... перестаньте!

Шёпот был полон такой боли, что спорщики разом замолчали.

«Еще одно слово — и он сломается окончательно», — с ужасом подумал Хань Фэн. И он сглотнул ярость, отступая.

— Хорошо, — после паузы, уже спокойнее, сказал Хань Фэн. — Тогда определим, чьи навыки уместны в какой ситуации.

Он рассказал об игре из своего монастыря, где наставник оценивал склонности учеников через гипотетические ситуации. Линь Юй оживился — нечто подобное было и у них.

— Давайте уже поиграем в ваши игры, — с напускным безразличием произнес Сюэ Лэн. — Итак, постоялый двор. Нет свободных комнат. Мне бы её тут же выделили, да еще и спасибо сказали. А вы?

— Как ты этого добьёшься? — мягко спросил Линь Юй.

— О, люди становятся очень сговорчивы, когда понимают, что их жалкая жизнь висит на волоске. — Сюэ Лэн сказал это так же просто, как о погоде. — Знаю, ты не любишь убийств. Можно просто показать нож.

— Но ты отнимешь комнату у других! Хозяин потеряет последних постояльцев! Его семья останется без куска хлеба! — возмутился Линь Юй.

— Какое мне дело до них? — искренне недоумевал Сюэ Лэн. — Мне нужна крыша. Все просто.

— Ты вообще способен думать о ком-то, кроме себя? — не выдержал Хань Фэн.

— Конечно, — без тени сомнения ответил Сюэ Лэн. — Я думаю о тебе. Ты — невыносимый зануда. И я думаю о Линь Юе. Он мне нужен.

Его тон был настолько искренним, что от этого становилось лишь страшнее — без привычной насмешки, голо и почти жутко.

Они вышли из города. С каждым шагом по лесной дороге камень на душе Хань Фэна становился чуть легче, а воздух, пахнущий хвоёй и свободой, — чуть свежее.

Линь Юй шёл, и все, что он видел, было подобно глотку живой воды после долгой жажды. Сердце колотилось и перехватывало дыхание. Он видел. Золото заката, переливающееся в зеленоватую лазурь, одинокий цветок у дороги, иглы сосен на фоне неба.

Лес поглотил дорогу, укрыв её изумрудным ковром. Туман отступил, уступив место прохладе. Воздух был влажным и холодным — ранняя весна и природа только начинала пробуждаться. Горные пики, словно нарисованные тушью, резко выделялись на нежно-розовом небе. Глубокая синева в местах, куда на склоны гор падала тень, завораживала.

Меж деревьев блеснула гладь озера. Идеальное место для ночлега. Решение было мгновенным и единодушным. Наклонившись над водой, Линь Юй замер. В отражении на него смотрел человек с глазами, пылающими холодным фиолетовым сиянием. Как у того, кем он сам стал, приняв тьму.

«Три души… Сосуд переполнен. Избыток энергии проливается светом туда, где была тьма».

Вода в затоне была странно спокойной — ни ряби, ни ветерка, словно само место застыло, давая ему увидеть себя. Линь Юй смотрел на свое отражение и не узнавал.

Он помнил себя юношей с мягкими, почти девичьими чертами, которых стеснялся. Теперь на него глядел молодой мужчина: черты заострились, скулы стали резче, в уголках глаз залегли тени — следы боли и прожитых в темноте лет. Волосы, когда-то аккуратно убранные в узел по уставу Школы Белого Лотоса, теперь неровными прядями спадали на плечи. Белое ханьфу, бывшее символом его чистоты, обтрепалось, но всё ещё хранило следы прежней изящной вышивки — серебряные лотосы на рукавах и вороте. Он был выше, чем помнил себя, и худее — годы скитаний вытянули тело, лишив его юношеской округлости. Плечи, привыкшие к посоху, стали шире, но руки сохранили тонкость — руки заклинателя, а не воина.

Хань Фэн, смотря на отражение, подумал: «Он отдал мне зрение. А я прогнал его. Сказал, что не хочу видеть. И он ушёл — слепой, один. И попал в руки этого чудовища. Я должен защитить Линь Юя. Даже если для этого придется терпеть Сюэ Лэна внутри».

Линь Юй зачерпнул воду. Ледяная вода обожгла лицо, смыла пыль. Пальцы привычно пробежались по волосам, распутывая пряди. Белое ханьфу было в пятнах, но он прополоскал край рукава в озере и протёр лицо ещё раз. Когда он поднялся, ему стало легче дышать. Словно вместе с грязью ушла не вся боль, но её часть.

Хань Фэн смотрел на рукав с символом Школы Белого Лотоса и с горечью вспоминал Знак Монастыря Белых Снегов, вышитый серебром на рукаве его старого тёмно-синего ханьфу: многолучевую снежинку. Теперь этот узор некому носить.

— Какие у тебя глаза, Юй-гэгэ! — в их мысли ворвался весёлый голос Сюэ Лэна. — Прямо как у демона высшего ранга! Где взял?

— Друг... — Линь Юй запнулся на слове «Друг», осознав неуместность обращения. — Если мы выйдем к людям, возникнут проблемы. Я не хочу снова носить повязку, но иного выхода не вижу.

— Это пустяки! — с лёгкостью отозвался Сюэ Лэн. — Доверься мне. Сделаю неотличимыми от самых что ни на есть обычных.

— Какую из своих мерзких уловок ты задумал? — голос Хань Фэна прозвучал обжигающе холодно.

— Простая иллюзия, не более. — В тоне Сюэ Лэна сквозила ядовитая насмешка. — Разве я вас когда-нибудь обманывал?

Линь Юй отвёл взгляд от воды и опустился на траву. Наконец за этот безумный день наступила тишина — не только снаружи, но и внутри. Хань Фэн молчал. Сюэ Лэн, казалось, тоже устал от собственного яда. Линь Юй обхватил колени руками и тихо спросил:

— Что теперь? Куда нам идти?

— Нужно убираться подальше от Города Туманов, — отозвался Хань Фэн. Его мысленный голос звучал глухо, но твёрдо. — Орден будет искать его. Если найдут нас в таком виде — не знаю, что хуже: что нас уничтожат или что начнут изучать.

— Не найдут, — перебил Сюэ Лэн. — Я мёртв, забыли? А вы — мои жертвы. Трагическая история. Но праведник прав: в глуши безопаснее. К тому же, — он сделал паузу, и в его мысленном голосе прорезалась знакомая насмешка, — нам нужны деньги. И место, где можно спрятаться и подумать, как разделиться.

— Разделиться? — переспросил Линь Юй.

— А ты хочешь вечность провести в одной клетке с нами, Юй-гэгэ? — в голосе Сюэ Лэна скользнуло что-то почти искреннее, но он тут же добавил: — Я — нет. Мне и одного праведника за глаза хватало, а тут их двое.

Хань Фэн промолчал, но Линь Юй почувствовал, как в глубине сознания что-то натянулось — не то согласие, не то временное перемирие.

— Значит, решено, — тихо подытожил Линь Юй. — Идём в ближайший город, пополним припасы и узнаем, что творится в мире. А потом — в глушь. Искать способ выжить. Всем троим.

Они разбили лагерь.

Линь Юй поймал себя на том, что вслушивается в шаги Сюэ Лэна. Эта привычка осталась с тех пор, как они жили вдвоём в лесной хижине. Он всегда знал, где Друг, — по звуку шагов, по дыханию, по тому, как тот точит нож.

А сейчас пламя костра рисовало танцующие тени, искры уносились в темно-синюю высь. Линь Юй, заворожённый, следил, как огонь пожирает дерево, оставляя багровые угли, которые ветер на мгновение укрывал пеплом, словно серым покрывалом.

— Может, расскажу историю? — игриво нарушил тишину Сюэ Лэн. — Слышал когда-нибудь про жену, что послала мужа за репой?

Линь Юй молчал. Сюэ Лэн воспринял это как согласие.

— Значит, так. Жила одна женщина. Муж её — дурак дураком, но репу любил. Вот она и говорит: «Сходи на рынок, купи репы». Он пошёл, да по дороге возьми и утони в канаве. Прибегает соседка: «Твой муж утонул! Что же ты делать теперь будешь?» А та в ответ: «Не знаю… Рис, наверное».

Смех вырвался — горький, нервный. Линь Юй осёкся и прижал ладонь ко рту.

Сюэ Лэн вспомнил, как тот раньше смеялся — легко, открыто. И сам был таким же. А сейчас Линь Юй тихий и сломанный. Как будто его разбили и кое-как собрали обратно.

— Теперь моя очередь, — голос Хань Фэна был тих и неестественно ровен. — Скорпион попросил лягушку перевезти его через реку. «Нет, — сказала лягушка, — ты ужалишь меня, и я умру». «Это неразумно, — убеждал скорпион, — ведь я тоже погибну». Лягушка согласилась. Но на середине реки скорпион ужалил её. «Зачем? — прошептала она, умирая. — Мы оба умрём». «Прости, — ответил скорпион. — Такова моя природа».

В тот же миг поленья в костре с грохотом рухнули, выбросив сноп ослепительных искр. Яркое пламя погасло, словно ему перерезали горло. И тьма обрушилась на них.

-----------------------------------------

(1) - Гэгэ (哥哥, gēgē) — китайское слово, которое переводится как «старший брат»