Костяное солнце

Ладье крайне повезло, что служанка – уступчивая ведунья, которая соглашается потворствовать безумствам. За обман князей такой, как она, полагается каторга, но Порушка любит её настолько, что всё готова снести. Ладья хотела бы любить кого-то столь самоотверженно, но в том очень много глупости. Она не может себе позволить – её личико и так вызывает у окружающих мысли о глубокой наивности и юном уме.

Таково неё предназначение – протягивать руки для поцелуев, кружиться в танцах с князьями и быть рекламой семьи. Хотя Елисей бы справился с этим куда лучше – одна его белозубая обаятельная улыбка чего стоит. Он очаровывает сударынь только ей, не говоря уже о кудрях светлых и приятном голосе. Ладья не злится на него за то, что после несчастья Агнии он занял наследное место; Ладье всё равно не досталось бы. Разве что несправедливо как-то выходит – может, если бы всё сложилось иначе, она бы была свободнее. Семья ничего бы от неё не требовала. Но думать об этом – только душу себе травить, которая и так уже отравлена чернилами на груди.

Настасья говорила, что по поверьям дамрак отдаёт демонам и навьям части души и разума раз за разом. Ладья смеялась. Возможно, тогда её бездельничающей семье было бы, чем заняться. От их образа сейчас осталась лишь спесь и множество былин, сказок и выдумок, а титул их почтенный скорее из-за заслуг предков. Она злится на Елисея не потому, что он получил его, а потому, что брат поступил так, как она всегда мечтала. Сбежал от всех в леса и стал там жить в спокойствии и беззаботности, довольствуясь лишь компанией Марьева, который, как цепной пёс, продолжает шарахаться к нему как к себе домой. Елисей ушёл от всех, избежав сокрушённых вздохов и разочарованных взглядов.

Ладья же теперь их получает за двоих.

Она садится и вытягивает спину, за руки себя наверх – как мама в детстве учила, к «солнцу» – как бы оно ни выглядело и зачем бы к нему ни нужно было тянуться. Мама сделала ей костяное солнце – смешное и кривое с ветвистыми как деревья лучами, чтобы она всегда могла видеть, куда расти – и никогда не забывать о последствиях своих ошибок.

Ладья лениво поднимается и пропихивает бумажку, сложенную вдвое, под дверь – вскоре она слышит шаркающие шаги. Уголок листа исчезает в щели, откуда через мгновение слышится запах свежих сырных лепёшек. Слюнки текут от елисеевской стряпни. Она прислушивается к удаляющимся звукам и стихающим разговорам, и быстро приоткрывает дверь, чтобы забрать тарелку.

Ей ещё брести обратно в надежде никого не встретить по пути; ужин уже пропущен. Лихо – одиночки, у них нет стай, но нельзя быть уверенной в том, что ныне здесь не бродит ещё какое-нибудь чудище. На полках стоит семейный многотомник про существ дивных. Ладья тянется масляными пальцами к одному из них. На жёлтой бумаге расцветают рисунки – мавок, аук, водяных. Они выглядят страшно и привлекательно, по-особенному волшебно. Смотреть на картинки Ладье нравится куда больше, чем встречать таких наяву.

Она лежит недолго, бездумно листая книгу, слушает возобновившиеся разговоры за стеной. Кого-то, кто редко и тихо болтает с южным говорком, зовут Велизар, но она не слышит ответа на свой молчаливый вопрос, откуда он вообще здесь взялся. У брата нет друзей – только семья и Аркас.

Становится любопытно; Ладья, лениво поднявшись с постели, проворачивает ручку двери и выглядывает в щель. Он сидит за столом, ссутулившись, и нервно крутит в руке бесцветный камень. На груди не блестит монеты, но навряд ли он работает с Аркасом – тот редко подпускает других к делам. Вид у Велизара измотанный и болезный – он худой, скулы выступают над щеками, будто не ел несколько дней. На плечах висит расшитая рубашка брата, а глаза бегают боязливо. Он вызывает множество вопросов, но взгляд привлекают волосы, длинные, светлые, удивительного кремового цвета, что рассыпаются, чуть влажные, по плечам.

Его вид не отвечает ни на одну загадку и только разжигает любопытство. Тёмный взгляд, будто сотканный из мрака, скользит по щели. Ладья прикрывает дверь в испуге быть замеченной, но, улёгшись на постель, не может выкинуть его из головы.

Он, наверняка, беден; всех званных она знает по именам. Среди них Велизаров нет. Он говорит с Елисеем как с господином, аккуратно и опасливо, говор простонародный изредка проскальзывает в речах. Глаза его чёрные, но, отнюдь, не дамраковы, а сердце мягкое, раз пошёл искать. Велизар в её собственном оседает нерешённой задачкой «с чёрточкой», неожиданно сложной для столь простого человека.

Ладья блуждающими сонными мыслями хочет встретиться с ним ещё.

Она выдёргивает себя из дрёмы, убаюканная болтовнёй и нежеланием идти до поместья через тёмный вечерний лес. Но всё-таки придется; родители зайдут неловко потоптаться у дверей её комнат перед сном, чтобы спрашивать о пустом. Обычно младших детей любят больше, но никто не знает, что делать со своевольной Ладей. Рада хотела красавицу-дочку без долгов перед фамилией, обычную девочку, на неё похожую, пусть и не ей рождённую, в ораве обозлённых наследников Избы. Она успела поиграть с Ладьей всего несколько лет прежде, чем долги появились. А желание их исполнять только поубавилось, и дочка-игрушка стала пропадать, будто украденная тоскующим домовым.

Хотя они догадываются, что дома её не сыскать даже ему.

– Что это? – раздаётся резкий шёпот из двери.

Ладья оглядывается и улыбается брату подсохшими губами, а потом возвращает томик энциклопедии на полку и вручает ему тарелку.

– Забрела случайно сегодня, – уверенно врёт она. – Ближе к северу, к столице, есть целый кусок такого леса. Я не знаю, что это, но, подумала, ты захочешь посмотреть.

Елисей щурится с сомнением и долго задумчиво молчит, но в конце концов принимает её правду и на сей раз.

– Дякую за ужин. Когда отбываете?

– Завтра ближе к полудню. Тётка не отстанет, пока не приеду. – Брат усмехается.

– Давно пора, Лис.

Елисей смотрит на неё, и искорка веселья ускользает из его взгляда.

– Знаю. Просто не хочу внимания. Все будут гадать, сошёл ли я с ума и обратился ли в какую-нибудь тьму зубастую.

– Понимаю, но имей совесть. – улыбается Ладья озорно и легонько бьёт его по плечу.

Из прихожей раздаются громкие возгласы и недовольный бубнёж Велизара: Ладья, схватив сумку и ножны с мечом, дёргается к окну.

– Увидимся в Навиграде, – бросает она громким шёпотом, но замирает у рамы. – Положи его сюда.

Она ревностно относится к своей каморке, но позволяет, за толику заботы. Его сутулая спина наверняка болит, и пробежка от чудища через лес заставит только сильнее, а отсюда до города долго ехать. Ладьи всё равно здесь не будет, жадность ни к чему – отец вобрал её всю. Не хочется ему уподобляться. Подмигнув изумлённому Елисею, она выскальзывает на ночной холод.

Дорога в столицу предстоит не только Елисею, но и всей семье. И всё равно Ладья приедет раньше, ведь склеенная на соплях громадина Аркаса медленнее новых самоходов, что есть у них – это даёт фору. Ей ещё предстоят дела.

Зарев уступает место осени, она несёт с собой холода и печаль, очерствляющую мысли неволю в стенах дворца. Матушка беспокоится, что Ладья часто уходит гулять в прохладные дни. Надевает портки и рубахи, закидывает на плечо небольшой меч и бродит в чащах, ищет озерца и ключи, теряется в скошенной траве, упражняется, освобождает страждующую голову от всего лишнего, чтобы не сойти с ума раньше, чем она уйдёт из родного дома прямо кому-нибудь в руки.

Нужно перетерпеть ещё год, пока она не отметит двадцать первый и не вступит в полнолетие, чтобы разрешение отца не было нужно.

Но если не повезёт, то лучше эти руки будут принадлежать хотя бы герцогу Росокову, который кажется вполне понятным. Разве что несколько высокомерным, но честным; он не скрывает своё пьянство. Им, наверное, было бы удобно пожениться, но отец не даст добра. Нету никакого толка для него в браке с иноземцем, ещё и ниже по чину – даже ниже отцовского. Но Даян себе на уме, и, кажется, кроме внимания царя и мелких развлечений ничего в жизни не ищет. Они часто видятся по воле Агнии, которая водит его спутником по балам, пляскам и праздникам. Всем одинаково скучно – и одинаково холодно. Каждый не на своём месте – один Елисей, кажется, сорвал куш. Поэтому от мысли, что брату нужно хотя бы на недельку оказаться в Навиграде, на губах пляшет злорадная улыбка.

Ладья бродит по тропкам долго, заплутав в темноте непроглядной, от которой не спасает даже фонарь, позволяет мелким ветрам хватать её слова, срывающиеся с губ речами без адресата. Из всех её союзников лишь волшба колет пальцы и грудь, рукоятка меча греет ладонь, обещая вред каждому на пути, а Порушка греет чай после дороги, хлопоча вокруг извечными завываниями о здоровье. Пожалуй, три союзника – это уже довольно много, таких могущественных – особенно служанка. Она за неё все силы мира подымет, и если её причитания – это цена, то Ладья согласна.

Но пока ей нужно лишь время – найти пути любого толка и больше никогда не быть куколкой.

***

Накинув капюшон и губы разукрасив чёрной помадой, чтобы отвлечь внимание прохожих от общей картинки, Ладья идёт по небольшому деревянному городишке неподалёку от усадьбы. Покрытие, старое и неровное, идёт только по основной улице и её притокам. Никто никуда не торопится, потому что торопиться по таким дорогам себе дороже. Избушки ютятся рядом с панельными домами с клеёнкой под камень на стенах. Ладья усмехается; руды – ценный ресурс, но все хотят почувствовать себя чуть ближе к богатству.

Каждый ребёнок знает – камень есть колдовство; с ним, как и с волшбой, надо быть бережным. Они не расходуются по пустякам. А потом каждый ребёнок узнаёт, что камнеграды – это совсем другое. Потому туда так стремятся: из зависти ли, из желания. Впрочем, ещё позже узнаётся и то, что деревянные дома – это условность. Дерево там только снаружи – в стенах же прячутся такие же каменные плиты, иначе при первом же коротком замыкании сгорят всей страной. Они – головоломка, особенно для тех, кто рос в каменных городах. Ладья может отличить один дом от другого в Навиграде, по цвету, по резьбе, но снова теряется среди деревянных, будто они одинаковые и слишком разные при этом.

– стезя Мормагон, – шепчет она, и сердце начинает биться чаще.

Развернувшись, Ладья идёт обратно до тех пор, пока оно не перестаёт шалить, и поворачивает в один из узких переулков. На резном домишке неподалёку через букву светится вывеска пивной. Тёмная макушка выглядывает из двери; Мор оглядывается по сторонам. Сердце постепенно замедляется и приходит к обычному ритму.

– сэ, – чуть поджав гортань, выдыхает Ладья.

Она юркает в дверь, что тут же закрывается за ней.

– Снова в тёмную лезешь, а, Тура? – мягко упрекает её Мормагон, ступая вразвалочку по некрепким доскам.

Он всегда чувствует волшбу любого толка – на то он и бог. Молодой совсем, странный, можно сказать, бессмысленный, но ошибиться с его происхождением невозможно. Похожих способностей нет у людей; один его вид вызывает глубокое благоговение, ничем однако не отличающийся от человеческого. Паволока у Мора особая, заставляет поджилки трястись, внимать словам и преклоняться. Ладья привыкла со временем, но волнение и восхищённый трепет до сих пор пробирают при встрече.

Богов после Первой войны не видел никто, до сих пор где-то спящих али прячущихся, пока Мор не ступил на землю. Он говорит, что такой не один, но в мире пока не было замечено никого подобного. Только слухи и болтовня, привезённая Аркасом из Пиратской гавани15, вещает о новом местном владыке, что держит всех в страхе, но подражатель то или иная сущность, неизвестно даже божеству. Но верить пьяному бреду ушкуйников, как идти на поводу у психбольных, утверждающих, что жар-птица с ними в одной комнате.

Наверное, верить человекоподобной хтони, зовущей себя божеством, тоже не признак ума, но сложно спорить с тяжестью прожитых лет, тенями залёгших в чертах и ему даже не принадлежащих. Мормагон говорит о Первой войне с уверенностью солнечного бога Хорса, и рассказывает безупречные истории, сложенные из сотен сказов и семейных былин, будто он был везде и всюду.

Людям неподвластны только время и свет – Мормагон с плёночных снимков ни на год не постарел.

Елисей сначала сомневался в байке о «тени» солнца, воплощённой в отдельное существо со странным южным именем, но, разобрав запылившееся приданое, оставшееся от бабушки, нашёл их, возрастом с полвека, и долго рассуждал о том, как такое возможно. Позже Агния через свои стези обнаружила архивы записей царя Беломира, к которому Мор пришёл на поклон. Юный государь не сомневался в его божественности ни на миг, будучи наместником создателей на земле.

На вопрос, почему Мор, будучи осколком Хорса, не ушёл к богам, тот предпочитает не отвечать. На тот, почему остался среди людей и прикидывается ими – тоже.

Ладья откидывает прядки чёлки, съехавшие на лоб. Она не отвечает на его вопрос, будто дразнится, лишь губы совестливо поджав:

– Загубишь себя, – сокрушённо отвечает Мор и проходит глубже в пивную, гремя сапогами. – Зачем пришла?

Ладья знает, что брат попросил приглядывать за ней, так, словно ничто меньше божества не может сдержать её буйный нрав. Мор и не скрывает просьбу; ему чужды стыд и неловкость. Но они хорошо поладили, так что Ладья даже не злится на недоверие; с друзьями у неё туго, а Мор будто не против того, что она называет их этим глупым человеческим словом.

Она копается в карманах плаща и вытаскивает из внутреннего кармана рисунок, как тот, что она вчера отдала Елисею, и протягивает ему. Мор промаргивается, явно уставший от пятничных гуляний, и всматривается в каракули.

– Это лес дальше на северо-запад. Всё чёрное, будто в золе. Знаешь, что творится?

Мормагон хмурится, и это непривычно смотрится в его обычно равнодушных чертах. Он чешет щёку и, облокотившись на стойку, спрашивает:

– Вороном летала?

– Не надо, – отрезает она.

Не могучему богу хвори судить её за жажду силы, будь он хоть тысячу раз частью самого Хорса. Пускай отказывается помогать искать пути дамраковы, но не корит. Ладья давно уже знает, что ей никто не станет потворствовать в том, чтобы выменять родную волшбу на темноту запретной: на пути лишь бы не стояли. Ей уже немало лет, и то её личное дело.

Но сейчас этим укором Мор лишь пытается скрыть незнание, что случилось в лесах, словно его самого пугает жалкая неосведомлённость.

– Не имею представления, – прикусив синеватую губу, отвечает он.

Ладья поникает, едва сдержав жалобный скулёж. Ей бы хоть немного везения, пока неясная тьма, лишающая сил даже свободнейших из созданий, не обернулась кошмаром.

Мор учил её принимать перемены со стойкостью и терпением; понимать брата, относиться без лишней жалости к сестре, прощать родителям недалёкость, но сначала – вычеркнуть жалость к себе. Учил, что единственное постоянное, что у всех, даже у самих богов, на самом деле есть – это перемены, и больше ничего. И теперь перечил сам себе.

Она никогда не видела его столь нервным за годы дружбы: напряжённым, встревоженным и растерянным. Мормагон, бог хвори, вопреки своей сути, всегда расслаблен и спокоен. Ладья в шутку звала его богом хмеля – будто пьяные глубокие разговоры на кухнях и выстенках его рук дело. За столько лет среди людей Мор будто примерил на себя людскую кожу.

Мормагон оказался в её жизни тогда, когда Елисей только уехал в Избу, и помог ей перестать так сильно переживать и оглядываться. Он сделал многое для того, чтобы Ладья осознала происходящее должным.

А теперь сам, будто юнец, дёргано стучит ботинком по полу и, тяжело вздохнув, мусолит мятую бумагу.

– Я отвезу тебя до леса, а там провожу к своим. Не суйся пока в чащи, – строго приказывает он.

Ладья усмехается.

– Перемены – это единственное существующее постоянство, Мор, – нервно напоминает она его же слова.

Тот поворачивается к ней и застывает на мгновение. Лицо его искажает страдание. Он сдавливает кисть руки пальцами, будто хочет коснуться в поисках опоры, и тяжело вздыхает. Ладья поджимает губы – сердце терзает чужое одиночество и вынужденная неприкосновенность.

И Елисей, и она однажды испытали на себе его волшбу, сбивающую с толку; повторения не ищут.

– Не такие, Тура, – говорит он тоном, не требующим пререканий.

Ладья кивает, потупив взгляд. Предчувствие относительно золистого леса не подвело; даже боги не совсем понимают, что это такое и откуда идёт. А значит, Ладья ещё в своём уме – эта временная константа ей нравится.

***

Самоход трясёт на каждой кочке; то не меняется из года в год, когда они едут в город из летней усадьбы. Только становится хуже; но порча – тоже перемена, так что Мор, наверное, прав. Ладья, иногда дёргая шеей от обилия украшений, устало смотрит на дорогу весь путь.

Родители обсуждают скорые званые вечера, с привычной лёгкостью возвращаясь к обычной жизни. Их ничего не заботит, и это вызывает снисходительную улыбку. В их наивности есть что-то, чего и Ладье бы хотелось; беспечная радость людей, необременённых душевными терзаниями и трудностями значительнее бытовых.

Они, будучи обычными колдунами, служат царю и своему дому – просто и незатейливо. Её показная любезность тоже не великий труд, но беспокойство не оставляет, как мАгнитом цепляясь ко всем прочим волнениям.

Нарастающее напряжение в груди даёт понять, что город близко. На неё накатывает слабость, пока родители, наоборот, расправляют плечи и приободряются после долгой дороги. К Навиграду снова придётся привыкать какое-то время; каменные чащи, пускай и красивы, и полны жизни человеческой, душат.

Сады здесь почти такие же пустые, как тот чёрный лес. Елисея город совсем ломает – кроме грязной воды реки и такого же затхлого воздуха ему не на что надеяться.

Весь город, стоит им проехать тихие окраины, гудит разговорами, рекламой и скоморохами. Галдят чайки и торговцы у лавочек, уличные музыканты перебирают струны гитар и балалаек. На улицах много людей в самых разных одеждах – приезд Елисея будто праздник. В этом, несмотря на всю усталость, Ладье видится столько воли, что хочется выйти и пройтись по главной стогне, собирая вежливые улыбки и поклоны. Хоть ей и неудобно в саяне, а тугая коса, натянутая на макушке, пытается избавить её от мелких морщинок.

Дворец уже маячит на горизонте красивыми резными крышами, арками, расписанный всякими чудесными существами и растениями. Он кажется пёстрым пятном среди белого неба. Но прежде, чем войти туда, Ладья встаёт на набережной канала напротив ворот. Река волнуется мелкой рябью. С проспекта доносится хрустящий повсеместный шум, и желание затеряться в улочках уходит – далеко остаются музыканты, рекламы и торговцы. Её отчаянно тянет обратно в леса.

К ней, проводив родителей в дом, подходит старший слуга.

– Привет, Людмил.

Она слабо улыбается ему.

– День добрый, барыня. Каждый раз удивляюсь, как тебе идёт усадьба. Возвращаешься всегда краше прежнего, румяная, глаза блестят, – сорит он лестью.

Это глупо звучит, но Ладья всегда любезно кивает на его слова. Конечно, ей хорошо в лесах – она природница, иначе просто не может быть. Только у Агнии; та уже машет ей с крыльца.

– Позволь проводить, – говорит слуга и протягивает ей локоть.

– Проводи, – устало соглашается Ладья и идёт за ним следом, оставив набережную.

Остановившись у изгороди, она поддевает пальцем зачахший вьюнок и, направив силу в пальцы, заставляет его встрепенуться. Жаль, чтобы вдохнуть в себя жизнь, нужно гораздо больше

.