Костяное солнце

– Погодите, – голосит он. – Там же... девушка была с нами, надо сходить проверить, как она.

Елисей оборачивается с улыбкой.

– Я всё, что здесь происходит вокруг, чувствую. Дышит, сидит там где-то, отдыхает. Это сестра моя, выйдет, если захочет. Но коли тебе так спокойнее будет, сходи. Мы у дома подождём.

Его уверенные слова, однако, не убеждают, и Вел идёт на огоньки дотлевающих углей, что раньше были одноглазым. Он совсем теряется – если сестра, то тем более волноваться должен, а не отмахиваться. Может, не первый уже раз, знает её возможности, но в родных краях так не принято. Надо добром на добро.

Странные они все – что княжна здесь забыла? Должна в столице красоваться и на развеселицах отплясывать, а она по лесам бегает, будто тот ей милее. В родном селе из заморочек только скудоумие, сумасшествие и пьянство, и развлечения богатых Велизару непонятны. Но её смелость восхищает.

Голову ведёт от горького дыма, но он с опаской ступает на границу леса.

– Ты здесь? Княжна Ладья... С тобой всё хорошо? – спрашивает он тихую округу.

Слышится шелест в кушерях поодаль, но сквозь ветки не рассмотреть, зверюга мелкая мечется или человек. Вел делает несколько шагов, имя клича, и замолкает только когда видит русую макушку, прислонившуюся к широкому стволу. Ладонь юрко прячется, скользнув по траве. Слышит, значит, вправду не желая показываться – и славно.

– Дякую, – говорит он тихо, но не тревожит.

Волнение отпускает, расходится по рукам патокой, и Велизар, улыбнувшись, возвращается на поле.

Он спешно идёт к избушке. Та заинтересованно, как совушка, оборачивается к нему и забавно наклоняет своё деревянное туловище туда-сюда, присматриваясь. И не скажешь, что она сторож разлома, что мёртвым последний путь. Просто большая-большая животинка домашняя. Гладить её, правда, Велизар не рискует, останавливается перед ней столбом. Зайти не тянет – она всё ещё старая, ветхая и местами подгнившая, хоть и видно, что Ядвигов за ней ухаживает. Как княжич живёт в ней столько лет?

Только вот Елисей и Аркас стоят дальше; Вел перестаёт что-либо понимать.

– Дом дальше, Велизар! – кричит княжич.

Обогнув избушку, Вел видит между деревьев небольшое строение вполне современного вида, с покатой крышей и забавным ветряком в виде петушка.

– Ты не живёшь в Избе?..

– Конечно нет, я же не дурак, – фыркает княжич и отпирает дверь.

Тот не выглядит роскошным и даже богатым ни снаружи, ни внутри; Велизар оглядывается по сторонам, оказавшись в тепле, и видит лишь скромную кухню, круглый стол со скатертью и узкий проход с двумя дверьми.

– Нечасто у тебя гости, княжич, – говорит он, оставив мешок с пожитками на полу у входа.

– Я никого и не жду, – хмыкает Елисей. – Все, кого я хочу видеть, знают сюда дорогу или пришли с моими друзьями. – Он улыбается, видимо, так и не оставив попытки искупить вину.

Велизар проходит глубже в дом, но смотреть внутри нечего – ни картин, ни плакатов, ни мелочёвки какой суеверной в углах не находится.

Когда он возвращается в кухню, Аркаса там уже нет, а из ванной слышится шум воды. Елисей же копается в аптечке – только сейчас Велизар чувствует, что у него разодраны руки. Выглядит он в целом не слишком опрятно для гостя блаженного княжича – будь у зеркала рот, оно бы, наверное, сказало ему пару ласковых.

– Не против, я тебе на кухне постелю? Тут нет живности, перину надо достать из кладовки просто, – неловко говорит Елисей и усмехается.

Даже перину. Приятно.

– Конечно, Елисей… Как тебя по батюшке?

– Я же сказал, ни к чему это. Прости ещё раз. Иногда сам начинаю верить в сплетни, что я крышей тут поехал. Не так, как все говорят, но в какой-то мере, – печально бормочет он. – Заголовки смешно читать, мы с Кисой умираем, когда он тут бывает. Но в каждой шутке, знаешь.

– Киса, – Велизар пробует на вкус слово. – Последнее существо, на которое он похож, это на кота, если честно.

– Это так кажется, – с какой-то особой заботой и нежностью говорит Елисей. – Просто он мало кого пускает в свою жизнь. С теми, кто есть, и то проблем не оберёшься, так что мы все не слишком людимые.

Княжич внезапно оказывается человеком свободным и будто совсем не боящимся говорить, хотя каждое слово можно обратить против него. Злоба чуть унимается после откровений, и Велизар, протянув ему руку, усмехается и отвечает:

– Ладно, мир. Но прошу, не поступай так больше. Людям, знаешь, не слишком нравится себя хоронить.

Во взгляде Ядвигова мелькает едва заметная грусть и тут же пропадает, сменяясь былой беззаботной улыбкой.

– Знаю. Давай, иди в душ, а потом будем тебя латать, закров.

– Можно попросить? Мне бы шмоток, а то эти хоть в мусорку, – он показывает на грязную рубаху и продранные штаны. – Я верну потом деньги.

Хорошо, что он убрал плащ в мешок, а то ходил бы до зимы без верха.

Под горячими струями тело размякает. Велизар стоит, привалившись к плитке. Камень лежит на стиральной машине, невзрачный и нелепый. Мысли лениво ворочаются в черепушке, расталкивая извилины насильно. Вел представляет, чем он может стать в руках мастера – и его самого. Как под потоками волшбы заринит изменит форму и как восхитительно будет стать тому свидетелем. Смотреть и считать минуты до мгновения, как тонкие заслонки обратятся нерушимой защитой.

Хотя скорее всего пройдут часы, которые он перестанет считать на втором: огранка – долгое и изматывающее дело, которое культура превратила в романтику.

Велизар выходит из ванной, когда за окном уже вечереет; стол накрыт, а кухня пахнет чем-то печёным и пряным. Из музофона доносятся заграничные песни; они странно звучит в стенах деревянного дома посреди леса. Вокруг висят травы, обереги, а низкие потолки грозятся придавить их высокие фигуры. Аркас, прежде укутанный в несколько слоёв вычурной, пёстрой на мелочи одежды, сидит в спортивках и безрукавке, оголяющей покрытые татуировками и фрагментами мозаики руки, и улыбается.

Последние два дня вполне похожи на комнату этого дома, где играет иностранный джаз, а на столе стоит ендова пива и всякая закусь.

Велизар стоически терпит все княжеские ухищрения с какими-то зельями, лекарствами и бинтами, и думает об обречённом «знаю», осевшем в голове. Он копается в памяти; нет никакой страшной тайны или интригующей загадки. Велизар за светскими страстями не следит, но желтухи сложно избегать, особенно касающейся не знаменитостей и лицедеев, а самих княжеских династий.

Вспоминается какая-то давняя история с его сестрой Агнией, первой наследницей Избы, которая то ли свалилась в Навь за бабкой их, то ли что – её теперь редко печатают в газетах и журналах. То, что она жива – всем известно, но её лицо показывать перестали то ли из-за страха перед самой Мареной, то ли из простого людского ужаса. Но ей проводили похоронный обряд, как принято хоронить всех после попадания в Навь. Ещё в школе старшие говорили, что она была на своих же похоронах.

Обряд дикий; она же ходит где-то по улицам, и живёт так же, как и жила раньше. Хотя насчёт последнего Велизар не может быть уверен – ни одной газете не расскажут, что с ней на самом деле. В Паутине, может быть, но у Велизара на хорошие устройства с сетями просто нет денег. Лезть княжичу в душу он не станет, а то мало ли, что ещё придёт тому на ум.

Он удостоился большой милости – сам блаженный князь заматывает ему руки бинтами, как будто Велизар не бедный простолюдин, а ему всё это по положению. Мама учила быть благодарным.

– Царапины на пальцах придётся потерпеть, Зар. Можно же так?

– Можно. Сначала царь, а потом ты, куда мне ещё выё…? – начинает Вел, но обрывает себя на полуслове.

Елисей тяжело вздыхает, но спорить перестаёт. Велизар разминает руки, морщась от царапин, и берёт заринит обратно в руки.

– Ты есть тоже с ним будешь, вместо хлеба? – ехидно спрашивает княжич.

Вел кисло улыбается.

– Садись, – говорит Елисей. – Кис, это обязательно? – беззаботно продолжает он начатый до его прихода разговор.

– Галина Сергевна мне голову откусит, ес я ещё хоть одну отговорку ей принесу. Ну, из малого, вскипятит мне кровь, а я, знаешь, не слишком похож на существо, обожающее кипяток. Особенно внутри себя, – негромко отвечает Аркас.

Велизар усмехается и берёт чашку.

– О чём разговор? – робко спрашивает он, полегчав от кружки пива.

Хмель колко и приятно расходится по рукам.

– Лис уже полгода обещает приехать в Навиград, но каждый раз, когда я собираюсь забрать его, находится новая причина этого избежать, – чуть раздражённо бормочет Марьев и залпом допивает свой стакан.

– Вы решили из своих имён собрать зверинец? – хмыкает Вел и тянется к салату.

Елисей, прежде стоящий у раковины, присоединяется к ним.

– С Даяном надо его свести, они поладят, – бросает тот.

Велизар перестаёт обращать внимание на имена – он едва ли все блаженные семьи знает, и в тех путается, не говоря о сотнях званных по всей стране. Он и от известной культуры далёк – жизнь без сетей накладывает отпечаток. На него часто смотрят, как на дурака: двумя людьми больше, двумя меньше.

– Если я каждый раз буду называть его княжич Елисей Добромилович Ядвигов, я сойду с ума раньше, чем договорю, – фыркает Аркас. – Мы даже не пищевая цепь.

Велизар лишь головой ведёт, безмолвно соглашаясь.

– Ну давай, Зар, рассказывай, что тебе в столице надобно, – заинтересованно сверкает глазами Елисей. – И отложи уже свою побрякушку. Я же шутил, когда говорил, что ты будешь есть её вместо хлеба, ну.

Вел поджимает губы и неохотно отодвигает от себя камень. Рука без него кажется пустой; любопытно, как то будет ощущаться, когда вместо неогранённой руды у него будет ожерелок или обруч. Или вовсе, станет его непосредственной частью, вопьётся в кожу, как у Аркаса на плечах.

– Да вот из-за неё и еду, – сипло отвечает Велизар. – Не могу ничего с ней сделать, уже десять лет прошло, как нашёл, а она по-прежнему никак не стёсывается и не гранится. Аркас предложил помочь.

– Ты только с камнеградами аккуратнее. На первых порах может быть тяжко, волшба всюду. Киса там вечно как пьяный ходит половину времени, – Елисей улыбается и стучит пальцами по одному из камней на его плече.

– Как-то же люди живут там, – хмыкает Велизар, откинув мокрые пряди волос.

– Когда привыкаешь, то не замечаешь уже, – отвечает Аркас и серпает супом. – Хотя я дольше, чем на неделю, не задерживаюсь в городах обычно. Я сам с Ярска, но даже к отцу не всегда получается надолго пригнать.

– Прикольно, наверное, магию ощущать, – ревностно бормочет Велизар.

– Да, но всё немного не так, как ты думаешь. Сильнее она не делает, но легче поддаётся, просто от массы, – пожимает плечами Елисей. – Ярск и Купальев – пригорные города. Там волшба, какая она есть. Другие столицы на искусственных ядрах построены. Ты будто географию в школе не учил.

– Ну, одно дело читать в учебниках, – тянет Велизар в ответ, – а другое, ощутить на себе, от знающих людей слушать. В древоградах иначе.

Они дёргаются от шума в одной из комнат, но силы Вела пугаться иссякли, и он быстро возвращается к еде. Елисей выглядит достаточно спокойным для человека, который живёт на границе с Навью в лесу. Не то чтобы глухом, но путь до сюда, не будь временной пропасти, совсем неблизкий. Однако раз Ядвигова не привлекает этот шум, то ничего страшного там и нет – если княжич вообще до сих пор умеет чего-то бояться.

Елисей с Аркасом долго трепятся о своём; Велизар пропускает мимо ушей вереницы фамилий и чинов, но спрашивает из интереса:

– Аркас, а ты как звание получил?

– Пришлось взять, когда Ядвиговым служил, типа, негоже рядом с ним ходить просто человеку. А так я сын кузнеца-механика.

– Я так никогда не думал, – фыркает Елисей, и Марьев одаривает его взглядом, полным сомнения.

В словах «пришлось взять» столько гадкой небрежности, будто Марьеву чин в рот запихивали, а он отплёвывался и кричал, что не надо ему никаких званий. Наличие дворянского имени открывает многие двери, и глупо строить из себя страдальца. Дьяки – не последние в обществе люди, пускай значение этого титула переменилось с былых времён и опустило их в служебной лестнице. Может, Велизар географию и плохо учил, зато историю – хорошо. Быть крупным дельцом под крышей власти удобно, если хочешь впаивать в кожу камни и поддерживать жизнь странной телеги-развалюхи, собранной из говна и палок.

Никто уже на таких не ездит, у всех самоходы меньше и удобнее, а Аркас, кажется, хвалится своей телегой, потому что не хочет признавать в себе замашки дворян. И очень хочет – быть не таким, как все.

Велизар скучающе оглядывается по сторонам, не желая муторную голову их мелкими перебранками забивать. В безликом домике глазу не за что зацепиться, словно княжичу ничего не любо и не интересно. Но вот прежде запертая дверь вдруг пестрит щелью, где видятся огрызки черт и любопытный взор, что пугливо прячутся, стоит им быть обнаруженными. Дверь хлопает; Велизар усмехается.

Ладья вправду приходит, но не показывается. Он бы теперь, замученный пустой непрекращающейся болтовнёй, тоже не стал. Навряд ли она боится: лиха не испугалась, и его бы не стала. Вел трезво себя оценивает.

Велизар видел снимки княжны Ладьи лишь мельком; она редко где-то появляется, хотя такую девушку грех прятать. Он не помнит её лица, но впечатление, восторг от её недосягаемой нежной красоты и теперь собирает образ по чертам: русую макушку, тонкую кисть, тёмный взгляд в дверной щели.

Сложно вообразить, что он сидит за одним столом с людьми такого толка. Степень доходит опосля. Дьяки, всё же, ближе к простым людям, чем к государю, а ночевать в доме блаженного сродни бахвалистой выдумке; кому расскажешь – на смех поднимут. Велизар сам себе верит едва ли, пощипывая руку под столом, но не просыпается. Глупое благоговение охватывает запоздало и кружит голову.

Сонная голова скачет по обрывкам мыслей, пока Аркас не хлопает по плечу.

– Куришь?

– Бывает, – отзывается лениво Вел.

– Пойдёшь? Я прикупил на юге чертополоха хорошего для самокруток.

– Давай.

Елисей за ними не следует, мол, если поедут завтра, то его семья за версту учует запах. То звучит печально – при его чине, в возрасте и силе, княжич волен делать, что душе угодно, на других не оглядываясь. Но Елисей почему-то оглядывается. Образ его чуть смягчается за вечер – может, тот и правда страдает всякой дуростью лишь от тоски.

Пока Аркас вертит скрутки, Велизар вглядывается в чащу, как в саму бездну; дальше нескольких шагов от крыльца не ничего не видно.

Это манит и пугает сразу – от мыслей, кто там может бродить, трясутся поджилки. Велизар не боится упырей, мелких бесов, аук; тех он видел в родном городке. Но после встречи с огромным горбатым лихом не хочется проверять, что ещё прячется в тени.

– Елисей всегда такой открытый? – спрашивает Вел, принимая подожжёную самокрутку. – Он ничего не боится и ни в ком не сомневается. Столько мне рассказал о себе, будто не первый час знакомы. Обычно люди не держат душу распахнутой как ставни.

– В том и дело, Велизар, что ставни. Чтобы действительно внутрь залезть, надо открыть ещё и окна, – расслабленно отвечает Аркас, выдохнув сизый дым.

Велизар тихо хохочет.

– Великий мыслитель, – бормочет под нос, и встречает усмешку.

Когда они возвращаются в дом, Елисей выглядит мрачнее прежнего и ухмыляется неискренне.

– До города надо будет ещё кое-куда заехать, – говорит он.

Велизар закатывает глаза, не поднимая головы от стола – так он и к зиме до столицы не доберётся. А других стезей нет; если пойдёт один, то и вовсе придёт к весне. Да и неизвестно, кого там искать, в этом Навиграде. Миг нелепой сказки хочется продлить – когда он ещё будет столь близок к богатству.

Вздохнув, он уже собирается спросить, где взять обещанную перину, но Елисей отпирает дверь комнатки, где прежде виделась Ладья.

– Ложись на постель здесь, разрешили, – устало говорит Елисей.

Велизар глупо улыбается, полегчав – спать на раскладушке и на полу привычно, но после долгой дороги маленькая кровать кажется самой мягкой на свете. Каморка, маленькая и яркая, будто не принадлежит этому дому. Вел скользит сонным взглядом по мелочам на множестве полок. Там лежат книги и карандаши, обереги, цветастые камушки, почти не отзывающиеся на волшбу. Они расставлены в порядке, понятном только хозяйке; та подбирала их тщательно и вдумчиво. У каждой безделушки есть своё место – Велизар, несмотря на накатывающий сон, долго рассматривает буйство чужой жизни.

Он собирает её образ из мелочей, а они делают его сложнее и только разжигают любопытство.

Благодарность в охватившей его дрёме греет тёплым одеялом и мягкой периной. Если доведётся встретить Ингу снова, он обязательно выразит ей признательность. Чужие разговоры и звуки за стеной почти не беспокоят, заглушённые шорохом чудны́х мыслей.

Только скорые перемены волнуют сердце тревожным чувством, что они неестественно хороши.

***

Свет белого неба льётся из окна; Велизар щурится, старательно разглаживая залом. Он в глупой перчатке с цветочками обрабатывает вещи паром, чтобы быстрее высохли. Елисей по милости оставляет ему одежду. Серебряная роспись на вороте рубахи слишком роскошная для его плебейского лица, но стоит признать, Велизару идёт чёрный; особенно дорогой и качественный. Дело, скорее всего, не в Велизаре, а в цене этих вещей. Они даже отвлекают внимание от осунувшегося лица и синяков под глазами – чудотворная сила денег.

Вел вздыхает, глядя на себя в зеркало с рамой из старого наличника, и, затянув хвост потуже, возвращается к сушке.

Они собирались отправиться в путь ещё час назад, но Аркас с Елисеем всё копошатся что-то. Велизар оглядывается и видит в окне, как Марьев колет дрова в одних штанах, а Елисей вьётся рядом, постоянно норовясь до него дотронуться, и смеётся. Вел устало отворачивается – дёргает колкое раздражение. Ему некуда торопиться, но очень хочется – предвкушение встречи со столицей тянет нутро; Велизар едва держится на месте.

Они возвращаются через полчаса, и Елисей принимается собирать вещи в дорогу. Впрочем, кроме одного мешка с мелочами и кучей яблок он ничего с собой не берёт, будто не собирается задерживаться в городе. После они идут к сараю. На вопрос, почему бы не поискать какое-нибудь зачарованное оружие в Избушке, Елисей насмешливо отвечает:

– Там только меч-кладенец и всякие травы. Ты вряд ли хочешь меч-кладенец. А отхлестать пучками полыни нечисть – это скорее унижение оной, чем борьба.

Про мечи-кладенцы разные легенды ходят, как и про всех ягерей и ягинь. В народных сказках баба Яга всегда одна, потому что они для детей, и ни к чему им запоминать двадцать одно имя всех. То их всё равно настигнет потом: Велизар в училище даже экзамен по яговьим сдавал – с древности до настоящего. Но кроме имён правды в историях нет – уж слишком глубоко надо копать, чтобы её обнаружить. И хотя бы найти, где копать, для начала.

Елисей говорил, что лес вокруг специально путает всяких особо рьяных искателей волшбой. Вести беседы со статейщиками ему не хочется, мол, таинство первородного колдовства должно им и остаться. Думают так, конечно, не все. Одна из южных ягинь по имени Ванда постоянно мелькает в газетах и по телевидению, и даже на приколы разлетается, как цитатник.

Однако во мнении о мече-кладенце все сходятся: он штука жестокая и самоубийственная, и никто не использует её до тех пор, пока есть иной выход.

Они подходят к сараю; там в тени глухих стен набросано разное оружие. Велизар взвешивает, хочет ли он знать, откуда его здесь столько.

– Родственники присылают, – рассказывает Елисей. – Почему-то многие из них уверены, что я беззащитный, сижу и трясусь тут от страха. Что-то Киса привозит, что-то в лесу нахожу. Зар, я не убиваю несчастных бродяг. Хватит искать во мне истинное зло. Как подросток с желтухой, ну.

Велизар, кивнув, пристыженно опускает глаза.

Свой лук Елисей забрал из дома, лёгким движением сняв его с крючков. Красивое древко с витиеватой резьбой под небосводом переливается разными цветами, а стрелы на концах украшены мелкими камнями. Оказывается, они сделаны так, чтобы бумерангом возвращаться при промахе, а в каждой из них под камнем есть капля крови, что служит датчиком для стрелы. Дивные вещи.

– Чем владеешь? – спрашивает Елисей.

Велизар вздрагивает, забывшись.

– В школе на двуручном учился. А так, у меня вот, – он болтает на плече мешок, где спрятан старый, тупой одноручник.

Елисей вытаскивает меч из мешка и брезгливо его осматривает; тот весь грязный, и ручка ходит ходуном. Надо было им лихо отвлекать – убежали бы, пока оно хохотало над самоуверенностью владельца, что этой развалюхой ему как-то можно навредить.

Велизар очень плохо орудует клинком, но не дурак совсем, чтобы без него идти в леса. Двуручный меч для закрова бесполезен, колдовать не получится без хотя бы одной свободной руки, но так уж вышло – мест больше не было нигде. Слава богам, Велизар умнее, чем какой-нибудь кривоногий упырь, и великое умение в бою вряд ли понадобится. Снести бошку – и всё.

Княжич вытаскивает из глубин сарая сначала меч с чёрной рукоятью, что напоминает крылья летучей мыши – вполне подходит к мрачному видку дьяка. Аркас показательно закатывает глаза и сразу закидывает его на бедро.

– У меня же есть пистолеты.

– Но как будто отрубить нечисти голову проще, чем пытаться проткнуть её пулькой, тебе не кажется? – язвит Елисей. – Мы уже говорили об этом, Кас. Ради меня, ну.

Он называет его «Кас», как мама зовёт сына по имени-отчеству, чтобы отругать. Аркас вздыхает и кивает, принимая поражение, а после отходит подальше от попыток Елисея раскопать ему лезвие в залежах. В конце концов княжич вытаскивает косу на короткой рукояти: простенькую, с местами заусенчатой ручкой, но с алым гранёным камнем у основания, для красоты скорее – не ощущается исходящей волшбы. В зазубринах лезвия есть хищная привлекательность, завораживающая опасность острозубой пасти. Много ума не надо, чтобы ей махать, но Велу такое как раз впору.

Он жадно рассматривает оружие и благодарно кивает.

– Красивая, дякую.

– Главное, чтобы острая была, – фыркает Аркас.

– Не за что, – только и говорит Елисей. – Ладно, я бы с радостью остался ещё на денёк, но нам надо идти. Иначе тётя Галя и в правду сожрёт меня быстрее, чем любая нечисть.

Он закрывает сарай на колдовскую печать, беспорядочно двигая руками. Велизар не видит волшбу от его рук так же, как не видит свою, и это сбивает с толку. Казалось, особенно в отрочестве, что все колдуны, подобные Елисею – важные, властные, блаженные – должны чуть ли не кадры из кино руками творить. А сейчас Вел смотрит, как Ядвигов накладывает последнюю печать на окна, которая загорается лишь когда становится завершённой, и тут же гаснет. Больше ничего не происходит – ни одной вспышки не срывается с его пальцев.

Становится легче.

Лес живой и бодрый – птицы голосят о своём, ветер иногда шелестит в ветвях: только к получасу пути Вел связывает его с редкими взмахами рук Елисея, который от безделья играется со стихиями – и наблюдает заворожённо. Природцев чаще можно увидеть в столицах. Все они – князья, и находятся в помощниках у царя или наследников. Узнать, почему Елисей здесь, так и не удаётся – и почему ягерей может вообще не быть.

Видеть природную магию въяве не приходилось, потому что местного ягеря в родных краях никто никогда не видел. Велизар жадно ловит взглядом каждое едва заметное движение чужих пальцев.

Когда они подходят к ручью, Елисей переключается на воду и, подняв из воды большой водяной шар, швыряет его в лицо Аркасу. Тот, мокрый, с кусочком тины на щеке, лишь улыбается и качает головой. А Вел смотрит, смотрит, смотрит. Природа подчиняется княжичу так, словно он её создал. И, пусть тот говорит, что земля – стихия его сестры, редко ему поддаётся, Велизар не верит; Елисей будто всемогущий становится в его глазах.

Вела легко удивить после стольких лет в тихом и маленьком городе, где все друг друга знают. Он идёт в предвкушении того могущества, что ощутил вчера. Настоящая жизнь – впереди, и Велизар вышагивает по тропинке, готовый снова почувствовать силу в каждой клеточке тела.

Но вместо неё внутри оживает вдруг тусклый простор, сам по себе толкается за пределы кожи. Велизар редко внимает ему, ощущению окружающего пространства, бессмысленному в слабости, но сейчас, остолбенев, не может противиться навязчивому чувству. Оно полнит тело, и сердце ускоряет ход в одержимом восторге; он может чувствовать простор всегда, свойством тела, но не хочет травить себе душу. Сейчас тот против воли гудит в груди.

Вел уже и забыл, как это – знать, не глядя, что Елисей отмахивается от мошки; Аркас постукивает по пистолетам; где-то за кустами нечто прижимается к земле.