- -
- 100%
- +
Я отсекаю ненужное, отменяю утренний брифинг с руководителями направлений — они бесполезны, могут прислать сводные отчеты на почту. Прохожу в кабинет, который слишком велик для одного человека, но я люблю пространство. Оно дает ощущение власти, возможности шагать широко, не натыкаясь на стены. Сажусь в холодное кожаное кресло, которое скрипит под моим весом. На столе лежит стопка папок — отчеты по операциям, сводки с объектов, акты о нарушениях периметра. Чьи-то провалы, которые теперь лягут на мой стол. Я беру тяжелую металлическую ручку, холодную и гладкую на ощупь. Подписываю документы, не читая их. Я всегда знаю, что там. Цифры, координаты, имена агентов, суммы выплат — это язык, на котором говорит мой мир. И я владею им свободно, хотя он и мертвый, лишенный души, как и все, что связано с чужими жизнями и чужими секретами.
В десять приходит Оливер. Он отвечает за один из моих объектов — частный комплекс на побережье, где клиент хранит данные, за которые другие готовы убивать. Оливер входит без стука, что уже само по себе тревожный знак. Его дорогой костюм сидит плохо, потому что он похудел за последнюю неделю. Он не привык приходить ко мне с плохими новостями, к такому уровню власти, который давит на него физически, выдавливая воздух из легких.
— Сэр, у нас инцидент, — начинает он, и его голос дрожит на втором слове.
Я молчу, позволяя тишине давить на него лучше любого крика. Тишина заставляет людей заполнять ее своими страхами, оправданиями, ложью. Он начинает ерзать на стуле, вытирать ладони о брюки, оставляя влажные следы на темной ткани.
— Трое попыток несанкционированного доступа за последние сорок восемь часов, — выдавливает он наконец. — Дважды сработала внешняя периметровая защита. Третий раз... третий раз кто-то обошел внутренний контур на сорок семь секунд. Камеры не зафиксировали.
Я медленно откладываю ручку. Звук металла о дерево кажется оглушительным в этой тишине.
— Сорок семь секунд, — повторяю я. Мой голос ровный, почти ласковый. — За сорок семь секунд можно скачать половину архива. Или установить жучок, который будет кормить конкурентов информацией годами.
Он бледнеет. Кажется, он не ожидал, что я посчитаю секунды за него, что я вижу его провал насквозь, как рентген. Он пытается оправдаться, начинает говорить о новых протоколах, о дополнительных уровнях защиты, о том, что он уже принял меры.
Я поднимаю руку, и он замолкает на полуслове.
— Сколько тебе заплатили, чтобы ты закрыл глаза на этот обход? — спрашиваю я прямо.
Воздух в кабинете становится плотным. Оливер открывает рот, закрывает, открывает снова. Его зрачки расширяются.
— Я... сэр, я не...
— Не лги, — произношу я тихо. — Я уже знаю ответ. Мне важно другое — сколько.Он называет смехотворную сумму. Смехотворна по сравнению с тем, что он потеряет, если я решу сделать его примером для всех, кто когда-либо задумает продать мою информацию.
Я требую, чтобы он написал заявление об уходе, передал все доступы и исчез из города до заката. Не тратить мое время, которое дороже его жизни. Он подписывает быстро, его рука трясется, он понимает, что вышел от меня живым только по моей милости. И когда дверь за ним закрывается, я выдыхаю.
Но внутри уже зреет другое решение. Один сбой — случайность. Два — совпадение. Три — система. А я не терплю дыр в своих системах. Ни в периметре, ни в людях, ни в том, что принадлежит мне.
Я набираю номер Дэвида.
— Устрой полную проверку всех объектов. Каждый человек, каждый доступ, каждый сантиметр периметра. Если найдешь еще хоть одну дыру — увольняй всех, кто стоял рядом. Без разговоров.
— Будет сделано, сэр.
Я кладу трубку и смотрю в окно. Где-то там, за стеклом, за городом, за всем этим миром, который я держу на поводке, сидит она. Моя единственная уязвимость. Мой единственный объект, который я не могу защитить, просто построив стены.
И это бесит меня больше всего на свете.
Я осознаю, что скука везде. Она в деньгах, власти и женщинах в лобби, которые надеются попасть на ужин. Все вокруг предсказуемо и куплено. Я хочу чего-то настоящего, того, что нельзя контролировать, нельзя купить, нельзя заставить подчиниться просто потому что у меня есть деньги, и эта мысль возвращает меня к ней, к ее взгляду в зеркале бара.
Я встаю из-за стола и подхожу к окну, город внизу лежит как на ладони: крыши, дороги и парки. Где-то там есть люди, которые чувствуют, которые плачут, смеются и страдают. Я забыл, каково это, я закрылся от мира стеной цинизма.
Но сегодня утром я вспомнил, вспышка из темноты клуба не дает мне покоя. Она преследует меня даже среди белого дня и стерильных офисных стен, словно навязчивая ошибка в безупречном коде, которую необходимо исправить, чтобы система работала нормально. Вытянутый язык, детский вызов. Она не испугалась, не стала играть в привычную игру «кто главнее», просто показала мне, что я для нее — часть иллюзии, не заслуживающая даже страха. Это должно было взбесить меня, заставить уничтожить ее одним звонком. Но вместо этого я чувствую холодное возбуждение, ползущее под кожей, словно я нашел единственную переменную в мире, который давно собран из предсказуемых констант и лжи.
Стук в дверь прерывает мои размышления, и в кабинет входит мой помощник Дэвид. Надежный человек, который умеет быть немым, как рыба, и появляется именно тогда, когда он нужен, словно телепортируется из тени. Он молча кладет на стол тонкую папку. Она слишком тонкая для человека, который смог так глубоко зацепить меня своим безразличием, словно передает приговор или приглашение в бездну. Черная кожа обложки кажется мне холодной на ощупь.
— Источники? — спрашиваю я, не поднимая глаз на него. Все мое внимание уже приковано к этой папке, которая скрывает ее жизнь на нескольких листах бумаги. Я чувствую напряжение в пальцах, желание схватить ее.
— Все легальные, мистер Валент, — отвечает он ровным голосом. Он знает, что я не терплю незаконности в своих делах, если это не оправдано целью. Я киваю и отпускаю его жестом руки. Мне не нужны подробности, мне нужен результат. Я остаюсь наедине с информацией, которая может объяснить мне ее природу.
Я открываю папку, и первая страница встречает меня фотографией. Снимок сделан кем-то из подруг, когда она дома без макияжа, уязвимая и настоящая. Я вижу каждую пору на ее коже, каждую ресницу. Черные волосы подстрижены в небрежное каре. Ей двадцать девять лет, глубокие тени под карими глазами прибавляют ей возраста, словно она прожила несколько жизней вместо одной. И каждая была тяжелой, полной боли, которую она не показывает миру.
Я изучаю ее рост в сто пятьдесят пять сантиметров и представляю, как легко мне будет накрыть ее собой. Мой рост в сто девяносто делает ее почти невесомой в моих руках, и это физическое преимущество дает мне ощущение контроля, которого мне так не хватало в клубе, где она была недоступна.
Она смотрит прямо в объектив, но кажется, что не замечает его. В ее глазах нет ни надежды, ни страха — лишь глубокая, многовековая усталость, которую я знаю по себе. Это объединяет нас сильнее, чем я готов признать вслух. Под фотографией указаны данные: Аврора Грейвз. Это имя не соответствует ей. Аврора означает рассвет, но ее рассвет никогда не наступает — всегда ночь, всегда сумерки.
Ее дом расположен в загородной местности у озера, где нет соседей, камер на участке и сигнализации. Создается впечатление, что она живет в открытой клетке, или ей безразлично, кто войдет в ее двери. Эта небрежность задевает меня, я привык оберегать все, к чему прикасаюсь. А она оставляет свой дом уязвимым перед миром, который, кажется, только и ждет, чтобы поглотить ее.
Перелистываю страницу и изучаю финансы: большой счет в банке, периодические поступления за фриланс и редактуру. Она работает из дома, не выходит в люди без необходимости. Ее мир ограничен стенами дома и экраном телефона, и чтобы попасть в него, мне не нужно ломать стены. Мне нужно просто войти. Она не защищается, она ждет конца.
Следующая страница содержит медицинскую карту, и подробности начинают складываться в картину, которая объясняет ее взгляд, ее улыбку, ее поведение. Я сжимаю ручку в руке, металл впивается в ладонь, причиняя реальную физическую боль, чтобы сосредоточиться, чтобы не потерять нить понимания.
Диагноз: эндогенная клиническая депрессия, вызванная генетическими факторами.
Это не результат травмы, а результат химических процессов. Это ее собственная природа, с которой невозможно договориться, подкупить или обмануть. Анамнез показывает, что симптомы проявились в подростковом возрасте без видимых внешних причин. Лечение в детстве включало медикаментозную терапию, которая вызвала выраженную эмоциональную нестабильность и апатию. Пациентка отказалась от дальнейшего лечения.
Из текста ниже следует, что попытки лечения привели к состоянию эмоциональной «овощности» и потере личности. Почти двадцать лет назад она отказалась от препаратов, выбрав боль вместо отсутствия чувств. Этот выбор меняет все: она не сломана, а предпочла боль. Она выбрала чувствовать, чтобы осознавать свою жизнь.
В графе «Особые приметы» описание татуировок, которые были скрыты под ее длинными рукавами. Правая рука — лиана с шипами и увядшие цветы, левая — колючая проволока, усыпанная красными розами. Это похоже на контраст боли и нежности, который она носит на коже, как карту своих битв. Надпись над сердцем заставляет меня усмехнуться уголком губ, она сама написала инструкцию к себе: «Дофамин разжижает застывшую кровь». Она призналась, что ей нужна химическая реакция, чтобы чувствовать себя живой. Это не признание в слабости, это вызов. И я принимаю его с удовольствием, у меня есть инструменты, чтобы вызвать любую реакцию.
Она выбрала быть сломанной, но настоящей, чем целой, но пустой. Я могу стать тем самым раздражителем, который запустит ее кровь. Вызовет страх или эйфорию, и это делает ее моей собственностью еще до того, как я коснулся ее, потому что я знаю, какую кнопку нажать.
Я закрываю папку, тишина в кабинете начинает давить на перепонки. Теперь я знаю ее слабые места, ее триггеры, ее химию. Но мне нужно больше, чем мертвые буквы на бумаге, досье не передает запаха ее дома. Оно не показывает, как она спит, не видно, что она делает, когда думает, что никто не видит. Я должен быть там лично, вдохнуть ее воздух, понять, насколько сильна ее устойчивость к моему воздействию.
Я встаю из-за стола и начинаю ходить по кабинету, мои шаги отдаются эхом на паркете. Я принимаю решение, которое меняет весь мой распорядок дня, звоню Дэвиду и отменяю ужин с инвесторами. Ни один контракт не важен сейчас так, как эта поездка к озеру, где живет моя новая одержимость. Где ждет меня женщина, которая показала мне язык и выжила.
Водитель ждет у подъезда, но я отпускаю его сегодня. Машина плавно трогается с места, оставляя город позади, где огни начинают зажигаться в сумерках, словно звезды, которые не греют и светят холодно. Дорога петляет между деревьями, фары освещают стволы, которые похожи на тюремные решетки, а за ними скрывается ее дом. Ее убежище, которое станет ее клеткой.
Я смотрю на дорогу, и в голове всплывает ее лицо, холодные глаза, цепь на маленьком и хрупком теле, язык, который она показала мне. Я не знаю, что я сделаю, когда приеду, буду ли я стоять под окном или зайду внутрь, импульс сильнее логики. Мотор гудит тихо, я проверяю пистолет в бардачке. Даже когда я иду смотреть на спящую девушку, я готов к войне, которая может начаться в любую секунду.
Безопасность, контроль, порядок — это слова, которыми я живу, но внутри сейчас беспокойство и нетерпение. Она внесла их туда одним взглядом, нарушила мою статику. Я жду и не могу дождаться, когда увижу ее снова, не в клубе, не в толпе, а на ее территории, в ее темноте, там, где нет правил, кроме тех, что напишу я.
Я замедляюсь, когда подъезжаю к развилке, замечая указатель на озеро, и мое сердце бьется чуть быстрее, чем обычно. Предвкушение встречи сильнее логики, и она неизбежна, хищник всегда находит того, кто прячется в доме. Даже если этот дом стоит на краю света, я готов войти в ее жизнь так же бесшумно, как войду в ее сон.
«Почему, когда у меня противозачаточное лицо — такое, будто я только что вышла с похорон собственной надежды, — все равно найдется какой-то странный тип и решит, что самое время познакомиться? Даже когда я смотрю на него как на долбоеба, он не понимает этого намека. А. Г.».
Глава 5
Призрак
«Проснулась. Не умерла — уже хуйня какая-то.
Заварила кофе, который пахнет так же уныло, как мои планы на неделю:
Дышать. Не сдохнуть. Может, постирать футболку… ну или нет. А.Г.»
Я просыпаюсь поздно. Солнце стоит высоко, бьет в окно незваным гостем-садистом. Оно проверяет, жива ли я сегодня, и можно ли уже начинать добивать. Свет проникает сквозь одеяло, давит на закрытые веки раскаленным металлом. За глазными яблоками вспыхивает боль.
— Иди на хуй, — шепчу в подушку, но солнце не слушает.
В голове густой туман после клуба. Но это не похмелье в классическом понимании, когда тошнит от алкоголя. Ощущение, что мой мозг забыли выключить на ночь, и он продолжает работать вхолостую, перемалывая обрывки чужих улыбок, басов и взглядов, которые я не хотела ловить.
Я сажусь на край кровати, и мир наклоняется набок, как палуба корабля во время шторма. Холодный пол обжигает босые ноги, это помогает немного вернуться в реальность. Боль — единственное, что сейчас кажется настоящим. Все остальное — ничто.
Нахожу тапки ногами, которые лежат не там, где я оставила. Спускаюсь по лестнице, шаркая по ламинату, как зомби, забывший, зачем восстал из мертвых и почему никто не дал ему мозгов.
Первое дело — шиншилла. Этот пушистый комочек уже ждет в клетке и шумит колесом, требуя внимания и еды, у него нет понятия о депрессии или похмелья. У него есть только голод и инстинкты. Я насыпаю корм в миску, и он сразу подбегает, смешно дергая носом и хватая гранулы маленькими лапками, словно это драгоценные камни, а не корм из зоомагазина.
— Доброе утро, малыш, — бормочу я ему, голос звучит хрипло после сна, словно я курила всю ночь, хотя не курила. Протягиваю к нему палец, он обнюхивает меня, доверяет мне. — Я люблю тебя, надеюсь, ты чувствуешь это.
Он не понимает моих слов, и ему совершенно все равно на мое состояние, на мои синяки под глазами и на то, что я хочу выть на луну. Ему нужны только гранулы и покой. Я завидую ему белой завистью, у него нет экзистенциального кризиса по утрам. Он не задается вопросом, зачем он крутит это чертово колесо. Он просто крутит, потому что хочет. Я бы тоже хотела быть шиншиллой, честно. Никаких тебе дедлайнов, никаких воспоминаний о вчерашнем вечере, никаких мужчин с глазами-черными дырами, которые смотрят сквозь тебя, будто ты прозрачная упаковка для мяса. Вспомнив о дедлайнах, издаю мучительный вздох. Завтракаю капучино, который кажется картонным на вкус, и сажусь за ноутбук. Работа ждет и не спрашивает о моем самочувствии. Ей похуй на мою душу, ей нужны запятые. Я открываю первый файл. Романтическая комедия от начинающего автора. Читаю первую страницу, и меня начинает тошнить.
«Его взгляд обжег ее кожу, словно лава вулкана, а сердце забилось в груди, как птица в клетке».
— Блять, — выдыхаю я, протирая переносицу. — Какая нахуй лава? Она бы сгорела к чертям. И сердце не птица, это мышца, дурачок.
Я редактирую чужие фантазии о любви, которая звучит как инструкция к холодильнику. Только вместо «вставьте вилку в розетку» там «вложи сердце в его ладони». Меня бесят эти метафоры. Они такие же фальшивые, как пластиковые цветы на кладбище.
— «Его глаза сияли, как звезды», — читаю я вслух, и мне хочется выколоть себе глаза столовой ложкой. — Звезды — это раскаленные газовые шары, придурок. Они не сияют, они горят и умирают.
Я исправляю запятые и меняю слова, пытаясь сделать их живее, чем чувствует себя автор, который, наверное, никогда не видел реальной боли, только прочитал о ней в книжках.
Иронично, что я возвращаю смысл чужим словам. Вкладываю душу в чужие истории, пока мои собственные не значат ровным счетом ничего, кроме набора букв на экране, который можно удалить одним нажатием. Я как санитар на поле боя, который зашивает раны мертвецам, надеясь, что они вдруг встанут и побегут, но они просто лежат и холодеют. Я спасаю чужие слова от смерти, хотя свои уже давно мертвы.
Закрываю файл с романтикой, открываю следующий заказ и смеюсь всухую. Блог о саморазвитии. Заголовок кричит оптимизмом: «Как полюбить себя за 30 дней». Я себя не люблю даже три минуты. Автор пишет про утренние ритуалы, про воду с лимоном, про медитацию на рассвете. Я пью вино из горла, а моя медитация — смотреть в стену или считать трещины на потолке. Исправляю ошибки и делаю текст плавнее, убираю лишние запятые и упаковываю ложь в красивую обертку. Клиент заплатит за иллюзию и поверит, что счастье — это привычка. Я получу деньги за то, чтобы убедить других жить, хотя сама не могу.
Клавиатура стучит сухим звуком от ударов пальцев по пластику. Глаза болят, экран режет сетчатку синим светом, но я продолжаю. Деньги нужны шиншилле, корм стоит дорого. Только ради него, ради этого пушистого комка я продаю слова и покупаю ему жизнь. Честная сделка. Даже несмотря на деньги, лежащие на счете, я не хочу их растрачивать. Работа дает достаточно, в них нет необходимости, и она просто позволяет заполнять пустоту.
Я смотрю, как курсор мигает, как кардиомонитор в фильме про больницу: ритмично и безэмоционально. Жив ли текст? Нет. Жива ли я? Технически. Разницы нет.
Редактирую абзац про «внутреннего ребенка». Автор советует обнять себя перед зеркалом. Я выключаю ноутбук и смотрю на свое отражение в мониторе. Там темное пятно, очертания лица и пустые глаза. Ребенка внутри нет. Там только старая боль. Она свернулась клубком и спит, но ее нельзя будить, иначе укусит.
Снова включаю ноутбук и доделываю страницу, сохраняю и отправляю файл заказчику. «Было сделано с душой», — пишу в сопроводительном письме. Вру. Души нет, есть только навык. Навык притворяться живой через чужие буквы.
Закончив, выключаю ноутбук, экран гаснет. В темном отражении вижу себя снова. Теперь уже точно мертвую, и я закрываю его вместе с глазами.
***Я начинаю разбирать коробки, которые стоят в гостиной картонной башней, угрожая обрушиться и похоронить меня под слоем картона и пыли. Это кажется мне достойным финалом, по крайней мере, тихо. Нужно было их разобрать еще неделю назад или сколько там прошло, но у меня не было сил на это. Вынимаю стопки книг и ставлю их на полку, но почему-то становится грустно от того, что книги занимают место, но не заполняют пустоту внутри, которая разрастается, как плесень на влажной стене. Большую часть я несу к себе в спальню, чтобы разобрать: какие оставить под рукой, какие выбросить, какие сжечь.
Я смотрю на свои руки, на которых татуировки, и провожу пальцами по рельефу кожи. Лиана с шипами и колючая проволока напоминают, что я однажды решила чувствовать боль, чтобы не быть овощем от таблеток. Чтобы чувствовать хоть что-то, кроме ваты в голове. Сегодня эта боль кажется слишком дорогой, ненужной, как украшение на трупе. Но я все равно пока не хочу менять решение, это единственное, что я выбрала сама. Без врачей, без родителей, без общества. Это моя карта боли, моя биография в чернилах, и я не собираюсь ее стирать, даже если она напоминает мне о том, какой сломанной я была и какой сломанной осталась.
В спальне удушающий воздух, и я открываю окно. Полок мало для моего количества книг, расставляю их хаотично на подоконнике и на полу. Пара книг падают на пол, я поднимаю их, раздражаясь на это. В конце концов мне все это надоедает. Я надеваю куртку, внутри становится совсем душно и иду к озеру. Стены дома начинают давить на виски, сжимая череп в тиски, а мне нужно пространство. Нужно небо. Нужно что-то больше, чем эти четыре стены, которые знают все мои секреты и молчат, как могильщики.
Воздух свежий и пахнет водой с гнилыми листьями, сыростью и осенью, которая еще не наступила, но уже дышит в спину. Это немного прочищает голову, выветривая запах вчерашнего алкоголя и чужих духов. Включаю «The Overlook» Wind Walkers в наушниках на полную громкость, чтобы заглушить внутренний шум. Чтобы басы перебили голос в голове, который шепчет, что я ничтожество.
Ковыляю к причалу. Доски скрипят под ногами, жалуясь на мой вес, который кажется мне слишком большим для этого мира. Сажусь на него и болтаю ногами над черной водой. Она неподвижна и выглядит как черная дыра, готовая поглотить меня, если я сделаю шаг вперед. Достаю телефон и открываю заметки. Нужно выплеснуть желчь куда-то, кроме себя, чтобы не отравиться ею изнутри. Пальцы нервно и быстро бегают по экрану.
Люди вокруг бегают как тараканы, которых раздавили тапком, но они еще не поняли этого и важничают. Строят карьеры, рожают детей, покупают в кредит машины и думают, что это имеет смысл. Спойлер: не имеет. Мы все просто мясо на костях, которое ждет очереди в крематорий.
Ставлю точку, удаляю и пишу снова.
Все вокруг такие важные, ходят с лицами, будто они держали небо на плечах, а по факту — просто ебанутая на голову биомасса. Им нужно оправдание, чтобы встать утром. А мне нужно оправдание, чтобы не лечь обратно.
Убираю телефон и снимаю наушники. Тишина, тяжелая и удушающая, наваливается сразу, забивая уши и рот. Вода передо мной кажется глубокой и манящей.
И вдруг меня накрывает. Без предупреждения.
Это не просто грусть. Это физическая атака.
Воздух резко становится плотным, как желе. Я пытаюсь вдохнуть, но легкие не расправляются. Грудную клетку сжимает невидимый обруч, ребра трещат под давлением. Горло перехватывает спазмом. Я хватаю ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, но вместо кислорода внутри разрастается ком. Горячий, колючий ком. Слез нет. Сначала нет. Есть давление за глазами, будто череп сейчас лопнет. Я сгибаюсь пополам, хватаясь за колени, пальцы впиваются в ткань джинсов.
— Сука... — хриплю я. Голоса нет, вместо него скрежет.
И меня прорывает. Слезы не текут — они душат. Они поднимаются изнутри, горячие и соленые, забивая носоглотку. Я не могу вдохнуть и захлебываюсь собственными слезами. Меня трясет. Мелкая дрожь идет по позвоночнику, стучит в зубах.
Я никчемная. Мысль бьет в висок молотом. Никчемная. Никчемная.
Моя жизнь не имеет смысла. Сколько бы книг я ни отредактировала, сколько бы людей ни спасла от падения с табуреток. Не важно ничего. Через сто лет никто не вспомнит ни моего имени, ни их успехов. Все сгниет. Рассыплется в пыль.
Я смотрю на воду и думаю о том, что если я исчезну, мир даже не моргнет. Птицы будут петь, вода плескаться, рыбы плавать. Женщина будет рожать в роддоме, а жизнь будет продолжаться без меня. И это самое обидное. Я лишняя. Я ошибка.
Встаю с причала, сидеть здесь становится опасно. Мысль сделать шаг вперед кажется слишком логичной. Слишком простой. Ноги ватные от внезапной слабости. От этого приступа отчаяния, который выжигает все внутри, оставляя только выжженное поле. Я иду домой, медленно переставляя ноги, ощущая каждый шаг. Каждый удар сердца, который кажется лишним. Зачем ты бьешься? Заткнись.
Захожу в кухню и сразу открываю шкаф. Две бутылки вина. Одной сегодня точно не хватит, чтобы заглушить этот голос. Красное сухое. От сладкого тошнит, а мне нужно не удовольствие и не вкус, а забытье. Химическая лоботомия в бутылке. Корки не должно быть видно. Только вкус и тепло в желудке, которое заменит эмоции. Заполнит пустоту горячей жижей.
Сажусь на пол рядом с клеткой шиншиллы. Стол слишком далеко, а ковер теплый. Открываю первую бутылку. Звук вырывающейся пробки кажется слишком громким в тишине дома, как выстрел из глушителя. Я вздрагиваю и оглядываюсь. Никого. Только тени в углах, которые стали длиннее. Подношу горлышко к носу. Вдыхаю терпкий запах, который обещает облегчение. Обещает, что через час мне будет похуй на все. На звезды. На любовь. На смысл. Делаю первый глоток прямо из горла. Вино кислое и обжигает горло, напоминая, что я еще способна чувствовать физическую боль. Что нервы еще работают, что я не камень. Тепло медленно разливается по венам, достигая пальцев ног. Немного размораживает лед внутри. Я смотрю на шиншиллу. Он снова ест, звуки его жевания успокаивают лучше любой музыки.