Боль — мой язык

Глава 7

Призрак

«То же утро. Та же кружка с трещиной.

То же «ну и хуйня» вместо «доброе утро».

Обыденность — не рутина.

Это депрессия, переодетая в серый свитер и прикидывающаяся жизнью. А.Г.»

Я просыпаюсь утром после той ночи, когда он был здесь. И первое, что я чувствую, это не свет, а тяжесть в теле, словно меня пропустили через мясорубку, забыли посолить и собрали обратно неправильно, да еще и лишние детали прикрутили. Солнце еще не встало и в комнате царит серая предрассветная мгла, напоминающая о том, что ночь прошла беспокойно. А я не спала ни минуты, каждый шорох казался мне его шагом.

Я лежу несколько минут, глядя в потолок, где тени от деревьев рисуют узоры, похожие на трещины на моей коже. Вчерашний день остался позади, а в памяти еще свеж вкус табака и его голос, произнесший мое имя так, будто имел на это право. Будто выгравировал его на моих костях.

— Блять, — шепчу я в пустоту, звук собственного голоса кажется мне чужим, хриплым и слабым.

Я встаю и иду в душ, включая воду на максимум, чтобы горячие струи обжигали кожу, смывая остатки вчерашнего унижения, его прикосновений, его запаха, который въелся в поры лучше любого парфюма. Вода стекает по спине, обжигая до красноты. Я стою под ней долго, пока не перестаю дрожать. Мне нужно собрать себя воедино, склеить осколки перед тем, как выйти в мир, который требует от меня быть нормальной, функционировать, дышать.

— Смывайся, — говорю я своему отражению в запотевшем стекле, но вижу только его глаза вместо своих.

После душа одеваюсь в привычное черное. Это моя униформа, моя защита от мира, который слишком ярок сегодня. Беру термос с горячим ромашковым чаем, который заварила еще с вечера. Он успокаивает нервы лучше любых таблеток, которые я бросила много лет назад. Он помогает унять дрожь в руках, которая возвращается стоило мне вспомнить его хватку. Пока что.

Я выхожу из дома и иду к озеру, где воздух еще холодный и пахнет сыростью, гнилыми листьями и хвоей, смешанными в коктейль, который называется «одиночество». Тропинка знакомая, ноги сами находят дорогу. Мне не нужно думать о том, куда ступать. Тело помнит этот путь лучше, чем разум, который сейчас занят тем, чтобы не сойти с ума.

Я сажусь на причал и смотрю на воду, отражающую мое состояние — мутное, глубокое и опасное. Включаю «Specter» Bad Omens в наушниках, но не на полную громкость. Мне нужно слышать мир вокруг, чтобы не пропустить шагов за спиной, паранойя — это теперь мой лучший друг.

Чай согревает ладони. Я делаю маленькие глотки, и тепло разливается внутри, достигая тех мест, где обычно скапливается холод после таких ночей, когда кто-то видел тебя слишком сломленной, слишком реальной. Работа ждет меня дома, но сейчас мне нужно это время, чтобы просто побыть здесь, не редактируя чужие тексты и не исправляя чужие ошибки, которые кажутся мне менее важными, чем мои собственные. Чужие жизни проще контролировать, чем свою.

Я возвращаюсь домой через час, когда солнце наконец поднимается над горизонтом и начинает припекать спину, заставляя меня почувствовать себя реальной, физической, а не призраком. Я сажусь за ноутбук и работаю несколько часов, погружаясь в чужие истории, которые кажутся мне более понятными, чем моя собственная жизнь. У них есть начало, середина и конец, а у меня только бесконечная середина. И это иронично, блять, но это оплачивает мои счета и дает мне право жить в этом доме у озера, где стены слышали слишком много моих слез и слишком много его шагов.

Вечером снова тянет к воде, я не могу оставаться внутри, когда там, снаружи, что-то происходит, что-то, что я не могу контролировать. Я беру термос, доливаю свежего чая, когда старый уже остыл и потерял свой вкус, стал водянистым и бесполезным, и выхожу из дома, не запирая дверь. Это бессмысленно, и замки не имеют значения, когда у кого-то есть ключи или отмычки, или просто наглость войти. Тропинка к озеру кажется длиннее, чем утром. Будто расстояние между домом и водой увеличилось за несколько часов, пока я сидела за экраном и притворялась живой.

Я вижу его.

Он стоит в тени деревьев, у самой кромки леса, и не прячется. Словно знает, что я его замечу, словно ему больше не нужно скрываться после вчерашнего, после того как он видел меня сломанной. Высокий, в черном, лицо скрыто в полумраке, но я чувствую его взгляд на своей спине. Тяжелый и неотрывный, напоминающий о том, как он душил меня за горло и как вытирал мои слезы.

Это сочетание нежности и насилия сводит меня с ума. Он не делает шага навстречу и я тоже не двигаюсь с места. Между нами расстояние, которое нельзя сократить обычными шагами, не сломав при этом что-то важное, и не перешагнув черту, за которой нет возврата. Мы просто наблюдаем друг за другом, как два хищника, которые еще не решили, будут ли драться или обойдут стороной, помня вкус крови на губах.

Его присутствие давит на воздух, делая его электризованным. Мое дыхание меняется, становясь поверхностным, как только я вспоминаю запах его сигарет и то, как я прикуривала от его огня. Это воспоминание обжигает меня изнутри. Сегодня он снова здесь, настоящий, плотный, и я не могу сказать себе, что это плод моего воображения. Воображение не пахнет снежным лесом, табаком и опасностью.

Я отворачиваюсь от него и снова смотрю на воду. Если буду смотреть на него слишком долго, то могу сделать что-то необдуманное, например, подойти и ударить, или убежать, или попросить его остаться. Любой из этих вариантов кажется мне идиотским.

Я делаю глоток чая, который уже не кажется таким горячим, остыл как наши шансы на нормальность. Поправляю наушники, добавляя громкость, чтобы заглушить звуки мира и его молчаливое присутствие, которое звенит в ушах. «Mine» Deep Koliis заполняет голову, вытесняя мысли о нем, о моем имени, о том, как он произнес его вчера в моей спальне, когда я была сломлена, когда я была ничем.

Аврора.

Он назвал меня полным именем. Это звучит, как штамп в паспорте смерти. Он знает, кто я, знает, где я живу, и теперь стоит здесь, не скрываясь, словно это уже его территория. Это имя теперь висит в воздухе между нами, как угроза. Я не знаю, чего от него ждать. Он изменил правила игры, просто появившись на свету, просто посмотрев на меня так, будто я уже его.

Он все еще стоит там, в тени. И я знаю, что не уйдет, пока я не уйду первой, теперь это его территория столько же, сколько и моя. Он решил так и его решение закон. Это игра, и правила пишет он, но я могу выбрать, когда выйти из нее, хотя мне кажется, что выход уже закрыт, залит бетоном и заварен сталью.

Сижу еще несколько минут, ощущая его взгляд на своей спине, как физическое прикосновение. Но потом медленно встаю, собирая вещи. Чай закончился и холод начинает пробираться под одежду, под кожу, в кости. Я не смотрю в его сторону, когда иду обратно к дому. Если я посмотрю, то могу остаться, могу подойти, могу спросить «зачем», а я не готова к ответу, не сегодня, может быть никогда. Захожу в дом и закрываю дверь, но не запираю. Это просто театр безопасности, фальш для моего спокойствия.

Я бреду на кухню и снова завариваю чай. Мне слишком тяжело, чтобы подняться в спальню, потому я волочу ноги до дивана и падаю в него с тяжелым выдохом. Переведя дыхание, я зажигаю свечу, которая стоит на журнальном столике. Воздух пропитывается запахом спички, воска, мяты и арбуза. Я пью чай, глядя на свечу. Нервы, которые натянулись как струны скрипки, которую настроил маньяк, после встречи у озера, начинают успокаиваться. Я ложусь на диване и смотрю в потолок, как мерцание огня танцует на нем. Он остался там или ушел? Я не знаю и это тревожит меня больше, чем если бы я видела, как он уезжает. Невидимый враг страшнее видимого, ведь тень может быть везде.

Закрываю глаза и пытаюсь уснуть, но передо мной стоит его фигура в тени деревьев. Я ловлю себя на мысли, что сегодня он может присниться мне, даже если я не хочу этого. Он проник в мои мысли слишком глубоко и выжег там свое имя, которое я до сих пор не знаю.

Завтра будет новый день и он снова будет где-то рядом, наблюдая, ожидая, пока я не сделаю шаг навстречу или не убегу окончательно. Но я не убегу, бегство требует энергии, которой у меня нет. Я устала быть жертвой и хищником одновременно.

Музыка все еще играет в наушниках, которые я не сняла, и последняя песня затихает, оставляя после себя тишину, в которой я слышу только свое дыхание и стук сердца, который кажется слишком громким, как барабан перед казнью. Засыпаю медленно, чай и усталость делают свое дело. В последнем моменте перед сном я думаю о нем, о моем имени на его губах, о том, как он сказал его, будто владел мной.

Аврора.

И это последнее, что я помню перед тем, как темнота забирает меня, унося в сон, где нет ни озера, ни его глаз, ни моего имени, которое теперь принадлежит ему. Он произнес его и это стало заклинанием.

Тень за окном стоит всегда в одно и то же время, на одном и том же месте. Есть и другие тени, вероятно, это его люди, но они не беспокоят меня. Да и на него мне становится похуй. Сначала это раздражало меня, но со временем я стала его ждать. Я зажигала свечу каждый вечер, ночь, день. Оставляя этот маяк уже больше для него, чем для себя. Не знаю, сколько времени прошло с тех пор. Он проникает в мои мысли, оставаясь в тени, а я позволяю это.

Я редко выходила из дома за продуктами, что-то готовила, но чаще выкидывала еду, потому что не было аппетита.

Мы с Триш и Дейзи сблизились так, будто дружили с детства, хотя на самом деле они просто научились ходить по минному полю моей депрессии, не наступая на взрывчатку. В моменты самого глубокого одиночества я предложила свести обе компании — моих подруг и их круг, и это не стало ошибкой. Они приняли мои правила игры без вопросов и без жалости, которая меня бесит, и стали профессионалами в этой хуйне. Девушки сразу же нашли общий язык друг с другом и стали подкалывать друг друга и сплетничать обо всем, не забывая спросить, как я, и позвать меня с собой в ресторан.

Я каждый раз отказывалась, но они не переставали меня звать и сыпали угрозами вытащить из дома силой. А моих сил на существование становилось все меньше. Я меньше работала, больше лежала. Я не делала ничего и все равно уставала. Я знаю, что надо есть, надо двигаться, и силы появятся, и весь этот бред. Я не могла пойти и почистить зубы. Не могла принять душ и переодеться в другую футболку. Я пропала.

Я провалялась в кровати, наверное, дня три, не считая времени и не различая утра и вечера. Зачем, если за окном все равно серая масса? Вибрация телефона вырвала меня из оцепенения, как дефибриллятор останавливающееся сердце. Я хватаю устройство и вижу миллиард пропущенных и сообщений от подруг, которые беспокоятся больше, чем я сама о себе, ведь они нормальные, а я нет.

На экране только семь утра, но я знаю, что если не отвечу сейчас, они приедут выламывать дверь. Вызовут полицию или спасателей, и мне придется объяснять, почему я не встаю. Пишу всем, что решилась на новоселье, и это решение кажется мне подвигом, равным покорению Эвереста без кислорода. Просто встать с кровати — это уже достижение.

Девочки не стали медлить и приехали в шесть вечера, ворвавшись в мой дом как ураган пятой категории, сметая мою привычную тишину и заменяя ее шумом, который мне так необходим, чтобы заглушить мысли. Весь вечер превращается в суету, которая наполняет пустоту стен звуками жизни, которые я почти забыла. Закуски, тарталетки с кремом, которые я трижды уронила на пол. Пальцы все еще слушаются меня не так хорошо, как обычно. Они все еще помнят другие прикосновения. Нарезка из фруктов, которую Дейзи назвала «арт-объектом». Даже еда в ее руках выглядит геометрически выверенной, словно она инженер или дизайнер.

Распаковка коробок, расстановка свечей, которые я купила полгода назад, но так и не зажгла. Сегодня настроение лучше, чем за последние несколько дней, и мне хочется просто раствориться в этом моменте, стать частью шума, а не быть пылью на подоконнике, которую сметут завтра.

— Я разливаю напитки, сучки! Кто что будет? — Мари встает за барную стойку, то есть за мой кухонный стол, и нарочито высокомерно оглядывает нас, примеряя на себя роль хозяйки вечера. — Сегодня я окажу вам честь и побуду вашим барменом, так что готовьте печень, потому что я не знаю пропорций.

Мы смеемся, и этот смех кажется настоящим, несмотря на усталость в костях, которая не проходит никогда. Только двое берут вино, и я достаю два бокала, протягивая один Брук, чтобы она передала его Дейзи, которая стоит дальше всех, словно боится приблизиться.

— Клянусь, ты еще ниже, чем когда мы впервые встретились, — говорит Триш, наклоняясь ко мне, и ее рыжие кудри щекочут мне нос, пахнут шампунем и свежими духами. — Ты растешь вниз? Это какой-то новый тренд? Я должна знать это сейчас же.

Я теряюсь на секунду, да, я ниже всех, и это бесит меня. Мир построен для высоких, для тех, кто видит горизонт, а не чужие локти и подмышки.

— Вернись к нам, — Мари трогает меня за плечо, возвращая из моих мыслей, и я вздрагиваю. Я опять утонула в голове, опять ушла в ту темноту, где он ждет.

— Я не расту, я просто вжимаюсь в пол, чтобы меня не заметили инопланетяне, — огрызаюсь я, но улыбаюсь.

Она протягивает мне коктейль, мутный и подозрительный, и все смотрят на меня, ожидая реакции. Мне становится неловко от такого внимания, я не привыкла быть центром вселенной, я привыкла быть фоном. Я смущенно поднимаю стакан в центр круга, чувствуя себя немного самозванцем на этом празднике жизни, актрисой, которая забыла текст.

— Спасибо, что вы здесь, — говорю я, и голос не дрожит, чудо. — Давайте уже тусить, шлюшки, пока я не передумала и не выгнала вас всех нахуй.

Девочки визжат и я подхватываю их радость, как эстафетную палочку, и за миллисекунду до чоканья кто-то выкрикивает: — За знакомство, сучки и новые свечи! И за то, чтобы Рори не убила нас утром!

Музыка не грохочет, но играет достаточно громко, чтобы танцевать, пить и забыть, что завтра будет утро, которое нужно встречать трезвой и с похмелья. Мы не слышим друг друга, да и не пытаемся. Слова сейчас лишние, мы наслаждаемся атмосферой. Мы танцуем, растворяемся в энергии вечера, которая заполняет каждый угол этого дома, вытесняя тени.

Бросаю взгляды на каждую, запоминая этот момент, потому что знаю, что он конечен. Коктейльные платья, длинные ноги, высокие хвосты и распущенные волосы. Черные, белые, рыжие. Они словно сошли с обложки журнала. А мы не в домике у озера, а в каком-то лофт-клубе, где все знают твое имя и не спрашивают, почему ты грустишь, здесь все грустят под бит.

Время от времени падаем на диван и переводим дыхание. И я чувствую это: я на своем месте. Забытое чувство, которое казалось утраченным навсегда, украденным депрессией. Как будто вернулась в тело после долгой командировки в никуда, где не было ни гравитации, ни времени, ни боли. Ко мне присоединяются еще девушки, каждая со своим коктейлем, который Мари называет «ядом любви». Музыка становится тише, играя фоном для разговоров, которые становятся громче.

— Итак, — Триш садится на пол у дивана, поджав ноги. Она уже успела сменить наряд и теперь в розовой пижаме с черными сердечками, что выглядит безумно мило и по-идиотски. — Что дальше? Фильм выбираем или будем пялиться в выключенный телевизор и философствовать о жизни, пока не рассветет?

— Триш, ты так торопишься! — Мари подскакивает с телефоном, демонстрируя нам экран, где светится чье-то лицо. — Посмотрите, какого красавчика я вчера отхватила! Сижу в ресторане, ем салат, а он подсел ко мне. Типа «привет, я богатый».

Она показывает фото. У него зеленые глаза, нос с легкой горбинкой и темные волосы, причесанные так, будто он только что вышел из салона, потратив на это зарплату среднего класса. Одна прядь выбилась и лежит на брови. Выглядит он презентабельно, дорого и опасно, как кредитная карта с большим лимитом.

— Он был не один, с ним сидели еще трое, но он был самым красивым из них, — рассказывает Мари, и ее глаза блестят, как у кошки, которая увидела мышь. — Я видела, как на него смотрели девушки с соседнего столика, но к их несчастью я забрала его как трофей. Повесила на стену.

— Какая же ты сучка! — Брук пихает Мари в плечо, и ее циничная улыбка возвращается на место, как маска. — Ты хоть кольцо проверила? Некоторые даже не снимают, ублюдки. Я с одним таким познакомилась, мне пришлось сбить его корону и уронить жопой обратно в реальность. Было громко.

Она закатывает глаза и делает глоток вина. Но мы знаем, что за этой историей стоит что-то большее, что-то болезненное, что она прячет за сарказмом.

— Ебанный клоун, — добавляет Брук, ставя бокал на стол с стуком. — У меня все. Конец связи.

Комната взрывается смехом, который кажется громче предыдущего, в нем есть понимание женской солидарности, понимание того, что все мужики — козлы, но некоторые козлы опасно красивые.

И через несколько секунд мы слышим звук сверху, который обрывает веселье, как нож перерезает горло. Что-то падает на втором этаже. Глухой удар эхом разносится по дому, заставляя нас замереть.

— Черт, у тебя дом с привидениями, Рори? — Мари напрягается, и ее улыбка исчезает, уступая место страху. — Или ты скрыла от нас, что живешь с полтергейстом?

— Ну нахуй, девочки, — Триш встает, расправляя плечи, и идет к лестнице, поворачиваясь к нам у первых ступеней, как генерал перед боем. — Кто со мной? Или бросите одну на произвол судьбы быть съеденной призраком?

— Ты из ума выжила, Триша?! — Дейзи бледнеет, а ее очки сползают на нос от возмущения. Она выглядит как испуганная сова. — Давайте вызовем полицию! Нельзя идти навстречу опасности — это первое правило ужастиков! А второе — не разделяться! Еб вашу мать, вы что, фильмов не смотрели?! Там всегда убивают тех, кто идет первый!

Она пыхтит от возмущения, и мне смешно, ее страх выглядит искренним, как у ребенка в темноте.

— Ты надо мной смеешься? — спрашивает Дейзи, видя мою улыбку, ее глаза округляются. — Я права по всем пунктам! Это классика жанра!

— Это наверняка книги, — смеюсь я, пытаясь успокоить ее, это действительно мои книги, которые я поставила криво. — Не знаю еще, куда их деть. Поставила как смогла без подпорок. Спорю на сто долларов — это книги.

Дейзи немного расслабляется, но настаивает на своем плане безопасности. Она параноик, а мы ее любим.

— Хорошо. Но проверим все вместе, держась за руки, каждый уголок, не разделяясь. Я серьезно, сучки, надо держаться вместе, как в «Сумерках», только без вампиров.

Мы снова смеемся над ней, но соглашаемся. Ее страх заразителен, нам тоже страшно, хоть мы и взрослые тетки. Идем на кухню и вооружаемся кто чем: лопаткой, сковородкой, ножом для масла, чувствуя себя отрядом спецназа в пижамах, который готов к обороне от пыли. Я разбиваю стакан, но не обращаю внимания. Мы идем навстречу опасности, поднимаясь по лестнице, держимся за руки, спотыкаемся друг о друга, хихикаем, как школьницы. Это глупо, безумно и по-настоящему, и это жизнь.

Когда мы добираемся до моей спальни, Триш рывком распахивает дверь, выставив нож для масла вперед, как меч Джедая. Мы вваливаемся следом, проталкивая ее внутрь, и взрываемся смехом, на полу лежит просто стопка книг, которая предательски упала. Мы смеемся так громко, что нас, наверняка, слышно в центре города. А возможные соседи думают, что у нас оргия или какая-то месса. Из глаз текут слезы от напряжения, которое смехом сменилось, как релиз после стресса. Я лежу на полу, держусь за живот, сил стоять нет, смех выжал меня как тряпку. Мари утыкается мне в грудь и смеется в мою футболку, а в ее бок упирается Дейзи. И клянусь, мы подняли бы на уши всю округу, если бы кто-то был рядом.