Боль — мой язык

Глава 6

Тень

«I'm ashamed of being born.

Мне стыдно, что я родился.

« ASHAMED » Health. А.Г.»

Я слышу ее крик еще в прихожей. Это нечеловеческий душераздирающий звук, будто кто-то вырывает из нее саму душу тупым крюком, медленно и без жалости.

— Пожалуйста, хватит! Я больше не могу это выносить! Пусть это все прекратится, пожалуйста! Я не могу больше! Я не могу! Пожалуйста, остановите это! Мне так больно! Сколько это будет продолжаться! Я больше не хочу! Я ничего не хочу!

Ее голос срывается на визг. Я рву с себя перчатки и быстрым шагом поднимаюсь на второй этаж. Бесшумно подкрадываюсь к дверному проему, держа руку на рукояти пистолета под пиджаком, хотя знаю, что пуля здесь не поможет. Я смотрю на нее из тени, где она не может меня видеть. Наблюдаю, как она сидит на полу в полумраке спальни, разрываясь от рыданий, словно ее тело слишком мало для той боли, что внутри.

Она кричит в пустоту, ее мольбы адресованы тем демонам, что живут у нее в голове. Ее тело содрогается, будто ее разрывает изнутри, мышцы напрягаются и расслабляются в конвульсиях отчаяния. На часах уже два тридцать семь ночи. Она не спит, она умирает медленно, без крови и без следов. Но я не могу себя выдать, пока не пойму, насколько глубоко она зашла, насколько близко к краю.

Она хватает себя за волосы, черные пряди наматываются на пальцы. Мотает головой и кричит. Этот вой проникает мне в вены, разливаясь чужой болью по моему телу. Я чувствую, как сжимаются мои собственные мышцы в ответ на ее страдание.

Я прячусь за стеной, когда она резко встает, и перевожу дыхание. Мое сердце бьется так, будто хочет вырваться из груди и броситься к ней, обнять, задушить, спасти — я не знаю. Слышу звон бьющегося стекла и выглядываю из укрытия, понимая, что она разбила зеркало кулаком в порыве отчаяния. И теперь стоит над осколками, босая, в тонкой майке, а кровь на ее костяшках кажется черной в этом свете.

Она стоит над осколками, закрыв лицо руками. Плечи ее дрожат, как крылья подбитой птицы. Постепенно плач становится тише, сменяясь глубоким прерывистым дыханием, хриплым и мокрым от слез. Она поворачивается к шкафу и начинает механически одеваться, словно ничего не произошло, словно она не только что умирала на полу. Это спокойствие пугает меня больше, чем крики.

Я отступаю к лестнице, понимая, что мне нужно уйти, пока она не заметила вторжение. Пока еще не поздно, но ноги не слушаются, я не могу оставить ее одну в таком состоянии. Выхожу из дома быстро и тихо, оказываясь на улице под покровом ночи. Прикуриваю сигарету, надеясь успеть скрыться до того, как она выйдет. Табак горький, но он помогает мне думать, помогает заглушить звук ее голоса, который все еще звенит у меня в ушах.

Но дверь открывается, и я слышу ее голос, хриплый и удивительно спокойный после недавнего ада. Как будто она выкричала всю боль, и теперь осталась только оболочка.

— Эй!

Я останавливаюсь, услышав шаги за спиной, но не оборачиваюсь, пока она не обходит меня и не становится лицом к лицу. Ночь темная, а капюшон скрывает мое лицо, и только тлеющий уголек сигареты освещает нижнюю часть лица, подбородок и губы, которые дрожат едва заметно. К моему удивлению, она хватает меня за плечи, и я невольно напрягаюсь, ожидая удара или сопротивления, но ее пальцы слабые, как у куклы. Она встает на цыпочки, и я вдыхаю запах ее кожи — яблоки и слезы. Сочетание, сводящее меня с ума и интимнее, чем секс. Она прикуривает свою сигарету от моей, огонь отражается в ее глазах на секунду. Делает глубокий вдох и выдыхает дым в ночной воздух, и он смешивается с моим, будто мы уже одно целое.

Она смотрит снизу вверх, но ее глаза пустые и безразличные. Казалось, она уже ушла, а тело осталось лишь оболочкой, которой все равно, кто стоит перед ней, живой или мертвый.

— Кто ты? — спрашивает она. Я молчу, наслаждаясь тем, как звучит ее голос, сорванный от слез, хриплый и настоящий. Ее лицо мокрое, я поднимаю руку, чтобы провести пальцами по ее щеке, ощущая соль на коже, но она не отстраняется.

— Сколько ты плакала? — тихо спрашиваю я, и мой голос звучит глуше, чем я планировал. Непривычно говорить с тем, кто настолько слабее меня, а она сейчас кажется хрупче стекла.

Она затягивается, уголек сигареты ярко вспыхивает в темноте.

— Ты можешь трахнуть меня сейчас и убить во время секса или после, — говорит она ровно, втягивая дым и стряхивая пепел на траву. В ее голосе нет страха, но есть усталость. — Выбирай. Мне все равно, кто из нас это сделает. Ты или я. Но давай быстрее, а? У меня завтра работа, и я не хочу опаздывать на собственное убийство.

Я молчу, но внутри меня замыкает от такого спокойного принятия смерти. Я понимаю, что это не притворство, она действительно готова, и это злит меня. Никто не имеет права сдаваться так легко. Я продолжаю смотреть на нее и на ее выдохе хватаю за горло, сжимая пальцы, но недостаточно сильно, чтобы перекрыть воздух полностью. Просто чтобы она почувствовала мою власть, мою злость.

Она не сопротивляется и смотрит на меня без страха, без интереса, словно ожидая неизбежного, как приговор, который уже подписан.

— Сейчас? — ее голос ровный, без дрожи, и это бесит меня еще больше. — Я даже не докурила. Ты не подаришь мне последний секс? Меня это расстраивает. Серьезно, я всю жизнь мечтала, что меня задушат на крыльце в три часа ночи. Это же гребанная романтика, нет?

Я забираю сигарету из ее пальцев и бросаю ее в траву, чтобы сосредоточиться на ней. Зажимаю горло крепче, чувствуя, как под пальцами бьется ее пульс, частый и слабый, как у зайца в капкане. Она все еще не сопротивляется, даже когда я сдавливаю сильнее и она начинает задыхаться, продолжая стоять и смотреть сквозь меня, словно ее тело уже не принадлежит ей. Еще немного сдавить, и я бы мог сломать ее тонкую шейку. Эта мысль пугает меня. Я наклоняюсь к ее уху, чувствуя жар кожи.

— Ты хочешь, чтобы я тебя убил? — рычу я ей, и мой голос вибрирует у нее в костях. — Хочешь, чтобы я сделал это за тебя?

Она молчит и не отвечает. В этом молчании я слышу все — ее страх, ее боль, ее желание конца. Я резко отпускаю ее, она действительно не блефует, и это неприемлемо. Хватаю ее под колени и за спину, подхватывая на руки. Она кажется дезориентированной, но через пару секунд приходит в себя. Ее руки обхватывают мою шею, чтобы держаться.

— Постарайся меня сильно не мучить, когда будешь убивать, — тихо говорит она у меня на руках. Ее голос звучит как у ребенка, который просит не бить больно. — Хотелось бы, чтобы это было не слишком долго, я плохо переношу боль. Иронично, да?

Я не отвечаю и вношу ее обратно в дом. Запах внутри меняется — слезы, вино и что-то еще, что я не могу определить. Подхожу прямо к клетке с шиншиллой, которая спокойно спит в углу. Она стоит на полу, большая, металлическая, с деревянным домиком внутри, колесом и поилкой. Грубо ставлю ее на пол перед клеткой и разворачиваю лицом к прутьям, прижимая к своей груди, чтобы она не упала. Одной рукой я обхватываю ее талию, не давая упасть, а другой поднимаю ее подбородок и сжимаю его, заставляя смотреть на животное, которое шевелится внутри, услышав звуки.

— Смотри прямо. Смотри на нее, — требую я. Она всхлипывает, пытаясь отвернуться, но я не даю. — Какого хрена ты делаешь? Посмотри. Кто будет с ней рядом? Кто будет насыпать ей корм, когда ты сгниешь в земле?

Шиншилла просыпается и начинает бегать в колесе. Звук вращения заполняет тишину. Это звук жизни, который контрастирует с ее желанием смерти.

— Ты взяла ее душу под опеку, — рычу я ей на ухо. Моя хватка крепчает на ее талии и подбородке, мне нужно, чтобы она услышала меня сквозь туман ее боли. — Ты не можешь ее оставить. Не имеешь права. Она зависит от тебя. Ты — ее бог, ее кормилец, ее вселенная. Ты думаешь, твоя боль важнее ее жизни?

Я отпускаю ее подбородок, и она закрывает лицо руками, мотая головой. Ответственность слишком тяжела для нее сейчас, но это именно то, что нужно. Якорь, который не даст ей утонуть.

— Она же просто животное, — шепчет она, и голос срывается. — Она не поймет.

— Она поймет, что ты ушла, — говорю я жестко. — Она будет ждать. Будет бегать в этом колесе, ждать, когда ты придешь. А ты не придешь. И она умрет. Из-за тебя.

Я отпускаю ее талию, и она садится на пол у моих ног, снова начиная тихо и безнадежно рыдать. Но это другие слезы, не от отчаяния, а от вины, и это лучше.

— Боже… — она задыхается от слез.

Я сажусь за ней на пол и обнимаю ее, прижимая к своей груди. Она обхватывает мои руки, цепляясь за меня, будто я якорь в ее шторме. Прикосновение, которое она не отталкивает. Черт, я никогда не видел такой боли и не видел человека, который разбит до состояния пыли. Это приводит меня в ярость больше, чем я готов признать, потому что я не могу исправить это деньгами или властью.

— Выплесни боль. Не бросай ее, — шепчу я ей на ухо и целую чуть выше виска, вдыхая ее запах, который теперь смешался с моим. — Она нуждается в тебе. Я тоже, хотя и не хочу этого признавать.

Запах яблок, отчаяния и слез сводит меня с ума, это запах уязвимости, который я никогда не замечал у других. Мы сидим так несколько минут, пока ее дрожь не утихает. Я чувствую, как ее сердце замедляется, синхронизируясь с моим.

Отпускаю ее, чтобы встать и принести воды. Клетка гремит, когда шиншилла забирается в домик. Этот звук кажется мне каким-то обещанием, что жизнь продолжается. Она не отвечает мне и качается, обнимая себя за плечи и всхлипывая в тишине комнаты. Я быстро наливаю воду в стакан и возвращаюсь к ней.

Но она уже встала и сняла с себя кофту, оставшись только в майке. Я продолжаю ее разглядывать, и теперь вижу ее татуировки вживую. Они выглядят еще завораживающе, чем в досье, они двигаются вместе с ее кожей, живут. Контраст боли и нежности, который она носит на коже, как карту своих битв.

Я замечаю над сердцем небольшую надпись, когда подхожу ближе. Разбираю буквы сквозь полумрак, они кажутся мне выжженными на ее коже.

«Дофамин разжижает застывшую кровь».

Черт, в живую эта надпись выглядит как признание, которое она сделала только для меня. Я хочу провести пальцами по буквам, но не делаю этого. Протягиваю ей стакан, она принимает его и пьет, судорожно дыша и пытаясь вернуть контроль над телом. Вода стекает по подбородку, и я вытираю ее большим пальцем, не думая. Глажу ее по коротким волосам, мокрым от пота и слез. Это единственное, что я могу сделать сейчас, но этого недостаточно.

— Ты должна лечь спать. Сейчас. Поняла? — я забираю стакан, когда она допивает, и смотрю на нее, ожидая ответа. В ее глазах появляется что-то, похожее на жизнь. — Или хочешь поговорить? Расскажи мне, что было.

Она мотает головой, и ее лицо снова становится без эмоций. Но хотя бы перестало трястись от рыданий, это уже небольшой прогресс.

— Тебе нужно уйти. Оставь меня одну, — говорит она, глядя мне в глаза. В голосе появляется тень той злости, что я видел в клубе. Это радует меня, злость — это жизнь. — Я не просила тебя спасать меня. Не просила тебя входить в мой дом. Уходи.

Она обходит меня и направляется к лестнице, но я иду за ней, не собираясь оставлять ее одну в таком состоянии. Мы поднимаемся, и я опускаю взгляд, невольно замечая ее фигуру, маленькую, совершенную. Мне хочется завернуть ее в одеяло и никогда не выпускать.

Она резко останавливается и поворачивается ко мне на площадке. В ее глазах снова горит огонь.

— Серьезно? Какого хуя тебе от меня надо? — ее голос срывается, крик боли, замаскированный под гнев. — Оставь меня! Я не прошу твоей помощи! Я не прошу твоего сострадания! Мне оно не нужно!

Я хватаю ее за бедра и легко поднимаю над собой. Она легкая, как тень, будто в ней нет ничего, кроме боли и костей. Это пугает меня, я хочу накормить ее, согреть, сохранить.

Я не чувствую ее веса и не чувствую ее сопротивления, когда отношу ее в спальню и ставлю на пол.

— Могу раздеть тебя или сделаешь это сама, — я скрещиваю руки на груди, ожидая ее решения. Она делает то же самое, закатывая глаза и пытаясь казаться сильнее, чем есть, но я вижу дрожь в ее руках.

— Не смей мне указывать, — шипит она. В ее голосе усталость, которая стала сильнее гнева. — В моем доме. Вне постели. Я не знаю, кто ты. Не знаю твоего имени, и мне плевать. Уходи.

— Я уйду, но не сейчас. Тебе нужно уснуть, а не спорить со мной, — отвечаю я спокойно, приближаясь к ней, чтобы сократить расстояние, которое она пытается сохранить между нами. Она отступает, но упирается в кровать и садится, не удержав равновесие. Она хочет возразить, но я поднимаю руку и заправляю прядь волос за ее ухо, касаясь кожи кончиками пальцев. Она чувствует, что я реален и не исчезну, как тень, и замирает.

— Спи, Аврора, — говорю я, произнося это имя тихо, чтобы оно повисло в воздухе между нами. Я наблюдаю сверху вниз, как расширяются ее зрачки.

Она вздрагивает от звука своего имени в моих устах. В ее глазах мелькает вопрос, который она не задает вслух сразу. Она все равно не получит ответа, знание — это власть, а я не отдаю власть.

— Откуда ты знаешь? — шепчет она, но в ее голосе нет силы, чтобы требовать. Лишь остаток сопротивления, только искра той хищницы, что я видел в клубе.

— У тебя очень много вопросов, — говорю я, наклоняясь к ней, и нежно беру ее за щеки. Я притягиваю к себе, чтобы поцеловать в лоб, ощущая жар ее кожи под губами, она не отстраняется.

Я чувствую соль на коже, когда протираю щеки большими пальцами, убирая следы слез, которые она не смогла скрыть даже в темноте. Воздух начинает трещать от напряжения между нами.

— Отдыхай, — говорю я, отстраняясь и разворачиваясь к двери, оставляя ее в тишине, которая теперь принадлежит нам обоим. Я знаю, что она будет смотреть мне вслед, пока дверь не закроется. — Я буду рядом. Не уснешь — позови. Я услышу.

Я выхожу и закрываю дверь, но не до конца. Оставляю щель и спускаюсь вниз, к клетке. Шиншилла смотрит на меня, и я киваю ей, словно мы заключили сделку.

— Смотри за ней, — шепчу я и выключаю свет.

Я прихожу в офис утром, секретарша уже ждет меня у лифта с планшетом в руках, чтобы перечислить мои встречи на день. Она выглядит напуганной, когда видит мое лицо, вероятно, обеспокоенное и злое. Оливия говорит быстро, пытаясь угнаться за моим шагом, но я слушаю лишь половину. Мои мысли заняты совсем другим, я оставил ее спящую и не знаю, проснулась ли она живой.

— У вас совет директоров в одиннадцать и обед с министрами из Лондона, — напоминает она, когда двери лифта открываются на моем этаже. Я замечаю, как дрожат ее пальцы на планшете.

— Отмени обед, — отвечаю я, проходя мимо нее к своему кабинету, мой голос не терпит возражений. — И перенеси совет на завтра.

— Но, мистер Валент, они прилетели специально... — начинает она, но я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней. Она замолкает, когда видит в моих глазах то, что не должна видеть.

— Мне все равно, откуда они прилетели, — говорю я тихо, и она замолкает, опуская взгляд. — Пусть присылают отчеты на почту или пусть убираются из моего города.

Я захожу в кабинет и закрываю дверь, отсекая внешний мир вместе с ее неуверенностью. Тишина обрушивается на меня, но я не чувствую облегчения. Я сажусь в кресло и открываю досье, которое лежит у меня в сейфе в мое отсутствие. Там ее фото, адрес, медицинские записи. Я изучаю каждую строчку, хотя уже знаю все наизусть, это помогает мне чувствовать контроль над ситуацией, даже когда ее нет рядом.

В десять утра входит мой помощник Дэвид с новой папкой в руках. Я знаю, что там отчет по ее безопасности, и я жду его, как приговора.

— Что по периметру? — спрашиваю я, закрывая папку и откладывая ее в сторону, не могу смотреть на ее фото сейчас.

— Сигнализация так и не установлена, мистер Валент, — отвечает он, кладя папку на стол, он нервничает. — Она игнорирует рекомендации риелтора.

— Это удобно, — замечаю я, наконец поднимая на него взгляд. В моем голосе звучит сталь. — Не нужно взламывать замок. Любой может войти.

— Вы хотите, чтобы мы внедрили кого-то из персонала? — уточняет Дэвид, в его голосе звучит осторожность. Он знает, что предлагает опасное. — Соседку. Уборщицу.

— Нет, пока не нужно, — отвечаю я, закрывая папку. Мысль о чужих глазах на ней невыносима. — Я справлюсь сам. Она моя ответственность.

В одиннадцать приходят двое. Бывший министр и его юрист. Они занимают места напротив моего стола, чувствуя себя неуверенно в этом холодном пространстве, где воздух кажется слишком тяжелым для дыхания. Министр — седой, с осанкой человека, привыкшего к камерам, но сегодня его плечи опущены, а глаза бегают.

— Мы считаем, что утечка ограничена несколькими файлами, — начинает юрист, раскладывая бумаги. У него на лбу проступает пот, я ухмыляюсь про себя. — Достаточно точечной зачистки, и вопрос будет закрыт.

— Вы считаете, — повторяю я, перебивая его, и беру в руки ручку, чтобы постучать ею по столу. Звук отдается как выстрел. — А я считаю, что вы пришли ко мне, потому что ваш бывший помощник уже продал половину архива конкурентам, а вторую — журналистам. Вы не хотите зачистки. Вы хотите, чтобы я сделал вид, что ничего не было.

В комнате повисает тишина. Министр нервно откашливается, поправляя идеально завязанный галстук, но я не даю ему шанса.

— Это неверная интерпретация, мистер Валент, — возражает юрист, вытирая вспотевшие ладони о брюки. — Мы просто хотим предотвратить эскалацию.

— Эскалация — это когда я публикую ваши офшоры на Кайманах, — говорю я, откидываясь на спинку кресла. — А у вас есть пять минут, чтобы объяснить мне реальную картину, или я заканчиваю этот разговор.

Они переглядываются, осознавая, что блеф не прошел. Министр начинает быстро говорить, сбивчиво объясняя ситуацию с помощником, я слушаю их минуту, понимая, что они пытаются меня обмануть. Они не сказали главного — кто именно стоит за утечкой и чего на самом деле требует этот человек. Мне становится скучно от их жалких попыток, теперь у меня есть проблемы важнее, чем их политические трупы.

— Достаточно, — говорю я, поднимая руку, чтобы остановить их поток слов. Они замолкают, как по команде. — Вон.

— Но мы можем предложить лучшие условия... — начинает юрист, но я уже встаю из-за стола, и стул отъезжает с грохотом.

— Я сказал, вон, — повторяю я громче. Мой голос становится металлическим, от которого они бледнеют, как бумага. — Мои люди проводят вас до выхода. Не возвращайтесь. Если увижу еще раз, я передам ваш архив не тем, кто просит деньги. Я передам его тем, кто не торгуется.

Они собирают бумаги дрожащими руками и выходят почти бегом, боясь, что я передумаю и их карьеры закончатся не отставкой, а тюремной камерой. Дверь закрывается, и я снова остаюсь один в тишине, которая давит, как вода на глубине.

Телефон вибрирует на столешнице. Сообщение от Дэвида: «Полный архив министра у нас. Жду решения».

Я смотрю в экран и думаю. Этот человек пришел ко мне за защитой, но попытался меня обмануть. Он думал, что я — просто еще один инструмент, который можно купить и использовать, но он не понял главного. Я не продаю защиту. Я продаю контроль, и теперь его контроль принадлежит мне.

Я набираю короткое сообщение: «Ждем. Пусть попотеет еще неделю. Потом — новые условия».

Я наблюдаю за ней из тени деревьев. Маленькая женщина в черном, бредущая к озеру, в руках термос. Я не прячусь, мы смотрим друг на друга глаза в глаза. Она отворачивается, а я продолжаю смотреть на нее, даже когда она отдаляется. Слежу за каждым ее движением, как она пьет чай, поправляет наушники, смотрит вдаль. До тех пор, пока она не уходит домой. Я подхожу к дому, когда она уже зашла внутрь. Смотрю на окна, в ее спальне появляется тусклый свет свечи. Я проверяю ее дверь, она снова открыта. Маленькая упрямая засранка. Я ухожу, оставив охрану следить за домом, и возвращаюсь домой.

Каждую ночь я прихожу к ней уже почти две недели. Смотрю на окна, как она зажигает свечу. Она почти не спит, либо очень мало. Проникаю к ней в дом и брожу, изучая его, но стараясь не попадаться ей на глаза. Гостинная большая, уютная, но все еще стоят неразобранные коробки. Она до сих пор не разобрала их. В ее доме много пространства, включая второй этаж с четырьмя спальнями и чердак. Я невольно задаюсь вопросом, для чего ей столько места, но выясню это потом.

Кухня немного меньше гостиной, но тоже большая. В холодильнике пусто, но он работает. В морозилке много льда. Шкафчики тоже почти пустые, не считая нескольких бутылок вина, коробок с ромашковым чаем и кофе. Эта маленькая женщина не бережет себя. Заливает пустоту алкоголем и не ест. Меня пробирает злость, я сжимаю кулаки. Вино из дешевых, вероятно, ей плевать, что пить, несмотря на то что она может позволить себе дорогие вина. Я не понимаю, почему у нее на счете столько денег и почему она их не тратит. В других шкафчиках запасы еды для ее питомца почти на год. О нем она заботится лучше, чем о себе.

Я хожу по первому этажу, замечая еще две огромные комнаты и два гостевых туалета. Комнаты пустые, в них много пыли и нет мебели. Весь дом оформлен в светлых, пастельных, бежевых тонах. Она редко включает общий свет, у нее много светильников. Дом всегда открыт, она его не закрывает, хотя замок в рабочем состоянии.

Я ходил пару раз к психиатру, чтобы обсудить ее состояние и то, чем я могу ей помочь. Но я беспомощен, если она не станет бороться сама. Даже несмотря на ее выбор чувствовать боль, ее это уничтожает. Ее крики все еще отдаются эхом в голове, вызывая неприятные мурашки. А опухшее лицо и веки от слез навсегда впечатались в мою память.

Когда она засыпает, я прохожу на второй этаж и изучаю его. Ее спальня самая большая, светлая, в ней четыре окна. Она всегда спит голая. Я злюсь от того, что она так доступна для мира. Голая, с незакрытыми окнами и дверью. Ей настолько плевать, что может произойти? Кто войдет в дверь? Но с этим можно работать, я буду закрывать ее дом и буду приучать ее тому же. Она будет под моим контролем и в безопасности.