- -
- 100%
- +
А после пришла беда. Один из заказчиков Мериба заподозрил неладное, предъявил архитектору претензии в том, что расходы сильно завышены, и подал на него в суд. Богиня истины Маат была неумолима: судья решил, что бумаги содержат приписки, и велел передать дело в ведомство фараона. В последний момент Мериб во всем обвинил Анхора, сказав, тот составлял отчеты без его ведома, а он лишь ставил на них свою подпись. Подобные деяния карались отрубанием руки. Анхор подозревал, что приписки лежат на совести Джедхора, что Мериб обо всем догадался и решил выгородить своего помощника. К счастью, суд не нашел достаточных доказательств вины Анхора, но репутация писца была непоправимо испорчена. В конце концов его сослали в ном Черного быка, в город Эффе. Несчастному пришлось лишиться большей части своего имущества, а главное — надежды на возвращение в город великого Амона. Мериб потерял несколько выгодных заказов, но в целом его положение не пострадало.
Поплатившийся за свою доверчивость Анхор не таил обиды на архитектора — каждый, кто родился под солнцем, живет и спасается, как может! — однако его беспрестанно терзала досада. Пусть его дни скоро начнут клониться к закату, но дети… Старший сын Тимес был способным и прилежным мальчиком, а единственная дочь Тия обещала стать редкой красавицей.
Харуя была права, когда говорила, что ее господин по-прежнему лелеет призрачные надежды на то, что когда-нибудь колесо судьбы покатится в противоположную сторону и, если не ему, то по крайней мере, его потомкам улыбнется удача. Большинству людей нелегко существовать с сознанием того, что их выбросили на обочину жизни, а еще труднее — умирать; особенно тем, кто познал вкус почета и власти, кто ощутил на своей бренной ладони вес золота, которое не разрушается и не тускнеет от времени.
Анхор возвращался домой в сумерках. У писца было много работы, но он не огорчался: если ум и руки человека заняты, ему не грозит голод и горькая слава бездельника. Анхор успел заслужить уважение жителей городка неутомимым трудолюбием и неподкупной честностью; его почтительно приветствовали, приглашали в гости, у него спрашивали совета самые влиятельные и богатые в Эффе люди. В Фивах такое было невозможно, там он навсегда остался бы одним из многих.
По прошествии шести лет воспоминания о столице напоминали сон. Иногда Анхору чудилось, будто он никогда не видел, как величественные треугольники пирамид сверкают под лучами солнца, как играют красками выстроенные вдоль берегов Нила храмы, как зеленеют покрытые мирровыми деревьями террасы, как копошатся напоминающие маленьких черных муравьев рабочие, занятые на строительстве гигантских сооружений, возводимых по прихоти божественного фараона. Анхор смирился со своей участью. При этом ему очень хотелось, чтобы судьба его детей сложилась иначе.
Размышления писца прервал местный ювелир, которого звали Мена. Мужчины остановились и раскланялись, а после Мена смущенно произнес:
— Не хочется об этом говорить, но я должен, ибо слухи разлетаются быстрее, чем выпущенные на волю птицы. Вчера я пришел домой раньше времени и случайно услышал разговор своего старшего сына с его приятелем Хетесом. Ты знаешь этого юношу?
— Он сын лекаря Баты, к которому я часто обращался, — спокойно ответил Анхор.
Мена нервно облизал губы и, собравшись с духом, промолвил:
— Хетес хвалился моему сыну, будто тайно встречается с твоей женщиной, Харуей. Мальчишки думали, что их никто не слышит, поэтому Хетес говорил очень громко, да еще и смеялся. Разумеется, когда он ушел, я призвал сына к ответу. Сначала он отпирался, а после сознался в том, что Хетес часто рассказывает о своих похождениях, причем не только ему. Прости, но я считаю своим долгом предупредить тебя.
Пока ювелир говорил, Анхору казалось, будто ему на голову льют кипящую смолу, а когда Мена закончил, почудилось, будто его выпотрошили живьем. Он купил Харую у ее родителей, но купить любовь женщины невозможно, поэтому Анхор довольствовался покорностью наложницы. Он никогда не думал, что Харуя может выйти из повиновения, отдаться другому мужчине. Писец постарался взять себя в руки.
— А если Хетес лжет?
— Возможно. Но в любом случае нельзя допустить, чтобы сын Баты позорил имя такого уважаемого и известного человека, как ты! — заметил Мена.
— Да, это так, — медленно произнес Анхор, глядя на ювелира невидящим взором. — Скажи, если я предъявлю обвинение Харуе и Хетесу, ты и твой сын выступите свидетелями?
Мена кивнул. На этом они расстались, и Анхор пошел домой не разбирая дороги. Ему случалось сталкиваться с предательством посторонних людей, но он никогда не думал, что самый больной удар может нанести член его семьи! В глубине души он знал, что Хетес говорил правду. В последнее время Харуя была сама не своя, хотя и старалась это скрывать. Анхор вспомнил, как Небет жаловалась на то, что молодая женщина не занимается детьми, что она часто ходит на рынок и чрезмерно увлечена косметикой и нарядами. Тогда он не придал этому значения, поскольку не привык вникать в подобные мелочи. Писец объяснял слова Небет ее ревностью. Вот уже много месяцев Анхор не заглядывал в спальню жены; он проводил ночи только с наложницей, ибо она была красивее и моложе. Однако Харуя все чаще находила предлоги, чтобы уклониться от близости со своим господином. А писца было так много дел, что и он нередко предпочитал сон любовным утехам.
Вернувшись домой, Анхор велел жене подать ужин и медленно жевал, не понимая, что он ест. Небет молча прислуживала мужу; она всегда делала это сама, не доверяя служанкам. Харуи не было видно, и Анхор не стал спрашивать, где она и что делает.
После ужина писец отправился спать, а на следующий день не пошел на службу. Анхор собирался поговорить с Харуей, но судьба изменила его замыслы: в то утро торговец Бата отправил своего сына в дом писца с лекарством, который тот попросил изготовить. Обычно этим делом занимались слуги, но к самым важным и уважаемым людям Бата приходил сам или посылал Хетеса.
Молодой человек как ни в чем не бывало вошел в дом человека, имя которого опозорил и словом, и делом. Солнце стояло высоко над головой — торжественно сияющий, великий, безмолвный бог, способный озарить любой уголок земли, но не могущий осветить глубины человеческой души. Анхор увидел своего тайного оскорбителя с террасы дома и вернулся в комнату, где обычно занимался делами. Там, среди свитков и принадлежностей для письма, предметов, символизирующих нечто вечное и нерушимое, он ощущал себя значительным, уверенным в себе и спокойным. Когда Хетес вошел и поздоровался с хозяином дома, тот долго и пристально смотрел на него, затем произнес ровным тоном:
— Расскажи мне о том, что ты говорил сыну ювелира Мены.
Как богатые богатеют, а бедные беднеют, так с годами умножается честность совестливых людей и убывает стыд наглых и подлых. Хетес чуть заметно отшатнулся, но при этом выражение его лица осталось невозмутимым.
— Я ничего ему не говорил.
— Совсем ничего? Про себя и про… Харую?
— О чем вы? — В голосе юноши было столько неведения, что Анхор невольно усомнился в справедливости своих обвинений.
Писец собрал волю в кулак. Он не заслуживает того, чтобы над ним смеялись сопливый мальчишка и презренная женщина!
— Если ты не знаешь, я позову свою наложницу и спрошу у нее!
В глазах Хетеса промелькнула растерянность. Он знал, что женщина может испугаться и выдать их тайну. Тайну, которую он столь неосмотрительно разболтал своим приятелям! Молодому человеку было некуда отступать, и он продолжал стоять, будто пригвожденный к полу. Его тревожный взгляд скользил от предмета к предмету, при этом упорно избегая хозяина дома. Хетесу нестерпимо хотелось повернуться и убежать, но что это даст? Тем самым он лишь подтвердит справедливость обвинений, которые предъявил ему писец.
Анхор вызвал слугу и велел привести Харую. Наложница вошла, не подозревая о том, зачем ее позвали к господину. Увидев Хетеса, молодая женщина разом побледнела и сникла. Казалось, она вот-вот лишится чувств. Писец не дал ей опомниться.
— Хетес во всем сознался. Теперь твоя очередь!
— Я вовсе не… — начал юноша, но не успел закончить. Харуя упала на колени и с такой силой прижала руки к груди, словно собиралась вырвать собственное сердце.
— Прошу, не казни моего возлюбленного!
Анхор судорожно вздохнул. Он ошибался, думая, что жизнь способна нанести роковой удар только однажды.
— Твоего… возлюбленного?!
Харуя не смотрела на своего господина — ее взгляд, полный любви, страдания и безнадежности, был устремлен на Хетеса. Молодой человек сделал шаг назад и воскликнул:
— Она лжет! Я никогда не был ее любовником!
— Был. Она не лжет, так же, как не лгут Мена и его сын, — твердо произнес Анхор. — Я призову их в свидетели, и тебя отправят в тюрьму.
— Она… она меня соблазнила! Не давала мне прохода, замучила приставаниями! Я… я не хотел! — закричал Хетес.
В глазах писца промелькнула искра презрения. Его наложница смотрела на юношу с горестным изумлением и смертельной мукой.
— Убирайся! — бросил Анхор Хетесу. — И скажи своему отцу, чтобы завтра он был здесь.
Молодого человека как ветром сдуло. Убегая, он даже не взглянул на Харую.
— Ты понимаешь, что натворила?! — прошипел Анхор. — Из-за тебя надо мной смеялись мальчишки! Ступай прочь! Я не хочу тебя видеть! И не вздумай сбежать! Теперь для тебя есть только один выход — могила.
Молодая женщина ничего не ответила. Она поднялась с колен и медленно удалилась, пошатываясь как пьяная, и, по-видимому, плохо соображая, что делает и куда идет. Лицо наложницы напоминало застывшее, лишенное мысли и взора лицо мумии.
Позднее Тия думала о том, что было бы, если б Харуя обратилась за помощью к ней. Наверняка бы поплакала, пожаловалась на предательство Хетеса, сказала, что боится гнева и наказания своего господина. Думала и приходила к одному и тому же выводу: судьба неумолима, все свершилось так, как должно было свершиться. Харуя ничего никому не сказала, потому что ей не мог помочь никто. Никто и ничто, кроме вечного забвения.
Глава десятая
Тия провела день у Эте и вернулась домой только к вечеру. Подруга попросила Тию помочь пересмотреть приданое: мать Эте давно умерла, взрослых родственниц не было. Девушки так увлеклись, перебирая наряды, украшения и ткани, что не заметили, как стемнело. Дочь писца удивилась, что за ней не послали, но не придала этому значения. Отец возвращался поздно, а матери и Харуе, видимо, было не до нее.
Над деревьями, над рекой, над домами, в той вышине, что прекраснее всего на свете, горели светлые и прозрачные, словно капли воды, звезды и сияла похожая на огромный серебряный слиток луна. Тия думала о том, как приятно ощущать шуршание мелких камушков под ногами и слышать шорох листьев над головой. А еще о том, что прежде не слишком тревожило ее душу. Сегодня Эте призналась, что отец выдает ее замуж. Она говорила об этом с волнением, но без радости или горечи и совершенно спокойно относилась к тому, что переговоры о браке велись за ее спиной.
— Что за человек твой жених, как он выглядит? — поинтересовалась Тия.
— Не знаю.
— Как же ты согласилась за него выйти? — удивилась девушка.
Эте пожала плечами.
— Отец считает, что это будет хороший брак.
— Хороший — для кого? Возможно, у твоего отца иное представление о счастье, чем у тебя, — возразила Тия.
— Наши отцы знают, что угодно богам, а боги — что лучше для нас.
Тия смотрела на подругу во все глаза.
— Скажи, Эте, ты когда-нибудь думала… о любви?
На щеках девушки вспыхнул нежный румянец, но ее ответ был полон рассудительности:
— Думала. Любовь подобна золотой песчинке, затерянной в море простого песка. Ее очень трудно найти. Любовь способна погубить человека, особенно женщину, тогда как союз с надежным мужчиной никогда не нанесет ей вреда.
Тия ничего не сказала. Вероятно, так же рассуждали ее мать и еще тысячи женщин. Наверное, они были правы, и, возможно, даже счастливы в таком браке, потому что никогда не воображали себя избранницами судьбы, возлюбленными кого-то великого и прекрасного. Тия научилась преодолевать непреодолимое, возноситься на призрачные вершины, когда играла с Тамитом. Детские стремления подросли вместе с ней, повзрослели вместе с ее душой. Она по-прежнему верила, что на свете нет ничего невозможного, что ей суждена такая любовь, перед силой и красотой которой померкнет все на свете.
Возвращаясь домой, Тия попыталась представить того, кто мог стать ее избранником. Когда она на несколько секунд закрыла глаза, перед ее мысленным взором открылся сад, полный ярких, дивных цветов. Перед ней стоял юноша, едва ли старше ее самой. Он казался таким реальным, что Тие чудилось, будто она может вложить в его ладонь свои пальцы. Он молчал, но его глаза улыбались. Он был одет в тончайший лен, его украшения поражали богатством, а фигуру окружало солнечное сияние, словно он происходил из божественного рода.
Тия не заметила, как очутилась возле своего дома. Она неслышно вошла в сад. Ей захотелось продлить волшебные мгновения приятных раздумий, и она направилась в беседку. Там было темно, стены оплела густая зелень. Виноградные лозы, будто тонкие руки неведомых существ, еле заметно покачивались в сумеречном пространстве. Войдя внутрь, Тия увидела босые ноги — они неподвижно висели в воздухе. Лица человека не было видно — оно исчезало под куполом беседки. На полу валялась огромная тростниковая корзина, из тех, куда обычно складывали собранный виноград.
Девушка медленно отступила назад, и тут ей почудилось, будто неведомая сила сжала ее горло и сковала тело. Тия поняла, что не сможет сдвинуться с места. Она хотела закричать, но язык словно прилип к гортани. Она смотрела на ноги мертвой Харуи до тех пор, пока ее не обнаружили слуги. Полубесчувственную девушку отвели домой, где ею занялась мать: намазала ее виски освежающим маслом, растерла онемелое тело Тии тканью, смоченной в горячей воде, и дала ей сонного питья.
Позднее Тия поняла, что боги не зря не позволили ей увидеть лицо отцовской наложницы после того, что она с собой сотворила. Так говорили домочадцы: «Она сделала это с собой». Никому не приходило в голову, обвинять в случившемся Хетеса или… кого-то еще. Отец Хетеса, явившийся к Анхору на следующее утро, тоже свалил все на Харую, благо та предпочла защите от обвинений вечное молчание.
— Разве ты не знаешь, на что способна развратная женщина, пожелавшая соблазнить юношу?! Прошу, пощади моего сына! — умолял Бата, склоняя перед Анхором поседевшую голову.
— Твой сын — шелудивый пес! — заявил писец. — Если хочешь, чтобы я сохранил ему жизнь, пусть навсегда убирается из города.
Лекарь горестно кивал в ответ. Ему было нечего возразить, ибо в случае прелюбодеяния закон предусматривал для мужчины и женщины одинаково суровое наказание.
Позже Тия узнала, что Хетес покинул Эффе. Она надеялась, что больше никогда не увидит этого человека. Девушка напрасно полагала, что Харуя уже наказана: в тот же день отец собрал семью и сообщил притихшим домочадцам о том, что наложница не будет похоронена как подобает: ее тело сожгут, а прах развеют над водами Нила. Сыновья Харуи были слишком малы, чтобы понимать, что означает сей приговор. Небет сочла решение мужа справедливым. А Тия ужаснулась. Она как будто заглянула в черную бездонную яму. Девушка понимала, что задумал отец. Анхор хотел, чтобы Харуя исчезла без следа, чтобы она никогда узнала, что такое вечная жизнь. Чтобы она не гуляла по Священным полям Загробного мира, а ее ка[1] не имел возможности соединиться с телом! Тия видела изменившееся, потемневшее лицо своего отца и побоялась о чем-либо расспрашивать его. Вместо этого обратилась к матери:
— Почему отец так поступил с Харуей?
Небет поджала губы.
— Это справедливо решение.
— Он не подумал о ее детях!
— Подумал. Анхор сказал, я воспитаю их лучше, чем это могла сделать эта презренная женщина.
У Тии опустились руки.
— Почему ее должны судить живые, ведь она уже умерла! Если Харуя виновна, пусть ее покарают на том свете.
— Твой отец лишил душу Харуи возможности оправдаться на Последнем суде и не сохранил ее тело для вечной жизни, потому что она его опозорила. Когда Анхор взял ее в свой дом, она была нищей, безродной девчонкой! Чем она ему отплатила?
Тие почудилось, будто в тоне и взоре матери сквозит едва скрываемое довольство. Анхор пренебрегал ею и возвышал Харую. Теперь ему пришлось понять, кто был золотом, а кто — медью. Девушка не выдержала и воскликнула:
— Ты радуешься тому, что Харуя умерла?!
— Я не радуюсь, — с достоинством произнесла женщина. — Просто Харуя была неблагодарной и не любила твоего отца.
— А ты, ты его любишь?
— Конечно, — ответила Небет, но Тия видела, что мать не поняла ее вопроса.
«Жена должна любить и почитать мужа. Женщина обязана вести хозяйство, рожать детей. То, чего невозможно записать, не существует», — Тия с детства помнила эти высказывания, но отныне они потеряли для нее прежнее значение.
Любовь невозможно «записать», и никто не в силах объяснить человеку смысл исполнения долга, если его сердце остается пустым. Слова, даже те, что начертаны несмываемой краской, — это просто слова, они не имеют ничего общего с настоящими живыми чувствами.
После того как тело Харуи сожгли и прах был развеян над водами Нила, Тия замкнулась в молчании. Она не пыталась чем-то занять разум и руки и ходила как во сне. Однажды ушла на берег Нила и провела там весь день, глядя на медленно текущие воды священной реки. Ее нашли и привели домой. Она снова отправилась к Нилу, и тогда ее заперли. Кончилось тем, что девушка легла на кровать в своей комнате и отвернулась к стене. Тия не отвечала на вопросы и отказывалась принимать пищу. Анхор не на шутку встревожился: он возлагал на дочь большие надежды и видел ее будущее счастливым и светлым.
Спешно вызванный лекарь посоветовал писцу оставить дочь в покое. Пусть ходит на берег, если ей так нравится. Примеры нарушения священных устоев всегда пагубно сказываются на юных душах, как и прикосновение к тайне смерти. Девушка испытала жестокое потрясение; не стоит ожидать от нее покорности и понимания того, что случилось в семье. Пусть все идет своим чередом. Она молода и со временем неминуемо вернется к прежней жизни.
Получив свободу, Тия продолжала проводить дни на берегу Нила. Она тщетно искала следы присутствия души Харуи и думала о том, что живые способны помочь лишь живым. Мертвым могут помочь только боги. Если сочтут нужным. Если захотят. Если они вообще существуют на свете.
[1] Ка – «первичная душа». Согласно верованиям древних египтян, рождалась одновременно с рождением тела и вновь объединялась с ним в момент смерти; жила в гробнице, питалась подношениями живых.
Глава одиннадцатая
Тия приходила на берег на заре, когда солнце едва начинало вставать, воды Нила напоминали серебряный щит, а купол неба был бледно-голубым. На мелководье спокойно кормились десятки птиц, а воздух был дивно чист и прозрачен. Девушка старалась укрыться от любопытных глаз в густых тростниковых зарослях, но она не могла спрятаться от своих мыслей. Она горевала о Харуе, ее страшила непредсказуемость жизни, угнетало непонимание окружающих. Жизнь течет, как река, независимая, полнокровная; она бурлит и несется вперед, унося частички времени, стирая впечатления о том, что кануло в небытие. Если время превращает в пыль даже камни, что говорить о воспоминаниях! Небет никогда не произносила имя Харуи, даже дети несчастной наложницы все реже вспоминали ее, по крайней мере, вслух. Тия не смела говорить с мальчиками об их матери, ей казалось, она может коснуться чего-то запретного или недоступного их пониманию. Что, если сыновья Харуи спросят, где сейчас их мать, отчего и как она умерла?
Со временем девушке надоело сидеть на одном месте, и она принялась бродить по берегу. Тие нравилось наблюдать за птицами, которые гнездились в зонтиках папируса, за мелкими зверушками, сновавшими в тростниковых зарослях, или юркими рыбами, что плавали в прозрачной воде. Она любила смотреть, как над рекой растворяются остатки утреннего тумана, как в воде отражается яркое солнце. Она наслаждалась ласковым прикосновением ветра, который теребил ее волосы, вдыхала терпкий запах трав. Обостренные чувства Тии откликались на малейшие изменения, происходящие в природе.
Однажды она обнаружила в зарослях папируса легкую лодочку. Лодка не была привязана; похоже, ее просто прибило к берегу. Сама не зная зачем, Тия вошла в воду, освободила челн и вывела его на открытое пространство. Затем забралась в лодку и поплыла, без шеста и весел, повинуясь течению так, как повинуются судьбе. Мимо тянулись живописные берега с небольшими пальмовыми рощами. Мелькали темные деревенские хижины, осененные тенью сикомор, акаций и тамарисков. Вдали виднелись поля, где работали люди, похожие на крохотные черные точки, и безжизненные желтые горы, замыкавшие горизонт. Когда Тия опускала руку в сверкающие прохладные струи, вода ласкала ее, согревая сердце нежностью, какую испытываешь, прикасаясь к чему-то родному и близкому. Быть может, это душа Харуи посылала ей свой безмолвный привет?
Наступил момент, когда дочь писца поняла, что очутилась далеко от знакомого берега, и ей стало страшно. Тия не могла остановить лодку, и ей было нечем править. Спустя какое-то время она заметила на берегу людей, по-видимому, крестьян, и замахала им рукой, а потом закричала, прося о помощи. Они проводили ее изумленными взглядами, но не сдвинулись с места. Вскоре Тия ощутила под ногами сырость и обнаружила, что хлипкое суденышко дало течь. Оно давно прохудилось, и хозяева, которым надоело его латать, без сожаления бросили лодочку. Тия попробовала вычерпывать воду ладонями, но это было бесполезно. Лодка начала тонуть. Девушка давно не плавала и понимала, что едва ли сумеет в одиночку добраться до берега.
Когда Тия очутилась в воде, ей почудилось, что упругие струи, будто гибкие сильные руки, тянут ее на дно. Возможно, то была Харуя, которая не желала оставаться в одиночестве? Она попыталась успокоиться и постаралась плыть. Течение увлекало ее за собой, а одежда мешала двигаться. При мысли о смерти, о погружении на вязкое дно реки у Тии появилось ощущение, будто сердце стремительно падает в бездну. Ей сделалось невыносимо страшно оттого, что она может превратиться в ничто, стать пустотой, чьим-то тускнеющим воспоминанием.
— Отпусти меня, Харуя! Я не хочу… мне еще рано умирать! — хотела воскликнуть девушка, но не смогла выдавить ни слова.
Тия с тоской взглянула на берег и вдруг заметила человека. Он бежал так быстро, словно хотел догнать ветер; она не успевала следить за мельканием его длинных ног. Потом он скрылся в зарослях, а после Тия увидела, как он уверенно выводит из них лодку. Она смотрела, как он правит наперерез течению, и понимала, что нужно продержаться совсем немного. Тия барахталась из последних сил, судорожно хватая губами воздух. Когда спаситель втащил девушку в лодку, она была почти без сознания. Молодой человек осторожно уложил ее на дно челна и с силой оттолкнулся длинным шестом.
Очнувшись, Тия почувствовала легкое покалывание в ногах и руках. Сквозь сомкнутые веки проникал яркий свет. Она открыла глаза. Над ней склонилось чье-то лицо, смутно знакомое, похожее на отражение далекого воспоминания или недавнего сна. Янтарные глаза смотрели в глаза цвета изумруда.
— Тия? — нерешительно произнес он.
Она вздрогнула, еще не до конца поверив в свою догадку.
— Тамит?!
— Да, это я, — ответил юноша и улыбнулся с такой радостью, будто с него внезапно сняли некое давнее и тяжкое проклятие.
— Куда ты исчез? Почему тебя так долго не было? — В слабом голосе Тии звучали мольба и упрек.
Тамит покачал головой.
— Я приезжал в Эффе. Думал тебя найти. Но тот мальчишка, Хетес, сказал, что твой отец вместе с семьей уехал в другой ном.
— И ты ему поверил?!
— К несчастью, да.
Тия глубоко вздохнула и с облегчением произнесла:
— И все-таки мы встретились.