Двойная петля

Глава 4.

Даниил.

Я ждал её в темноте холла. Злился на самого себя: когда я вышел за этой парочкой на улицу, их след уже простыл. Рыжая егоза сбежала. Я даже не знал куда, но прекрасно догадывался зачем.

Едва дождавшись конца вечеринки, я высадил Кристину у её дома. Пустая болтовня моей девушки только разжигала во мне желание что-нибудь сломать. Я рванул домой, чтобы успеть занять позицию.

Я ждал возвращения рыжей, неподвижно сидя в кресле. Часы на стене размеренно отсчитывали секунды моего бешенства. Когда входная дверь тихо скрипнула, я даже не пошевелился.

Аврора вошла, стараясь быть незаметной. Но я видел всё. То, как она поправляет растрепанные рыжие пряди. То, как изумрудная ткань платья помята. И этот запах... запах дождя и чужой близости. Он ударил мне в нос, выжигая остатки самообладания.

Я поднялся с кресла, когда она была уже на середине холла. Свет от уличного фонаря через окно разрезал темноту, падая на её лицо.

— Красивое платье, — мой голос разрезал тишину, как бритва. — Но, кажется, оно повидало сегодня слишком много для одного вечера. Где ты была, сестрёнка?

Она замерла. В её глазах не было привычного испуга. Там было тихое, горькое торжество. Она стояла передо мной, и я видел, как в полумраке на её бледной шее темнеет крошечное пятно. Засос.

Внутри меня что-то рухнуло, освобождая место для ледяной, расчетливой ярости. Я в один шаг преодолел расстояние между нами и схватил её за плечо, разворачивая к свету.

— Ты это сделала, — прошептал я. — Назло мне. С этим щенком.

— Я сделала это, потому что хотела, — она вскинула подбородок. — Я его девушка, Даниил.

Я тихо рассмеялся.

— Девушка? — прижал её к перилам лестницы, втискиваясь всем телом в её пространство. — Ты думаешь, это слово твоя броня? Ты думала, что «испортила» себя для меня?

Я коснулся губами того самого пятна на её шее, чувствуя, как она невольно вздрагивает. Мои руки заскользили по ткани платья, безжалостно сминая его.

— Ты совершила огромную ошибку, Аврора. Теперь мне не нужно играть в благородство. Теперь я не боюсь быть первым, потому что ты сама открыла эту дверь. Тебе понравилось, рыжулька? Его «нежность»?

Я приник к её уху, вдыхая этот гребаный коктейль из запаха дождя, её кожи и чужого пота. Внутри меня всё выжигало каленым железом.

— Иди в душ, — выдохнул я, едва сдерживаясь, чтобы не сжать её горло. — Мой тебе совет: три кожу сильнее. Потому что когда я зайду к тебе через десять минут, я не хочу чувствовать на тебе ни капли его запаха...

Она дернулась так резко, словно её ударило током. Её ладони с силой уперлись мне в грудь, отталкивая. В её глазах, обычно полных пришибленного страха, сейчас полыхало что-то дикое. Алкоголь, который она хлестала из фляжки этого придурка, наконец-то развязал ей язык.

— Да что ты хочешь от меня, Даниил?! — её крик сорвался на хрип и эхом ударился о мраморные своды холла. Она задыхалась от собственной дерзости. — Что тебе нужно?! У тебя есть Кристина! Ты целуешь её на глазах у всех, ты спишь с ней, ты живешь своей жизнью! Так почему ты не можешь оставить в покое мою?!

Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, которую я сам обычно диктовал. Её палец ткнулся мне в грудь, прямо над сердцем, которое сейчас колотилось медленными, тяжелыми ударами.

— Отстань от меня! Я тебе не вещь, не твоя собачонка и не твоя чертова «сестренка»! У меня есть парень. Я сама выбрала, с кем мне быть и кому отдаваться. Слышишь? Сама!

Я медленно опустил взгляд на её маленькую, дрожащую руку, которая только что была в распоряжении другого. Фраза «кому отдаваться» полоснула по мозгам. Она выплевывала эти слова мне в лицо, словно яд.

— А ты для меня просто пустое место! — продолжала она, захлебываясь истерикой.

Аврора замерла, тяжело дыша и глядя на меня снизу вверх. Она, видимо, ждала, что я взорвусь, начну орать, сорвусь на её девичьи истерики. Но я только медленно наклонил голову вбок.

Я чувствовал, как моё лицо превращается в неподвижную маску. Гнев никуда не ушел, он просто кристаллизовался, превращаясь в чистую, ледяную волю. Её крик был для меня не более чем шумом ветра. Она думала, что этот бунт делает её независимой, но она не понимала главного: чем сильнее она брыкается, тем глубже я вгоняю крюк под ребра.

Я не шевелился. Я просто смотрел на неё, пока её храбрость, подогретая алкоголем, не начала медленно стекать в пятки под тяжестью моего взгляда. В этой тишине мой взгляд стал осязаемым. Я видел, как она начала сглатывать, как задрожала её нижняя губа.

— Ты закончила? — мой голос прозвучал почти шепотом.

Я перехватил её палец, всё еще упирающийся в мою рубашку, и медленно, с усилием, отвел её руку вниз.

— Ты назвала меня «пустым местом», Аврора? — я наклонился к её лицу так близко, что наши дыхания смешались. — Ошибаешься. Пустое место — это то, что осталось от твоей прежней жизни. А я — это всё, что у тебя есть теперь. Стены этого дома, еда, которую ты ешь, и воздух, которым ты дышишь. Всё это принадлежит мне и моему отцу. И ты в том числе.

Я сделал шаг к ней, окончательно лишая её личного пространства.

— Твое «сама» закончилось в ту секунду, когда ты переступила порог этого дома. Можешь считать себя чьей угодно «девушкой»... но прямо сейчас ты пойдешь наверх.

Я скользнул взглядом по её припухшим губам и помятому изумрудному шелку.

— У тебя есть десять минут, чтобы вытравить из себя этот вечер. Если, когда я зайду, от тебя всё еще будет пахнуть этим ничтожеством... я выжгу его запах с твоей кожи сам. Беги. Пока я еще даю тебе фору.

***

Аврора.

Я не стала ничего отвечать. Развернулась и бросилась вверх по лестнице, чувствуя, как его глаза буквально жгут мне лопатки. В комнате я не зажигала свет. Дрожащими руками сорвала с себя изумрудное платье. Оно теперь казалось мне грязным, запятнанным его словами.

Я залезла в душ, включив ледяную воду, надеясь, что она приведет меня в чувство. Я терла шею мочалкой до тех пор, пока кожа не начала гореть.

Но вдруг послышался тихий щелчок замка. Я замерла, прижавшись спиной к кафелю. Сквозь шум воды и матовое стекло кабины я увидела темный силуэт. Даня не стал ждать. Он вошел в мою ванную с тем же спокойствием, с каким заходит в свою спальню.

Я перестала дышать, когда дверь душевой кабины с тихим скрежетом отъехала в сторону. В первую секунду мозг отказался верить, что он действительно здесь, в моей ванной. Даниил зашёл в комнату через дверь, которую я заперла на ключ.

— Убирайся! — мой голос сорвался на визг.

Я инстинктивно прижала руки к груди, пытаясь сжаться, стать меньше, скрыться от его невыносимого, тяжелого взгляда. Вода продолжала шуметь, заливая лицо, но я видела его черный, неподвижный как скала, силуэт.

— Уйди! Ты не имеешь права! — я попыталась задвинуть стеклянную дверь обратно, но Даня просто перехватил её край. Одним движением, без видимых усилий, он заставил её остаться открытой.

— Право? Ты всё еще хочешь поговорить о своих правах, Аврора?

Я замахнулась, чтобы плеснуть ему водой в лицо или ударить, я сама не знала, что делаю. Но он перехватил мою мокрую руку за запястье. Его ладонь была горячей, сухой и твердой, как капкан.

— Пусти! — я начала брыкаться, пытаясь вырваться, скользя босыми ногами по мокрому поддону. — Ты сумасшедший! Уходи к своей Кристине! Не смей на меня смотреть!

— Перестань, — его голос был тихим, но в нем прозвучал такой металл, что я невольно замерла.

Он не кричал. Он просто смотрел на меня, и в этом взгляде я не видела похоти. Там была холодная ярость собственника, обнаружившего на своей вещи чужую грязь. Даниил протянул свободную руку и, проигнорировав мои попытки оттолкнуть его, выключил воду.

Тишина ударила по ушам. Слышно было только моё прерывистое дыхание.

— Брыкаться надо было там, — процедил он, кивнув в сторону окна, за которым скрылась ночь. — В том паршивом месте, где ты решила поиграть во взрослую жизнь. Что же ты тогда не кричала «не смей»? Что же ты тогда не вспоминала о приличиях?

— Это не твоё дело! — я всхлипнула, всё еще пытаясь прикрыться свободной рукой. — Я его люблю! Слышишь? А тебя я ненавижу!

Даня резко притянул меня к себе за захваченную руку, заставляя прижаться к его груди. Холод моих мокрых волос и сухая ткань его рубашки столкнулись.

— Любишь? — он усмехнулся мне прямо в губы. Его глаза были совсем темными. — Завтра ты забудешь, как его зовут. А сегодня ты выйдешь отсюда, наденешь то платье, которое я выбрал, и спустишься ко мне.

Он взял висевшее рядом полотенце и накинул мне на плечи, резко дернув на себя, словно затягивая петлю.

— И если ты еще раз заикнешься о любви к этому ничтожеству... я сделаю так, что он сам от тебя откажется. Поверь, у каждого «героя» есть цена. И я её заплачу, просто чтобы посмотреть на твоё лицо.

***

Даниил.

Она пыталась драться. Маленькая, мокрая, с рыжими волосами, облепившими плечи, как спутанные нити шелка. Её крики о «любви» к этому мальчику должны были меня задеть, но вызвали лишь кривую усмешку. Любовь? После трех дней знакомства? Глупая девочка начиталась романов и решила, что пара поцелуев это судьба. Она просто отчаянно искала повод сбежать, не понимая, что сама прыгнула в пасть к лисе, пытаясь спрятаться от волка.

Я смотрел на неё, и внутри меня всё напряглось, как струна. Когда я отодвинул этот стеклянный барьер и увидел её … обнаженную, беззащитную, с кожей, покрытой каплями воды, мерцающими в свете ламп… у меня буквально пересохло в горле. Черт, она была идеальна. Каждая линия, каждый изгиб: всё в ней взывало к тому, чтобы я перестал прикидываться её «сводным братом» и взял то, что причитается мне по праву владения этим домом.

В голове на секунду вспыхнула мысль: «Зачем ждать?». Она здесь, она напугана, её воля раздавлена. Я мог бы закончить этот вечер прямо здесь, на холодном кафеле, и выжечь память о Денисе самым первобытным способом. Но я подавил этот импульс. Слишком просто. Слишком быстро.

Мне нравилось это состояние — эта древняя игра в кошки-мышки, где охотник упивается каждым судорожным движением своей жертвы. Мне хотелось подогревать её страх, смешивать его с её же пробудившимся ужасом, заставлять её саму сомневаться в своей «любви». Я хотел, чтобы она знала: я вижу её насквозь. Вижу, как она дрожит не только от холода, но и от моего присутствия, и как эта дрожь против её воли превращается во что-то другое.

— Любишь? — повторил я, глядя, как её зрачки расширяются, заполняя всю радужку. — Ты даже не знаешь значения этого слова, Аврора.

Я намеренно грубо обернул её полотенцем, чувствуя под пальцами жар её тела. Мне доставляло почти физическое удовольствие видеть, как она пытается прикрыться, как она бессильна против моей силы.

— У тебя есть пять минут, Аврора, — я отпустил её, чувствуя, как на ладонях осталось ощущение её влажной кожи. — Надень черное. Оно больше подходит для траура по твоей «свободе».

Я вышел из ванной, плотно закрыв дверь.

***

Я сидел в массивном кожаном кресле отца. В кабинете пахло дорогим табаком и коньяком: запахами власти, к которой я привыкал с детства. Отец любил говорить, что Громовы не просят, они берут. И сегодня я собирался следовать этому правилу до конца.

Когда дверь открылась, я невольно задержал дыхание.

Она вошла. Моя маленькая, колючая Аврора. Она надела то самое черное платье, о котором я говорил. Тонкое черное кружево облепляло её плечи и талию так вызывающе, что у меня потемнело в глазах. Она выглядела как падший ангел: влажные волосы, покрасневшие глаза и эта гордая, почти сломленная осанка. Она пришла, потому что знала — в этом доме нет места, где я бы её не достал.

Я медленно поднялся. На столе лежал бархатный футляр.

— Подойди ближе, — мой голос был тихим, но я видел, как она вздрогнула.

Аврора сделала несколько шагов, остановившись у самого края стола. Между нами было всего полметра, но я чувствовал исходящий от неё жар.

— Сегодня тебе исполнилось девятнадцать, — я открыл футляр. На черном ложе сверкала золотая змея. — Теперь ты не просто «воспитанница» моего отца, ты часть этой семьи. А семья носит знаки отличия.

Я взял чокер-змею и обошел стол. Аврора попыталась отступить, но я положил руку ей на талию, притягивая к себе. Она была такой мягкой, такой цельной. Никаких торчащих ключиц или острых локтей, только плавные, манящие линии, которые хотелось обводить пальцами до бесконечности. Она не была худой, но в каждом её изгибе сквозило совершенство. Она была... правильной. Рядом с ней все эти угловатые красотки казались просто дешевыми набросками.

— Не дергайся, — прошептал я ей в самое ухо. — Это мой личный подарок. Золото за молчание и за покорность.

Я застегнул холодный замок на её шее. Змея плотно обхватила её горло, прямо над тем самым пятном, которое оставил её щегол. Мои пальцы задержались на её пульсирующей вене.

— А теперь про главного гостя нашего праздника, — я взял со стола её телефон. Я прихватил его из спальни ещё тогда, когда оставил её одну в ванной приходить в себя, развернул его экраном к ней. — Твой Денис...

Я сделал паузу, наслаждаясь тем, как она замерла, почти перестав дышать.

— Ты ведь не думала, что я оставлю без внимания его сегодняшнюю храбрость? Парнишка решил, что он герой романа, спасающий принцессу из замка людоеда. Но он забыл, что в реальном мире герои ломаются первыми.

Я разблокировал экран её телефона. Пять пропущенных от контакта «Денис». Он беспокоился. Он ждал подтверждения своей маленькой победы.

— Смотри на него, Аврора, — я поднес телефон ближе к её лицу, заставляя её вглядываться в светящийся экран. Там, на карточке контакта, светилось его фото: типичное, яркое, сделанное где-то на солнце. — Обычный парень. Хорошие оценки, планы на будущее, любящие родители, которые в лепешку расшибаются, чтобы оплатить ему этот Лицей. Его жизнь — это карточный домик. И угадай, у кого в руках вентилятор?

Я почувствовал, как её пальцы впились в край стола. Она начала понимать, к чему я клоню.

— Что ты хочешь сделать? — её голос был едва слышным шелестом.

— Я? Ничего, — усмехнулся, касаясь губами её виска, вдыхая аромат её чистой кожи, которую она так усердно оттирала в душе. — Всё сделаешь ты. Сейчас ты напишешь ему, что вечер был ошибкой. Что алкоголь ударил в голову, и ты перепутала жалость к нему с чем-то другим. Напиши, что тебе противно вспоминать его прикосновения.

— Нет... — она попыталась вырваться, но я только крепче сжал её талию, вжимаясь своим телом в её спину. Золотая змея на её шее блеснула в свете лампы, словно предостерегая.

— Выбирай, Аврора. Один твой текст и он продолжит жить своей скучной, безопасной жизнью. Откажешься, и завтра его отец вылетит с работы с таким волчьим билетом, что не устроится даже дворником. А самого Дениса найдут за гаражами с парой сломанных ребер и пакетиком чего-то незаконного в кармане. Ты ведь знаешь, я не шучу.

Я вложил телефон в её дрожащую руку и обхватил её ладонь своей, направляя пальцы.

— Пиши. Сделай ему больно сейчас, чтобы спасти его завтра. Это и есть твоя взрослая жизнь, рыжулька. Жертвуй малым, чтобы не потерять всё.

Я чувствовал, как её бьет крупная дрожь. Одна горячая слеза упала на мой палец. Она медленно, буква за буквой, начала набирать приговор их «любви». Я стоял за её спиной, как тень, как судья, чувствуя дикое, первобытное удовлетворение.

Когда она нажала «отправить», я забрал у неё телефон и бросил его на стол. Он глухо стукнул о дерево, поставив точку в её маленьком восстании.

— Умница, — прошептал я, разворачивая её к себе. Её лицо было белым, как мел, а глаза огромными и полными тихой ненависти. — Теперь ты чиста. Никаких привязанностей, никаких героев. Только этот дом и я.

Я подцепил пальцем золотой чокер, чуть натягивая его вверх, заставляя её встать на цыпочки и смотреть мне прямо в глаза.

— С днем рождения, Аврора. Теперь ты по-настоящему одна из нас.

Я медленно наклонился, вдыхая её запах. Теперь, когда она написала то сообщение, она была чиста. Свободна от того щенка, но заперта в моей клетке. Я коснулся её губ своими. Сначала почти невесомо, пробуя на вкус её отчаяние. Она не ответила. Не оттолкнула, но и не поддалась. Аврора просто замерла, глядя в пустоту остекленевшими глазами. Эта её безжизненность ударила по моему самолюбию.

— Не хочешь играть по-хорошему? — прошептал я ей в губы, чувствуя, как внутри закипает темная, густая ярость.

Я схватил её за плечи и одним резким движением впечатал в стену рядом с книжным шкафом. Картины в тяжелых рамах вздрогнули. Аврора охнула, когда её затылок соприкоснулся с твердой поверхностью, но взгляд остался таким же пустым.

— Смотри на меня, — процедил я.

Я положил ладонь ей на горло. Мои пальцы легли прямо поверх золотой змеи. Металл был холодным, а кожа под ним пылающей. Я не сжимал до боли, но давил ровно настолько, чтобы она почувствовала: её дыхание теперь тоже принадлежит мне. Чтобы она поняла, что я могу перекрыть ей кислород так же легко, как могу перекрыть жизнь её ненаглядному Денису.

— Ты думаешь, если ты превратишься в лед, я отступлю? — я надавил чуть сильнее, заставляя её поднять подбородок выше. Золотой чокер впился в её кожу. — Ошибаешься. Я заставлю тебя чувствовать. Ненависть, боль, страх — мне плевать. Но ты не будешь стоять в моем присутствии с таким лицом, будто ты уже мертва.